Жизнь и удивительные приключения Больгена

Жизнь и удивительные приключения Больгена

Большаков О., 2026

"Рукописи сгорели",2026

Я за добро, добро победит

Крылья ангела

После «передка» меня перевели не в тыл, а на «середину» — между тылом и первой линией. Назначили командиром взвода подвоза: возить боеприпасы и еду ребятам. В наличии у меня было восемь пацанов, два «Урала», одна БМП и пара блиндажей-складов. Работа, с одной стороны, рутинная: туда-сюда ездить, патроны, тушенку, воду возить, с другой — канистру адреналина в крови не расплескать бы.

Один случай запомнился особенно.

Ребята только вернулись с «передка», уставшие, напряженные. Я сварил им суп из консервов — простой, но горячий; аромат стоял по блиндажу такой, что хотелось никуда никогда больше не ехать, расслабиться хоть на десять минут и наслаждаться редкой в нашей «полосе» тишиной. Сидим, едим, готовимся спать. Вдруг по рации командир подает срочную задачу: «Нужны боеприпасы на передок, наступ, срочно!»

Пацаны и так вымотались, завтра рано вставать, новая задача. Чтобы их не гонять, решил ехать сам, вызвался еще Дед — водитель, крепкий мужик, с глазами ястреба и отвагой беркута. Третьим не лишним берем начальника склада с позывным Шмон, садимся в «Урал». Полночь, мнимая тишина, небо синее, словно кто-то чернила разлил да крошки вафельные разбросал — не небо, покрывало. Поле уже подернулось настом, луна светит прожектором, изо рта вырываются клубы пара — все видно впереди на километр. Как поедем? Одному Богу известно.

Выезжаем с лесополки. Поле открытое, мы со своим стареньким, урчащим как стадо бизонов, «Уралом» без РЭБов, защиты, едем на свой страх и риск по колдобинам. Снег скрипит, мотор тарахтит, вибрация от машины пробирает до позвоночника. Каждая кочка отдается в почках. Один на один с опасностью под зорким взглядом луны.

И тут — вспышка! Бахнуло так, что стекла посыпались, а мы на секунду оглохли и потеряли ориентиры. Первая мысль, как пришел в себя: «Мина? Откуда тут?» Оказалось — дрон. Лобовое стекло в паутине, дед рулит, словно ничего не случилось, а у меня сердце колотится как бешеное. Ору, чтобы перекричать мотор:

— Дед, газу!!!

Рация пляшет в руках, но докладываю: «Попали под удар!» Командир в ответку: «Разворачивайся!» Но развернуться на открытом поле при луне и в такой тряске — верная смерть всем троим и машине, да и ребятам надо довезти боекомплекты кровь из носу.

Вижу — откуда ни возьмись второй дрон разворачивается прямо на нас. Машину трясет, дыхание снова перехватывает. Дед зигзагами кидается по полю, дрон не может поймать цель. Кричит нам, на полном ходу играя в пятнашки:

— Прыгай, пацаны, в кусты!

— Куда тут прыгать, голое поле вокруг!

— Все погибнем, если останемся. Прыгайте, еб вашу мать!

Смотрю — жалкий куст тонких веток, но укрыться для стрельбы можно. Решаемся: на счет «три» — вон из «Урала».

Дед резко по тормозам, дверь открыта, меня выкидывает из кабины. Автомат падает в жалкий сугроб, рация улетает в сторону, сам падаю кубарем в снег. Лежу, дыхание сбилось, снег подо мной начинает быстро таять — идеальная мишень для теплонаведения. Шмон через меня перепрыгивает и мчит в кусты.

Осторожно поднимаю голову — дрон прямо надо мной висит, мотор гудит, винты вращаются. В мгновение ока выделяется пот и холодной, как рука смерти, струйкой катится за шиворот. Накрываю голову руками, мысли бешено скачут: «Все, сейчас конец. Хоть бы голову не разнесло по полю, и на том спасибо…»

И вдруг — тишина. Все словно замерло, заморозилось в одном мгновении, остановился кадр из кино моей жизни. Не вижу, а скорее шестым чувством ощущаю, что сверху меня будто кто-то крыльями накрыл. Взрыва нет. Дрон зависает, мечется, но не атакует. Словно я попал в замедленную съемку и все предметы и явления вокруг еле шевелятся: ночь отсчитывает минуты, свет луны струится медленно, металлический запах «Урала» едва касается ноздрей, лопасти трещат, пропуская такт. И только моя тихая молитва звучит саундтреком и эхом отражается от спасительных крыльев.

Внезапно дрон рванул за машиной. Деревня впереди — пустая, только остовы домов да обгоревшие деревья. Очухиваюсь, встаю, кричу Шмону бежать и устремляюсь за «Уралом»: его, удаляющегося, едва видно.

Прогремел второй взрыв. Думаю, хана Деду. Но машина мчится вперед под смертельный шелест дрона. Бегу за «Уралом», рация разрывается от криков «доложи обстановку!», как будто мне есть время докладывать. Пытаюсь вызвать Деда — тишина.

Слева с жужжанием проносится третий дрон. Без надежды быть услышанным, ору в рацию: «Дед, слева!» — и мчу по полю вдогонку за машиной. В этот момент третий удар — земля содрогается, снег вперемежку с землей взлетает клубами.

Подбегаю, боюсь обнаружить развороченный взрывом труп Деда. А он стоит, курит как ни в чем не бывало, машина раскурочена, стекол нет, но цела. Все живы, и это повод пока выдохнуть и продолжить выполнение задачи.

— Ну что, командир, едем дальше?

— А какие варианты?

— На подножку вставайте, глядишь, доедем.

Добрались до «передка», разгрузились, попили кофе, покурили, пошутили по-черному. Ребята уже наслышаны про наши приключения, хлопают по плечу, желают доехать с миром. А нам и правда пора было возвращаться: снова прыгаем на подножки, мчим по той же дороге, по-прежнему на пике адреналина.

В ту ночь я впервые за долгое время вспомнил о Боге. Лежал на поле, на ладонях у смерти и выжил. Может, привиделось, может, нет, но от дрона меня укрыли крылья белого ангела. Такого, как описывают в книжках про войну. Надо же, никогда не думал, что и мне придется с ним познакомиться.

А утром на крыше кабины увидели вмятину — аккурат в форме банки пива. Удар был, но, видимо, не сработал, снаряд отскочил и сохранил нам жизни.

Спасибо ангелу, я остался жив, чтобы написать эти строки — удивительные приключения Больгена. Больген — это я, Олег Большаков, автор всего, что вы прочитаете дальше.

Как я появился на свет

Двадцать шестое декабря. Небольшой городок Семенов в Нижегородской области. Минус сорок пять. Мороз такой, что деревья трещали — по ночам было слышно, как у избы бревно хрустит, словно кто-то вырвался из сказки и ходит за воротами, пугает ребятню. В этот день мать меня и родила — семимесячным. Маленький, синий, ни волос, ни ногтей — больше походил на недопаренного цыпленка, чем на человека.

Привезли кое-как домой. За городом зима суровее: дороги заметены, электричество моргает, и потому печь — центр вселенной. Кулек развернули, и старшая сестра недоверчиво заглянула в пеленки:

— Мам, а это кто?

И действительно, кто? Комочек, да и только.

Чтобы не замерз, положили меня на печь в коробку из-под игрушек, набитую ватой. Тогда ведь так и жили: что под рукой — то и в деле, без всяких приспособлений из «Детского мира». Смешно, а по сути — мой первый «инкубатор» в добротном деревянном доме, который дед срубил сам.

Дед подошел — серьезный, морской волк, воевал еще на флоте в Великую Отечественную. Настоящий командир даже в мирной жизни. Говорит:

— Ну что, как назовете?

Отец сразу:

— Димкой давай.

А дед, бурча себе под нос, свернул цигарку и как отрезал:

— Димкой назовете — сами кочегарку топите, я не стану. Замерзнет к чертовой матери!

Почему так? Да потому что в деревне, где родился дед, жил Дима-дурачок. И он категорически не хотел каждый день глядеть на внука и думать: а не дебил ли часом под боком растет? Имя выбирали, чтобы не по святцам и не по желанию, а по деревенской логике: не сглазить, не накликать беду на маленького человечка.

Так появился на свет я, Олег Большаков, Больген, подполковник Российской Армии и ваш покорный слуга.

Как ни странно, я выкарабкался и рос крепким: то ли печка помогла, то ли материнская любовь и дедовы присказки. Мать потом говорила: «Ты у меня вообще не болел! Читать начал рано, говорить тоже, стихи тараторил — похлеще Маяковского!» Только вот в садик вести меня боялась, потому что я осыпал других детей таким матом, что воспитательницы уши закрывали. Шебутной был, заводной, да сейчас не сильно что изменилось.

В три года мог выскочить во двор, залезть на земляную кучу, приставить руку к голове и гаркнуть:

— Служу Советскому Союзу!

И смех и грех. Но уже тогда было видно: выживший недоношенный с неуемным характером и пламенным сердцем тянется к военному делу. Вот откуда пошла моя закалка — из той коробки с ватой на печке, из мороза в сорок пять, из родного дома, где люди жили по-простому, по-человечески, да по наитию.

Денди

В те не слишком сытые годы мы жили просто, без излишеств — игрушек было мало, развлечений тоже, зато фантазии — хоть отбавляй. Все, что намечтали, приходилось делать или доставать самостоятельно. Заливали каток на болоте, играли в казаки-разбойники за старыми амбарами, мастерили бомбы, кидались помидорами в проходящие машины, заваливали дорогу. Эх, уши бы нам надрать тогда!

Ни у кого из нас не было богатых родителей — зато была смекалка, упрямство и вечное желание доказать, что если сильно хочется, то можно. Когда в стране появилась приставка Dendy, это было как окно в другой мир. На базаре висели плакаты с Марио и черепашками-ниндзя, по телевизору крутили рекламу — космос, цвет, скорость! Но цена… Сто пятьдесят рублей. Для нас это были буквально космические деньги. Родители сразу четко обозначили:

— Ерунда, глаза посадите, телевизор сожжете, — и разговор был окончен.

Но пацаны, если честно, не умеют сдаваться. Мы с Лехой и Дэном собрались на лавке за домом и на пацанском совете решили: если взрослые не могут, значит, заработаем сами. Нам по двенадцать, максимум по тринадцать лет, но в голове уже жила какая-то взрослая логика — «надо достать».

Проснулись в четыре утра. Росой пахнет, солнце только встает, глаза едва продрали — идем за черникой в лес. Набрали полные корзины, как муравьи-трудяги, тащим их на станцию, потом электричкой — в Нижний, на базар. Там весело: шум, гам, запах пирожков, толкотня, и мы, трое деревенских пацанов среди взрослых торговцев. Сели, расставили стаканы, стали продавать чернику по рублю за порцию. Люди подходили, улыбались, кто-то специально переплачивал, кто-то спрашивал: «Ребят, зачем вам столько денег?» — а мы только переглядывались: про Dendy никому не говорили, чтобы не сглазить.

К обеду продали почти все, и тут подошла женщина:

— Давайте оптом заберу, — говорит.

А мы стоим, считаем на пальцах: «Если по стаканам продавать, выйдет больше». Но потом переглянулись — устали, ноги гудят, черника в корзинах подтаивает. Продали ей все разом и побежали, не чувствуя земли под ногами.

Через час мы уже стояли у ларька. За стеклом — она, заветная Dendy! Сдачи почти не осталось — хватило на пару кассет. Распределили так: каждый играет один день, дальше передает другому, тот — третьему и так по кругу. Родители, конечно, ворчали, ругались, когда мы ночами проглядывали глаза в новомодный гаджет. Но в глубине души, кажется, гордились.

Эти сто пятьдесят рублей были нашими первыми настоящими деньгами, заработанными собственными руками. Мы поняли, что если хочешь — можно. Не ждешь, не выпрашиваешь, не воруешь, а идешь и делаешь. Мы и дальше продолжали добывать нехитрую денежку: собирали почки, меняли их на газеты, рубили молодой березняк, снимали кору и сдавали в лесхоз. Крутились как могли, лишь бы не просить деньги у родителей. Урок пятый: даже пацаны из бараков могут сами «достать» до мечты, если не боятся вымазаться черничным соком и часами ползать на карачках по лесу.

Бомба

В 80–90-е годы мы росли во дворе — сорная трава перестройки. Никто за нами не следил, в деревне — и подавно. Отец только постоянно напутствовал: на рыбалку пойдешь, когда плавать научишься. Я и учился, в жизни ведь пригодится. Но как же удержаться, когда ребята поехали рыбу глушить на дальний пляж?

Детство тогда было совсем другое. Телевизор и магнитофон в домах — уже не редкость, потому не так интересно. Зато улица — целый мир. Мы все время на воздухе: то в футбол с утра до темноты, то в «войнушку», то на речке. Гоняли на великах, а кто покруче — уже на мопеде. И все сами. Захотелось удочку — режь орешник, ножом кору зачисти, леску намотай. Захотел бомбу — да без проблем: из сифонов баллончики повытряхивали, бумагу с селитрой намотали — и готов заряд. Никто нас этому не учил, сами доходили.

Вот так однажды поехали мы втроем на рыбалку втихаря: я, Боб и Карась. Мне лет тринадцать, им — по шестнадцать. Уже взрослые по тем временам, с сигаретами и на мопедах. Боб ехал на самосборе из двух дохлых мотоциклов, а Карась на «Карпатах», ревели они оба, как подбитый танк. Я же был мелкий, поэтому мне досталась «Рига-13» — педали крутить надо, пока заведешь. Но зато свой транспорт, гордость неимоверная.

От поселка километров двадцать отмахали, пока до речки добрались. Лес шумит, комары роем, трава по пояс, вода темная, тихая. Красота! Закинули удочки, но терпеть у нас не получалось — скучно. Достали наши примитивные, но рабочие бомбочки. Палку сломали, к ней леску, на конце баночка. Фитиль из пасты, бумага селитровая, чиркнули спичкой. Кидаем — «бум!». Рыба пузом вверх, всплыла. Радость пацанская не знала границ. Это вам не сидеть полдня за поплавком следить. Добытчики!

Второй заряд готовим. Мне, как младшему, велели пока удочки проверить. Я и пошел вдоль берега, бубню что-то, думаю про себя: «Вот батя охренеет, когда я целый таз рыбы притащу!» Вдруг сзади такой взрыв, что уши заложило. Оборачиваюсь — Карась стоит бледный, за руку держится, а из-под пальцев кровь хлещет. Подбегаю — у него половины кисти нет. Пальцы к чертям оторвало.

Шок? Да какой там шок — мы за секунду сообразили, что делать. Сорвали майки, как могли скрутили в жгуты, перетянули руку, чтобы кровь остановить. Это сейчас говорят «дети гаджетов», а тогда каждый знал: порезался — накинь земли или приложи подорожник, сломал ногу — шину сооруди и только тогда беги за помощью. Жизнь не прощала инфантильности.

Боб подхватил Карася, посадил на свой мотоцикл и рванул в сторону поселка. А я остался один. Рыба, удочки, рюкзак — все сложил, а мой «конь», зараза, не заводится. Пытаюсь завести с толкача — ноль реакции. Смотрю на реку, на следы крови в траве и думаю: «Ну все, батя убьет. Мало того, что пацана чуть инвалидом не сделал, так еще и мопед загубил, и без спроса сбежал».

Тащу мотоцикл почти на себе, снасти болтаются рядом. Километры тянутся вечностью. Смотрю, Боб возвращается. «Че тащишь его? — орет. — Завести не можешь?» Я кисло мотаю головой. Два пинка, и завелись, поехали. А ведь у нас все так было: сломалось — не папку зови, а ключ неси, разберемся.

Серегу (Карася) уже увезли на операцию. Пальцы, конечно, не пришить. И тут случился момент, который я запомнил на всю жизнь. Его отец, мужик суровый, сказал: «Дураки вы все. Мой сын теперь в армию не пойдет». Не то что пальцев жалко, не то что работать труднее станет — нет! Боль его была в другом: сын без армии, как будто без будущего. Словно мужика из него вытащили и обрекли на судьбу безрадостную, женскую что ли. Эх, пацаны глупые!

Я тогда еще мал был, но внутри что-то перевернулось. Мы, дети восьмидесятых, знали цену вещам: мопеду, удочке, даже рубахе. Но главная ценность была в том, чтобы держать удар. Пусть пальцев нет, пусть больно, пусть страшно — но главное, чтобы не пропала мечта, чтобы не списали со счетов и честь не замарали.

А батя меня не наказал тогда. Я, кажется, и без слов все понял. На всю жизнь запомнил. Что поделать, мальчишки и в шестьдесят лет мальчишки.

Дворовые «экзамены»

Есть у каждого подростка своя экзаменационная комиссия — не секретариат и не ученый совет, а уличная жизнь: прогулы, драки, первые пьянки, выяснения отношений, защита личных границ и еще детсадовские по сути выходки шалопаев. Вот несколько историй из моей уже подростковой жизни.

Наврал, выпил, домой

Нам по шестнадцать, кровь кипит, гормон играет. Дискотеку в клубе отменили, но нашим жизненным планам это не помешало — собрались в комнатке, выпили по первой, ставим водку на подоконник и выглядим серьезнее, чем есть. Внезапно — патруль. Была раньше такая практика проверять по домам, не дебоширит ли кто, не распивает ли спиртные напитки без присмотра.

Я стою, прикрываю бутылку, как главную ценность вечеринки.

— Иди сюда.

— Не пойду.

— Как зовут? Когда родился? — спрашивают под протокол.

— 32 декабря, — отвечаю и едва удерживаюсь от смеха.

Меня спокойно сажают в уазик и везут в отделение, собираются оформлять в вытрезвитель. Я упрямлюсь: «Не поеду». Пока подписываю протокол, ручка рвет бумагу — вот повезло.

— Дайте хоть позвонить, — говорю. — У меня дядя — начальник милиции города.

— Он что, твой дядя? — хмыкнули.

Слышу, ушли звонить, проверять: «Виктор Степаныч, тут ваш племяш». А оттуда резкое рявканье:

— Везите домой дурака!

Привезли меня с мигалками к родителям, отдали маме и папе на руки. Лучше бы оставили в обезьяннике, честное слово, потому что отец тогда не поскупился на воспитательный процесс. Сначала он предпринял попытку объяснить выпившему подростку, что он, то есть я, еще сосунок вино пить, а туда же лезу. Ретивое взыграло, подогретое алкоголем, и я выпалил: «Я уже взрослый!» Зря.

Папа вломил нехилого леща, так что я кубарем скатился к дивану, а наряд милиции отправил дальше патрулировать ночь со словами «спасибо, ребята». Экзамен «ты уже не мальчик, но еще не мужчина» принят. И грустно, и смешно.

Рубильник счастья

Мы с Лехой, моим лучшим другом, были парни не промах. Как-то зашли в соседнюю деревню к пацанам и девчонкам, пару бутылок посидели, но до полного веселья не дотянули — надо было возвращаться, чтобы «догнаться» по-честному. Пару километров до дома — ерунда, смотаемся за полчаса. Но дома нас ждал другой расклад: мамы видят, что мы выпившие, не хотят дальше отпускать к приключениям. Да и история с отцовским лещом еще побаливала в затылке. А вожжа под хвостом так и пляшет, не дает угомониться. Моя-то мама еще ничего, просто причитает, поучает, а Лехина — слышу через стенку — лютует не по-детски. Надо Леху вызволять и бежать, девчонки-то ждут.

И тут включается план «электрик-шалопай». Я убалтываю маму, что пойду курить, и надеваю старый тулуп и валенки. Бдительность усыплена: куда я, такой красавчик, сбегу? Эх, мамочка, знала бы ты! Стою, курю, мозгую, что бы такое придумать, чтобы улизнуть вместе с Лехой.

И тут на глаза попадается рубильник. Недолго думая, вырубаю свет во всем доме — классика жанра. Стучу соседям:

— Тетя Люда, у вас тоже света нет?

— Нет. Странно, я в окно смотрела, в других домах есть.

— Надо чинить, искать проблему. Вероятно, пробки.

— Леш, бери фонарик, идите с Олегом, проверьте.

А Леха в темноте сигнализирует мне: «В углу самогон стоит». Понял. Берем фонарик, тихой сапой вытаскиваем бутыль — и как сиганули к девчонкам в соседнюю деревню! Тулуп, не тулуп, и валенки нам не помешали.

Дома вместо скандала нас ждали аплодисменты: «Идиоты, до чего додумались!» А нам чего — как с гуся вода. Вечер-то прошел как по маслу.

Кроссовки преткновения

Я уже подрос и встречался с девушкой. Поссорились, только дым коромыслом стоял. Расстроился, домой пришел навеселе. Мама поворчала, отстала, решила поумничать и наказать меня: спрятала мои кроссовки. А у меня их одна пара и была всего. Мол, у отца сорок четвертый, у меня сорок первый — не пойду же я дальше гульбанить в калошах! А мне лет 17, меня разве остановят такие мелочи?

Надеваю папины, топаю на дискотеку. Выхожу под утро — один как перст — засыпаю на крылечке, разморило на солнышке. И тут кто-то дергает с меня кроссовки и убегает. Мчу за ним босиком, сильно отстаю, но смекаю: бежит в соседнюю деревню. Хорошо хоть, запомнил затылок и одежду. Возвращаюсь к ребятам, а они обсуждают как раз вечернюю дискотеку.

— Олег, ты чего босиком?

— Какой-то придурок стащил кроссовки.

— Кто посмел?

— Да вон, улепетывал в ту сторону, — показываю рукой в направлении исчезнувших кроссовок.

И тут рождается план восстановления «обувной справедливости». Мы разработали целую стратегию: от вторжения до аннексии территорий (ну, кроссовок). Прыгнули в машину, помчались. Залетаем в деревню, сидят пацаны-девчонки, семечки грызут.

— Кто вчера кроссовки скоммуниздил?

Ребята переглянулись — никого, мол, вчера в ваши края не отправляли. Спрашивают описание вора. Так и так, все пояснил. И тут один пацанчик вспомнил:

— Похоже, это Федор. Ну помните, к бабке который летом приезжает и сидит филином-одиночкой все лето?

— А где этот ваш филин живет?

Нагрянули в дом, а там не парень этот, а брат его в шахматы играет. Хватаю доску — а она полнехонька шприцев с наркотой. Этого еще в наших краях не хватало!

Делать нечего — забираем доску, пробиваем парню профилактический в грудак:

— Брат вернется, пусть кроссовки везет, а иначе…

Через пару дней странный Федор привозит все обратно с ящиком пива и извинениями, умоляет: «Верните нам доску». Но тут уже пошло дело на принцип: наркотики нам тут не нужны, и мы защищаем свою деревню крепко.

— Увидим эту доску еще раз — будет хуже, усек?

Так мы восстановили справедливость и вернули мои злосчастные кроссовки. А мама только удивлялась: ничего этому Олегу запретить нельзя!

Все эти истории — наша летопись, маленькие уроки большой жизни с привкусом того времени. Ни одна школа не преподает тебе эти науки, такие экзамены принимает улица, и оценки у нее — похлеще батиного леща.

Операция «Проводы» и другие приключения Олега

Незаметно пробежали школьные годы чудесные, пришло время разъезжаться по учебным заведениям, что не могло не радовать. Мы уже взрослые, самостоятельные, можем принимать решения! Так думали мы. А по факту… Балбесы балбесами с ветром в голове и планами покорить весь мир.

Сначала друга Леху определили в мореходку, за ним и меня — в военное училище в Перми. Просто пристроили, чтобы я по кривой дорожке не пошел, да мозги свои к делу применил.

Провожали как-то Леху из отпуска в речное училище всей честной компанией — типичная история в то время. Кто-то плакал, кто-то обнимался, кто-то вполне открыто наливал в пластиковые стаканчики нехитрое винцо. До Нижнего добрались, суд да дело, посадили Леху, платочками помахали, пора и честь знать.

Смотрим — а денег-то кот наплакал, на пару билетов на электричку, а нас существенно больше. Где наша не пропадала — прорвемся! Это были времена, когда «зайцем» ездили чаще, чем с билетами. Все так делали, и зазорным такая практика не считалась. Главное — вовремя всполошиться и убегать от патруля дальше по вагонам. А там — авось доберемся. Так и сделали.

Ехали чуть ли не предпоследней электричкой, расселись кто куда, сидим, балагурим. Ехать-то всего час. Полпути проскочили — и, как назло, на тебе: контроль. Народ безбилетный бежит, перескакивает между вагонами, прячется. А мы прозевали.

Контролер подошел и давай требовать билеты. А я сижу, значит, с двумя девчонками. У них — никаких билетов. Ленка кое-как наскребла, оплатила штраф. У Оксаны в карманах пусто, только скомканная салфетка со слезами. У меня же всегда при себе старина-военник. Контролеры обычно благосклонны к военным, терпят таких «зайцев».

— Ребят, мы друга провожали, не подрассчитали, простите.

— Нет, платите штраф или вон из электрички.