Астрея

Aleks Kraas

Астрея

Аннотация

2148 год. Колониальный ковчег «Астрея» терпит крушение над неизведанной планетой системы Тау Кита. Климат идеален, воздух пригоден для дыхания, но местная флора достигает размеров небоскребов, а фауна эволюционировала в идеальных убийц. Из 300 членов экипажа в живых остается 47. У них нет связи с Землей, нет тяжелого вооружения, но есть 18 месяцев до прибытия спасательного зонда. Им предстоит не просто выжить, а остаться людьми, когда сама планета начинает охотиться на них.

Глава 1: Падение в сад

Звук, который издает корабль, когда входит в атмосферу на нерасчетной скорости, не похож ни на что. Это не рев, не скрежет и не взрыв. Это одновременно все вместе. Капитан Илья Корсаков слышал его лишь раз в жизни — на учениях, когда учебный челнок потерял левый стабилизатор и его ведомый сгорел за четыре секунды до катапультирования.

Сейчас этот звук звучал у него в зубах, в позвоночнике, в каждом позвонке.

— Всем задраиться! — заорал он в интерком, перекрывая вой турбин. — Корабль теряет антивеерное покрытие!

«Стрела» — красавица, гордость колониального флота, тридцатиметровая капля из карбонового сплава — тряслась как загнанный зверь. За иллюминаторами не было черноты космоса. Там было оранжевое пламя, пробитое белёсыми всполохами ионизации. Планета, которую они должны были только осмотреть с орбиты, втягивала их в себя, как голодный желудок.

— Капитан, двигатели третьей группы заглохли! — голос Лейлы Хаким, молодого инженера со слишком большими глазами, прозвучал детским писком в общем хаосе. — Перегрузка по левому борту двести процентов!

— Перекрой питание на кормовые дюзы! — Корсаков впился пальцами в подлокотники кресла. Его лицо, изрезанное шрамами от прошлой войны с Объединенным флотом Титана, сейчас напоминало мраморную маску. Внутри всё кричало: «Слишком рано, не здесь, не сейчас». Но внешне он был спокоен.

Правее от него, в кресле второго пилота, Райан О’Коннор — молодой, самоуверенный, с вечной усмешкой на губах — пытался выровнять тангаж. Его пальцы танцевали по сенсорной панели с быстротой нейрохирурга.

— Илья, она нас не слушается! — выдохнул Райан. — Атмосфера плотнее, чем показывали зонды. Мы как камень в киселе. Нужно катапультироваться!

Корсаков посмотрел на индикатор экипажа. Триста семь человек на «Астрее» — материнском ковчеге. Сорок семь на «Стреле». Они должны были провести разведку местности, взять пробы почвы, вернуться через шесть часов. Вместо этого метеоритный поток повредил топливную магистраль, а баллистический компьютер сошёл с ума и отправил челнок в крутое пике.

— Слишком низко для катапульты, — отрезал Корсаков. — Мы сожжемся в стратосфере. Лейла, есть шанс зажечь маршевый?

— Они клинили!

Взрыв потряс корму. Освещение моргнуло и перешло на аварийное красное. Запах озона и горелой изоляции ударил в ноздри. По коридору за кабиной прокатилась волна криков. Там, в пассажирском отсеке, находились сорок два человека: ученые, техники, двое детей (почему, черт возьми, на разведывательную миссию взяли детей?), и полтора десятка вооруженных контрактников.

— Сержант Торрес! — крикнул Корсаков в тактическую сеть.

— Здесь, сэр, — пробасил в ответ тяжелый, спокойный голос Майка Торреса, ветерана, с которым Корсаков прошел две войны. — Люди в шоке, но целы. У нас здесь… творится ад, сэр. Скажите мне что-нибудь обнадеживающее.

— Мы садимся, сержант. Жестко, но садимся. Приготовьте всех к удару.

Корсаков отключил связь и взглянул на главный обзорный экран. Атмосфера расступилась. И он увидел это.

Зеленый.

Не просто зелень — буйство, безумие жизни. Равнина, простирающаяся до горизонта, сплошь покрытая растительностью, где деревья напоминали не привычные земные дубы или сосны, а гигантские папоротники, взметнувшиеся на сто пятьдесят метров вверх. Их кроны сливались в единый полог, похожий на изумрудный океан, в котором ветер создавал серебристые волны.

— Господи… — выдохнул Райан. — Это же… идеально. Температура двадцать два градуса, кислород двадцать один процент…

— Не отвлекайся! — рявкнул Корсаков. — Найди место для посадки!

Они падали. Альтиметр показывал десять тысяч метров, потом восемь, потом пять. Навстречу неслась стена зелени. Корсаков взял управление на себя, отключив дубляж. Рукоятки под его ладонями завибрировали, словно он пытался удержать за хвост взбесившегося быка.

— Пеленг три-два-один! — выкрикнула по связи Лейла. — Вижу русло реки! Широкое! Может, пойма?

— Вали, только не в лес, — прошипел Корсаков.

Он завалил корабль на правый бок. Перегрузка тут же вдавила его в кресло, сдавила грудную клетку так, что треснуло ребро — старое, еще с Титана. Он не вскрикнул. Сквозь пелену боли Корсаков увидел разрыв в кронах: широкий серебристый язык воды, огибающий гигантский упавший ствол. Река. Берег из темного ила.

— Готовься к удару! — крикнул он в интерком. — Через пятнадцать секунд! Пятнадцать! Головы пригнуть!

Десять секунд. Восемь. Шесть.

Корсаков сделал последнюю отчаянную попытку погасить скорость, выстрелив остатками топлива в сторону земли. Огненная струя ударила в ил, превращая его в стекло. Потом…

Удар.

Мир разлетелся на куски красного, черного и белого. Кресло выбросило амортизационную пену, которая облепила тело, как желе. Грохот стоял такой, что Корсаков перестал слышать — просто чувствовал вибрацию всем телом. Корабль проскользил по поверхности, срывая обшивку, ломая стабилизаторы, превращаясь в парящий фрагмент металла. Потом второй удар — левое крыло оторвалось к чертям, высекая каскад искр.

И тишина.

Не абсолютная. Внутри черепа гудел звон, где-то шипел разорванный трубопровод, капала жидкость. Но относительная тишина.

Корсаков открыл глаза. Он висел в амортизационной пене, как муха в янтаре. Системы жизнеобеспечения молчали. Аварийное освещение погасло. В кабине царил полумрак, рассеиваемый только биолюминесцентными полосками на переборках.

— Райан! — прохрипел Корсаков. — Лейла! Живы?

Справа раздался кашель. Райан О’Коннор выбрался из пены, тряся головой. Из его левой брови текла кровь, но улыбка — эта идиотская, самоубийственная улыбка — оставалась на месте.

— Жив, курилка. Лейла?

— Я… я здесь, — раздалось из-под груды обломков. Маленькая рука отодвинула кусок пластика, и показалось лицо Лейлы — бледное, перепачканное сажей, но живое. — Сэр, двигатели… их нет. Вообще.

— Это была посадка или авария? — поинтересовался Райан. — Я не понял.

— И то, и другое, — Корсаков рванул аварийные ремни, отстегнулся от кресла и встал. Ноги дрожали. Ребро саднило, но он заставил себя шагнуть к аварийному люку. — А теперь заткнись и помоги мне открыть выход.

Люк заклинило. Корсаков уперся ногой в переборку, Райан — ему в спину, и они налегли вдвоем. Скрежет металла, проклятие, и люк подался, впуская внутрь поток влажного, теплого воздуха.

Запах.

Корсаков никогда не нюхал ничего подобного. Это был аромат разогретой гниющей листвы, пресной воды, цветов — гигантских, невиданных цветов, которые раскрыли свои бутоны размером с зонтик, и земли — черной, жирной, как будто сам грунт дышал.

— Воздух пригоден, — констатировала Лейла, глядя на наручный анализатор. — Даже лучше земного. Высокое содержание антиоксидантов…

— Не дышите глубоко, — оборвал её Корсаков. — Ничего не трогайте. Я иду за людьми.

Он шагнул в разрушенный грузовой отсек.

Картина была чудовищной. Транспортировочные кресла, где люди должны были сидеть пристегнутыми, сорвало с креплений. Пять человек лежали неподвижно. У одного из контрактников неестественно вывернута шея. Маленькая девочка лет семи, та самая, которую он заметил перед вылетом, плакала в луже технической жидкости, прижимая к себе куклу.

— Помогите! — заорал кто-то из темноты. — Ногу зажало!

Сержант Торрес уже работал среди обломков. Здоровенный мужик с медвежьей фигурой и сединой в коротком ежике волос, он взваливал на плечо оторванную панель и отбрасывал её в сторону.

— Капитан! — рявкнул он, увидев Корсакова. — Четыре человека мертвы. Еще двое в критическом. Остальные — в разной степени раздолбаны. Твою мать, мы живы, поверить не могу!

— Собрать всех в центре отсека. Быстро. Проверьте герметизацию — нет ли утечки из двигателей. Лейла, оцени топливо.

— Топлива ноль, сэр, — отозвалась девушка, протискиваясь мимо. — Реактор в аварийной остановке. Но… сэр, я не чувствую радиации. Вообще. Мы вылили остатки в болото.

Корсаков кивнул. Он начал вслух считать.

— Раз, два, три…

Люди выползали из-под обломков, из туалетных кабин (двое заперлись там перед ударом и чудом выжили), из раздавленного камбуза. Насекомоподобный робот-уборщик бестолково нарезал круги по полу, напевая бодрую мелодию.

Корсаков дошел до сорока трех. Потом Лейла вытащила из-под сорванного кресла инженера-механика — тот был в сознании, с вывихнутой ключицей. Сорок четыре. Потом Торрес выломал дверь в уборную, где тряслись оба труса. Сорок шесть.

— Где последний? — спросил Корсаков, чувствуя, как холодок пробегает по спине.

Алекса Винтер, ксенобиолог с лицом Мадонны и ледяными серыми глазами, стояла у разорванного иллюминатора и смотрела наружу. Корсаков подошел к ней.

— Доктор, где сорок седьмой?

Она медленно повернулась. Её униформа была разорвана на плече, обнажая край лифа, и Корсаков на секунду отвлекся — неуместно, непрофессионально, но когда рядом с тобой падает мир, мозг хватается за любую живую деталь. Она была красива той опасной, хищной красотой, которая обычно сопутствует женщинам, видевшим смерть вблизи.

— Ваш сорок седьмой, капитан, — сказала Алекса спокойно, почти равнодушно, — вон там.

Она указала через разбитый борт наружу. В пятнадцати метрах от челнока, на примятой гигантской траве, лежал пилот-навигатор. Его грудь ещё вздымалась, но из ноги торчал обломок собственного кресла — арматурный прут, пробивший бедро насквозь.

— Он выживет, если вы поторопитесь, — добавила Алекса. — У него минуты три до геморрагического шока.

Корсаков не ответил. Он перемахнул через пролом, приземлился в мягкую, подушкой пахнущую траву и бросился к раненому. Трава здесь была по пояс, её листья оказались жесткими, как наждак, и резали ладони. Позади кто-то кричал: «Капитан, возвращайтесь! Мы не знаем, что там!»

Но он уже подхватил пилота под мышки и поволок его к кораблю, оставляя за собой кровавый след в зелени. Тяжесть. Жар. Липкий пот на спине.

Втащив последнего выжившего в отсек, Корсаков наконец выпрямился и оглядел своих людей.

— Сорок семь, — сказал он, не спрашивая, утверждая. — Сорок семь живых. Это приказ — остаться такими.

Лейла подавила всхлип. Торрес положил руку на плечо одного из рейнджеров. А Алекса просто смотрела на Корсакова, и в её взгляде мелькнуло что-то, кроме холода. Уважение. Или интерес.

— Райан, — приказал Корсаков, — осмотреть системы связи. Я хочу знать через час, можем ли мы докричаться до «Астреи». Торрес — организовать периметр. Выставить часовых у проломов. Доктор Винтер — со мной.

— Зачем я вам? — спросила она, но уже шла следом.

— Затем, что вы ксенобиолог. А мы только что упали в инопланетный ад. И я хочу знать, убьет ли нас местный воздух через час, или это случится медленнее.

Они прошли в кормовой технический отсек — единственное помещение, которое сохранило герметичность и аварийное освещение. Корсаков закрыл за собой сдвижную дверь, и они остались вдвоем в тесном пространстве, где пахло нагретым металлом и её духами — удивительно, как после всего она еще пахла духами.

— Раздевайтесь, — сказал Корсаков, включая медицинский сканер.

— Простите? — Алекса подняла бровь. Даже сейчас, в крови и пыли, с рваной униформой, она сохраняла королевскую осанку.

— Вы слышали. Мне нужно проверить кожные покровы на наличие радиации, микротрещин от перегрузки и возможных биологических агентов. Сканер работает только через прямой контакт с телом. Раздевайтесь или я сам вас раздену, доктор. Время — не роскошь.

Она усмехнулась. Медленно, вызывающе медленно, стащила через голову остатки форменной куртки. Под ней оказалась тонкая майка, промокшая от пота так, что ткань прилипла к телу, обрисовывая каждый изгиб. Корсаков отвел взгляд, но не потому, что ему было стыдно — потому, что он почувствовал то, что не должен был чувствовать к подчиненной в боевой обстановке. Желание. Глупое, животное желание, когда жизнь висит на волоске и хочется вцепиться в другую плоть, чтобы убедиться: ты еще жив.

— Снимайте майку, — сказал он жестче, чем требовалось.

Алекса подчинилась. Сканер загудел, пробегая лучом по её бледной коже, мурашкам, которые выступили от прохлады или от его взгляда — он не знал. Корсаков стиснул зубы и сосредоточился на показаниях прибора. Чисто. Никаких чуждых спор, никакого поражения тканей. Только здоровое, сильное, живое тело.

— Одевайтесь, — скомандовал он, отворачиваясь к стене, на которой в красном свете аварийки плясали его собственные тени. — Вы чисты.

— А вы, капитан? — спросила она за его спиной. В голосе появилась хрипотца. — Кто проверит вас?

Корсаков обернулся. Она стояла в одной нижней белье, не спеша натягивать куртку, и смотрела на него в упор. В тесном отсеке, где каждый вдох отдавался эхом, расстояние между ними сократилось до полуметра.

— Доктор, — сказал он тихо, — это неуместно.

— А что здесь уместно, капитан? — она шагнула к нему, и Корсаков почувствовал жар её тела сквозь собственную промокшую рубашку. — Мы разбились на чертовой чужой планете. Через два часа, может, нас сожрут местные твари. А вы хотите играть в устав?

Её рука легла на его грудную клетку. Пальцы — длинные, сильные, с аккуратно подстриженными ногтями — прошлись по рубцу от старого ранения.

— Сканер покажет, капитан, что вы чист, — прошептала она, — но сердце у вас колотится, как у зверя. Это не радиация.

Корсаков накрыл её руку своей. Мог оттолкнуть. Должен был оттолкнуть. Вместо этого он сжал пальцы и притянул её к себе так резко, что она ударилась грудью о его торс, вскрикнув от неожиданности.

— Ты хочешь проверить, живой ли я? — прохрипел он ей в самое ухо. — Или ты хочешь, чтобы я проверил, живая ли ты?

Их губы оказались в миллиметре друг от друга. Внутри отсека воздух стал плотным, как вода. Корсаков чувствовал привкус её дыхания — сладковатый, с нотками медицинского спирта (она, кажется, пила перед вылетом?).

Алекса ответила ему не словами. Она вцепилась свободной рукой в его ремень на поясе, дернула вперед, и их тела слиплись во влажной, горячей тесноте. Корсаков вжал её спиной в холодную стену, и она выгнулась, впуская его колено между своих бедер. Её губы нашли его шею, царапнули зубами.

— Да, — выдохнула она. — Именно так. Заставь меня забыть, что мы разбились.

Но прежде чем что-либо произошло, динамик аварийной связи взорвался голосом Райана:

— Капитан? Сэр? У нас проблема. Я поймал сигнал… это не «Астрея». Сэр, здесь кто-то есть. На планете. Кто-то… огромный. И он движется к нам.

Корсаков замер. Алекса — тоже. Страсть схлынула, уступив место ледяному профессионализму. Он отстранился, помог ей натянуть куртку (руки дрожали, но он подавил дрожь), и уже у двери обернулся.

— Это не закончено, доктор, — сказал он тихо. — Но сейчас — война.

И шагнул в темноту разбитого челнока, где сорок семь потерянных душ ждали, что он скажет им, как выжить.

А за бортом, в гигантских джунглях, что-то двигалось. Тяжело. Уверенно. И голодно.

Глава 2: Зеленый ад

Первая ночь на Эдеме-3 не наступила — она рухнула.

Закат здесь длился не больше пятнадцати минут. Два солнца — одно ярко-желтое, другое тускло-красное, похожее на раскаленный уголь — скатились за горизонт с пугающей быстротой, словно сама планета торопилась укрыться от их взглядов. И когда последний луч погас, мир за бортом разбитого челнока преобразился.

— Включите внешнее освещение, — приказал Корсаков, стоя в проломе корпуса с бластером в руке.

— Сэр… — голос Лейлы дрожал. — У нас нет внешнего освещения. Взрывом выбило всю секцию по левому борту. Есть только ручные фонари и аварийные светоштоки.

— Тогда включайте их. Все, что есть.

Дюжина фонарей зажглась одновременно, выхватывая из темноты десяток метров покрытой мхом земли, обломки корабля и стену джунглей. Деревья-папоротники, днем казавшиеся гигантскими, теперь превратились в черные силуэты, чьи причудливые ветви извивались в ночном небе, словно пальцы утопленника. Где-то высоко над головой полог листвы сомкнулся так плотно, что звезд не было видно вовсе. Только редкие просветы, в которых мерцало что-то фиолетовое — может быть, далекие созвездия, может быть, споры гигантских грибов, светящихся в темноте.

— Это красиво, — сказал Райан, вытирая кровь с разбитой брови. — Черт возьми, это чертовски красиво.

— Красота убьет тебя первой, пилот, — буркнул Торрес, устанавливая импровизированный периметр из обломков кресел и запасных баллонов. — В моей книжке все красивое либо ядовито, либо голодно.

Алекса Винтер, уже спрятавшая под курткой свое тело и свою неуместную страсть к капитану, опустилась на колени у края светового пятна и принялась изучать почву. Её пальцы, уверенные и точные, просеивали черный, жирный грунт.

— Почва богата органикой, — сказала она, не оборачиваясь. — Уровень pH около 6.8, идеально для земных растений. Но есть примеси… не знаю, как это назвать. Кремнийорганические соединения. Я никогда не видела ничего подобного.

— Это опасно? — спросил один из выживших контрактников, парень по имени Грег, с татуировкой дракона на шее.

— Пока не знаю. Но если вы захотите съесть горсть земли, я вас отговорю.

Корсаков прошел вдоль периметра, проверяя часовых. Двадцать человек стояли в карауле — остальные либо спали (насколько это было возможно на голом металле без одеял), либо помогали Лейле восстанавливать системы. Связи с «Астреей» не было. Рация выдавала только шипение, перемежающееся странными низкочастотными сигналами, похожими на вздохи.

— Райан, — окликнул Корсаков пилота, который возился с передатчиком. — Этот сигнал, который ты поймал. Тот, «огромный». Он еще идет?

Райан поднял голову. Улыбка исчезла с его лица.

— Да, сэр. Я записал. Слушайте.

Он нажал кнопку воспроизведения. Из динамика донеслось нечто, отчего у Корсакова волосы на затылке встали дыбом. Это был звук — низкий, инфразвуковой, почти неразличимый ухом, но ощущаемый всем телом. Он напоминал утробный рык, пропущенный через толщу воды, или скрежет тектонических плит, трущихся друг о друга. А поверх этого рыка — ритмичный топот. Очень тяжелых шагов.

— Это животное? — спросил Корсаков.

— Или что-то похуже, — ответил Райан. — Я проанализировал частоту. Это не двигатель, не механизм. Это… оно дышит. И идет сюда. Но медленно. Очень медленно. Как будто не торопится.

— Расстояние?

— Сложно сказать. Звук искажается атмосферой. Может, десять километров, может, пятьдесят. Но вектор — на нас.

Корсаков выругался сквозь зубы. Он вернулся в центр лагеря, где Торрес расчистил площадку и разложил скудные припасы: полтора десятка пайков (рассчитанных на три дня при нормальном режиме), четыре аптечки, три бластера и один плазменный резак, который Лейла переделала в подобие ружья.

На совещание собрались ключевые: Корсаков, Торрес, Алекса, Райан и Лейла. Пятый — пожилой механик по имени Ганс, молчаливый немец с обожженной рукой.

— Мы в заднице, — начал Корсаков без предисловий. — Топлива нет, связи нет, оружия — кот наплакал. Еды — на два дня, если растянуть. Воды — на один, если не найдем местный источник. И ночью кто-то большой идет на наши огни. Вопрос: что мы делаем?

— Уходим в джунгли, — сказал Торрес. — Прячемся, залегаем на дно. Ждем спасателей.

— А если спасателей не будет? — возразила Алекса. — Вы видели, как мы падали. «Астрея» могла не заметить наше отклонение, если их собственные системы повреждены. Мы можем ждать годы.

— Не годы, — Лейла подняла планшет с потрескавшимся экраном. — Я запустила диагностику аварийного маяка. Он работает, но мощность — смешная. Сигнал дойдет до «Астреи» через восемнадцать месяцев. Это если их приемник жив. А если они нас ищут, то могут прислать зонд раньше. Но не раньше, чем через полгода.

Восемнадцать месяцев. Полтора года. В разбитом челноке, посреди леса, где каждое растение размером с дом, и где неизвестные твари издают звуки, от которых стынет кровь.

— Восемнадцать месяцев, — повторил Корсаков. — Значит, нам нужно убежище, вода, еда и оружие. В первую очередь — убежище. Лейла, можно ли отремонтировать корпус настолько, чтобы он стал герметичным?

— Нет, сэр. Дыра слишком большая. Но мы можем использовать внутренние отсеки. Камбуз и техническая рубка почти целы. В них можно жить. Но это не крепость. Если на нас нападет что-то крупнее собаки, стены не выдержат.

— Нужно найти пещеру, — сказал Райан. — Скальное образование. Вон там, в трех километрах к северу, я видел при посадке возвышенность.

Корсаков кивнул. Этот план был жизнеспособен. Но сначала — пережить эту ночь.

— Усилить наблюдение. Часовая смена каждые два часа. Если кто-то увидит или услышит что-то подозрительное — сразу ко мне. Всем спать в центре отсека, группами. Никому не отходить от освещенной зоны.

Он отпустил совещание. Люди разбрелись, кто-то лег на расстеленные куртки и заснул мгновенно — организм брал свое, несмотря на страх. Кто-то сидел с открытыми глазами, вглядываясь в темноту за проломом, где свет фонарей танцевал на гигантских листьях.

Корсаков не спал. Он стоял на посту вместе с Торресом, когда наступила полночь по корабельному времени. Стояли они молча, два ветерана, прошедших через огонь Титана и лед Цереры. Вокруг стрекотали насекомые — их звуки были привычными, почти земными, и от этого казались еще более жуткими.

— Майк, — тихо сказал Корсаков, — сколько мы протянем, как думаешь?

Торрес помолчал, потом ответил с тяжелым вздохом:

— Сэр, вы хотите правду или то, что поднимет боевой дух?

— Правду.

— Тогда, сэр, я думаю, что из этих сорока семи до спасения доживут от силы двадцать. И то если повезет. Местные условия — это не война. На войне враг хотя бы человек. А тут… — он кивнул в сторону джунглей, — тут даже не знаешь, с кем воюешь.

— Двадцать, — повторил Корсаков. — Маловато.

— Я сказал — если повезет.

В этот момент с южной стороны донесся крик.

Короткий, сдавленный, оборвавшийся так же внезапно, как и начался. Корсаков и Торрес рванули на звук одновременно, перепрыгивая через обломки. Райан с бластером выскочил из темноты, освещая путь.

Часовой, молодой техник по имени Чен, стоял на посту у южного пролома. Вернее, он стоял секунду назад. Теперь его не было. Только фонарь валялся на земле, и рядом с ним — странный влажный след, уходящий в темноту.

— Чен! — крикнул Корсаков. Тишина.

— Смотрите! — Райан направил луч вверх.

Чен висел. В трех метрах над землей, опутанный чем-то похожим на липкую паутину, которая тянулась из кроны гигантского папоротника. Тело техника дергалось — он был жив, но рот его был залеплен той же слизью. Глаза — безумные, выпученные — смотрели вниз, на товарищей.

— Что, черт возьми… — начал Торрес.

Ответ пришел сам собой. Из глубины кроны, перебирая восемью конечностями, спустилось существо. Оно было размером не больше шаровой молнии, с телом, похожим на смесь медузы и паука. Полупрозрачное, светящееся изнутри тускло-зеленым, оно двигалось бесшумно, но от каждого его движения по воздуху разносился запах гниющих фруктов.

— Не стрелять! — скомандовал Корсаков, но было поздно.

Райан нажал спуск. Луч бластера ударил в тварь. Существо взвизгнуло — пронзительно, как новорожденный младенец, — и взорвалось, разбрызгивая во все стороны горящую слизь. Одна капля попала на паутину, державшую Чена, она загорелась, и техник рухнул вниз, ломая позвоночник об угол челнока.

— Черт! Черт! — Райан побежал к телу, но Алекса уже была там, опустившись на колени.

— Он мертв, — сказала она, даже не проверяя пульс. — Сломана шея. И… — она подняла руку. На пальцах блестела зеленая слизь. Она почернела и начала дымиться. — Это вещество едкое.

— Всем в укрытие! — заорал Корсаков. — Немедленно!

Но было уже поздно. В свете фонарей они увидели их — десятки, сотни светящихся точек в кронах деревьев. Пауко-медузы. И они двигались к лагерю.

— Огонь по готовности! — скомандовал Корсаков, хватая плазменный резак.

Луч резака выжег в небе полосу чистого огня. Три твари упали, шипя и разбрызгивая кислоту. Торрес стрелял из бластера методично, по-военному — два выстрела, пауза, два выстрела. Райан палил как бешеный, молясь всем богам.