Грамматическая машина. Том 19. Когда время ломается.

Применительно к пред-событийному полю это означает вот что. Порядок, который кажется естественным и самоподдерживающимся, на самом деле держится на непрерывном акте грамматического принуждения. Люди, жившие в России 1913 года, не просто верили в незыблемость империи. Они говорили на языке, в котором эта незыблемость была грамматически закодирована. Прошедшее, настоящее и будущее времена согласованы. Причинно-следственные связи выстроены. Субъекты расставлены по местам. Революция ещё не произошла, но язык уже знает, как о ней говорить: «бунт», «смута», «беспорядки» — слова, которые помещают возможное событие в готовую сетку смыслов и тем самым заранее лишают его подлинной событийности.

Взрыв, который мы изучаем, — это не просто политический переворот и не просто психический срыв. Это момент, когда langue перестаёт работать. Когда код теряет власть над реальностью. Когда событие оказывается таким, что для него нет готовой грамматической формы, — и тогда язык либо ломается, либо порождает новые формы, которые с точки зрения старого кода являются ошибкой.

3. Фон как активная работа: урок Лотмана.

Юрий Лотман в работе «Культура и взрыв» вводит понятие, которое позволяет перейти от абстрактной грамматики к конкретным механизмам подавления. Семиотическое поле культуры, говорит Лотман, никогда не однородно. В нём всегда сосуществуют разные языки, разные способы означивания, и отношения между ними — это отношения напряжения, а не мирного сосуществования.

Но до взрыва это напряжение скрыто, замаскировано, переведено в режим фона. И здесь принципиальный момент: фон — это не пустота и не молчание. Фон — это активная работа кода по нейтрализации тех голосов, которые не вписываются в господствующую сетку. Голоса не исчезают. Они продолжают звучать, но в таком модусе, который лишает их способности вступать в прямой контакт друг с другом и с системой.

Мы выделяем три основных оператора, с помощью которых пред-событийное поле обрабатывает чуждые, опасные, неудобные голоса, превращая их в безопасный фон. Назовём их: демонизация, карикатура и анекдот.

Демонизация.

Это оператор, который переводит голос из регистра «собеседник, с которым можно спорить» в регистр «враг, с которым спорить нельзя, потому что он заведомо зол». Когда черносотенная пресса 1910-х годов пишет о социалистах, она не обсуждает их программу. Она рисует образ: инородцы, заговорщики, разрушители, агенты иностранных держав. Это не пропаганда в смысле сознательной лжи. Это более глубокий процесс: голос, который мог бы быть услышан, перекодируется в шум, который можно только отвергнуть.

Демонизация работает как предохранитель системы. Она не даёт напряжению между голосами достичь точки, где возможен спор. Спор предполагает, что у оппонента есть правда, которую нужно выслушать, — пусть даже для того, чтобы затем отвергнуть. Демонизация устраняет саму эту возможность. С демоном не спорят. С демоном борются.

Карикатура.

Это оператор, который снижает голос через осмеяние. Карикатура не объявляет оппонента абсолютным злом. Она изображает его смешным, нелепым, не заслуживающим серьёзного отношения. Либеральный профессор в глазах консервативной печати — не враг, а болтун, идеалист, человек не от мира сего. Социалист — фанатик с горящими глазами, который начитался брошюр и не знает жизни.

Карикатура в одном отношении опаснее демонизации. Демонизация мобилизует противника на борьбу, пусть и в искажённом модусе. Карикатура расслабляет, лишает убедительности в глазах колеблющихся. Голос, обработанный карикатурой, не затыкается — он продолжает звучать, но его перестают воспринимать всерьёз. Он становится частью фона, элементом привычного шума, на который можно не обращать внимания.

Анекдот.

Самый тонкий и, возможно, самый важный из операторов фона. Анекдот работает иначе, чем демонизация и карикатура. Он не отрицает напряжение и не высмеивает его носителей. Он берёт напряжение и переводит его в регистр смешного, неопасного, ритуально повторяемого.

Анекдоты о царе, о министрах, о полиции, которые ходили в России начала XX века, не были формой протеста. Они были формой разрядки. Человек, рассказавший анекдот о глупости властей, на короткое время освобождается от гнёта этой власти — но именно поэтому он не идёт на баррикады. Анекдот выполняет ту же функцию, что и карнавал в средневековой культуре, описанный Бахтиным: он даёт временное освобождение от порядка, чтобы сделать этот порядок переносимым. Напряжение находит клапан — и система продолжает существовать. Анекдот не подрывает власть. Он продлевает ей жизнь.

4. Гибридные формы: цинизм как двойная рамка.

Три основных оператора редко действуют по отдельности. В реальном поле они накладываются друг на друга, создавая гибридные формы, которые обладают удвоенной нейтрализующей силой. Наиболее опасная из таких форм — цинизм, возникающий на пересечении демонизации и карикатуры.