Жизнь и удивительные приключения Больгена

— Олег, стой! — кричит, — Сто лет не виделись, сейчас подзаработаю — и в бар побежим! Подожди тут, чтобы меня никакая шпана не обобрала. Ты в форме, они при тебе не посмеют.

Сын священника — и в бар. Не нам судить, да и повидать старого друга — всегда бальзам на душу. Стою рядом с ним, как часовой, а Витька выводит свои мелодии — то чардаш, то симфонию какую-то, то что-то свое, душевное. Люди бегут, толпа шумит, но на секунду останавливаются: музыка трогает за самое живое, что ни говори.

Милиция попыталась было постращать, потребовать, так сказать, оплату за место у кормушки — но мы вежливые, отговорились. Бах Бахом, а языки у нас деревенские, привыкшие «дела решать».

Набрал Витек денег, мы — в кафешку. И на следующий день. И так протекала вся стажировка. А потом Витька вдруг предлагает:

— А давай рванем домой? Хоть на один день!

— Давай. Да денег нет почти.

— Фигня. Доедем.

И ведь правда — доехали. Не сразу, да с приключениями.

Первый перегон: Москва — Владимир. Сели мы в вагон. Народу — тьма, все молчат, смотрят в стекло, будто жизнь их давно не радует, да и погода соответствующая. И тут Витька достает скрипку, подносит ее к плечу — и как заиграет!

Не просто музыку — душу свою из струн выпиликивал. Вагон, который минуту назад был серым и тихим, будто распахнулся навстречу нотам. Люди повернули головы, заулыбались, зааплодировали.

Футляр, как назло, стоит открытый — народ давай деньги кидать. А я стою в форме и краснею кумачом. Что ж это такое — курсант сидит, как шляпер какой в Одессе?

— Витька, заканчивай! — шепчу.

— Да ладно тебе, щас…Товарищи! Я играю для вас бесплатно. Спасибо всем за внимание!

Народ заулыбался еще шире, и дальше мы ехали, всем вагоном дружно разгадывая кроссворд. Как дедки на скамейке в парке: один кричит букву, другой спорит, третий держит газету, четвертый записывает ответ. Возник какой-то человеческий уют, хотя мы все были случайными попутчиками, вовсе не друзьями, которые через несколько минут разойдутся по своим делам, снова погруженные в неутешительные мысли.

Часов двенадцать добирались до Семенова. До того весело, будто и не поезд это был, а маленькое приключение, что и через годы вспоминается с теплотой.

С тех пор я многое видел: и войну, и смерть, и фронтовое братство. Но тот эпизод научил одной простой вещи: человек греет человека своим добром и теплым отношением. Витька бы добавил: «и музыкой».

Пока мы можем улыбаться незнакомцу в вагоне, играть на скрипке просто так, не для денег, делить последний рубль на чай — значит, мы еще люди. И может быть, именно такие маленькие добрые моменты и собирают нас в единый народ — живой, терпеливый, упрямый. И сильными нас делает вовсе не оружие.

Как урны нам увольнение устроили

Подростковые амбиции и игры «на слабо» пережили все дети и все родители. Сейчас уже думаю — насколько мы были дурные, что не думали о последствиях.

Было нам примерно по тринадцать, когда случился спор: «Слабо залезть на сосну и сорвать последнюю ветку? Даю 25 рублей». Для нас в те годы это были огромные деньги! Мы и бумажку-то такую только раз в месяц с получки у отца в руках видали. Дело верное, можно родителям похвастаться и лепту свою в семейный бюджет внести — и я полез.

Ствол тонкий, верхушка качается, ветки — как удочки, держатся еле-еле. Поднимешься — и все пространство начинает колыхаться прямо под тобой — красота с вершины мира неописуемая, да вот только мысли непраздничные: если упаду — не то что деньги не получу, но и кости собирать некому будет.

Тем не менее дотянулся, отломил веточку, спустился и с гордостью предъявил добычу. Спорщик отошел в сторону, молчал, не хотел платить — и тут вступились старшие ребята: слово дано — слово держится, не по-пацански это — назад сдавать. Где он взял те деньги — теперь уже никто не знает, однако расплатился со мной. Радости было — не унести всемером! Но коленки еще долго потрясывались, а голова кружилась от понимания, что глупость и дурацкий спор могли привести к трагедии.

Стало это мне уроком? Не в этой жизни. «Блажил» я еще долго, слава богу — всегда успешно.

В курсантские годы увольнение считалось почти праздником. Не так, чтобы полноценный отпуск, — нет, нам такого счастья не давали, — но вырваться на два-три часа на почту или в магазин уже было великим делом. Местных ребят иногда отпускали до утра: родители «забирали и возвращали на место» в положенный срок. А мы, иногородние, жили казармой, режимом, строем. Куда особенно пойдешь, если ночью надо быть на месте?

Как-то командир построил нас рядком и озвучил задачу:

— Нужны две урны. Поставим перед казармами, чтобы ни одна бумажка или окурок на траве не валялись. Найдите, где хотите.

Мы с Толиком, два идиота, кивнули, вызвались задание выполнить. Как-никак почти сутки увольнительной.

— Где возьмете? — спросил командир.

— Найдем, — отчеканили мы с такой уверенностью, будто урны сами собирались к нам в руки прыгать.

Командир махнул рукой:

— Валяйте, только чтоб к утру стояли как штык на построении.

Окрыленные увольнением, понеслись к Толяну домой. Родители его встретили нас тепло, накормили-напоили по-домашнему, отпустили гулять восвояси. Мы толком даже не знали, куда себя деть: столько непривычной свободы оказалось вокруг! Да только эти урны повисли дамокловым мечом над головой.

— Утро вечера мудренее, — решил Толян и лег спать беззаботный, а я всю ночь крутился и думал: где же мы их возьмем, и главное, — зачем мы вообще в это ввязались. Но сам себе быстро ответил: так хотелось в увал, что аж зубы сводило.

С вечера съездили в парк, а там урн — просто завались. Завались-то завались, да они вделаны в асфальт так, что никакими тракторами не достанешь. Постояли, макушку почесали, а толку ноль. Что делать — ума не приложим.

Наутро встали пораньше, пока Толькины родители спали. Вышли покурить на балкон. Глядь, а у подъездов дома красуются расписные свежеустановленные урны. Бери — не хочу. Тут мы и смекнули, как все провернуть. Дураки молодые, что с нас взять.

Вызвали такси — старую «Волгу».

— К какому подъезду? — спрашивает таксист.

Мы переглянулись.

— Вон туда, к тому дому отъедьте, пожалуйста. И багажник откройте.

Таксист пожал плечами и поехал дальше, к соседнему подъезду. В это время две бетонные урны, стоявшие как часовые в утренней мгле, встретились с судьбой. Мы как могли изображали важность, но стоило схватить за края урну — не бетонную, но тяжеленную, с мусором, — как все стало ясно. Мы прыснули от смеха, но упорно потащили урну в такси.

Таксист как увидел, вытаращил глаза:

— Вы что делаете, придурки?

— Давай-давай, поехали! — выдавили мы, из последних сил поднимая урны в багажник. Он, видно, пожалел нас или понял, что поздно отказываться: тронулся, шлифуя по асфальту.

По дороге таксист только качал головой.

— Знал бы, не поехал бы с вами.

Мы же сидели как два героя с «бетонными трофеями». Привезли в часть, поставили. Командир вышел, посмотрел, почесал затылок:

— Вы где такое нашли?

Мы молчали. Он вздохнул, кажется, даже улыбнулся краешком губ.

— Больше вас никуда не отпущу, куски придурков. Видно же, что стырили. Ладно, оставляйте. Все равно на место уже не вернешь. Два наряда вне очереди.

И ушел.

А добротные урны так и стояли с тех пор перед казармой. И каждый раз, когда мы мимо проходили, хихикали про себя. Мальчишки очень долго не взрослеют, надо это принять и простить.

Ведьма

Хотите — верьте, хотите — нет. Я не святой и не пособник дьявола, воспитан в советской семье и с малолетства впитал установку про материальность мира, но эта история случилась со мной и ни с кем другим. До того дня я смеялся над разговорами про сглаз, ведьм и прочую мистику. Казалось, все это придумали слабые люди, чтобы оправдывать свои неудачи и списывать неуспехи на существ из третьего измерения. А потом я понял, что лучше бы я продолжал не верить…

Возвращался я из отпуска в училище в середине февраля — зима лютейшая: снег по колено, мороз щиплет уши, а дыхание тут же кристаллами оседает на воротнике. Мать, как обычно, сунула мне сумки с банками и закрутками: «Чтобы не голодал там со своим Олегом». Олег — мой сосед по комнате, да и друг вроде бы, хотя с ним все всегда было, скажем, сложно.

Еду в поезде, злюсь. Телеграмма от него пришла: «Встречай, брат, меня отчисляют за пьянку». Я, как мог, прикрывал его весь прошлый год, чтобы не выгнали из училища, и вот, пожалуйста. Сам на грани, а теперь еще и это.

Сумки тяжелые, ручки врезаются в пальцы. До квартиры добираться еще час с пересадками, ползу еле-еле, злой как собака. Стучу в дверь — тишина. Куда опять делся этот человек-приключение? Иду ко второй хозяйке квартиры за ключами. Та встречает меня криком:

— Все, Олег, разбирайся со своим дружком. Сдам вас к чертовой матери другой хозяйке, надоели ваши пьянки!

— Меня и дома-то не было. Я стучу, там никто не открывает.

— Да они там, сто процентов. Спят, наверное, алкаши поганые.

Возвращаюсь. Дверь открывает какое-то «тело» и спрашивает, кто я. По глазам и поведению видно — пьяный в дрова, глаза стеклянные, руки трясутся, ноль реакции на меня. Не здороваясь, я зарядил ему в лицо. Он хлопнулся на пол, утих, а я захожу в комнату — и обомлел.