Коллекционер теней

Вечер опустился на пентхаус внезапно. Марат не заходил, но я чувствовала его присутствие. Это было как изменение атмосферного давления перед штормом. Мои мышцы ныли от долгого стояния на лесах, и я решила принять ванну. В зеркале ванной комнаты на меня смотрела женщина, которую я едва узнавала. Глаза стали глубже, в них поселилась какая-то настороженность, свойственная зверям в неволе.

Я вспомнила Андрея, врача Марата. Пару дней назад я видела его в прихожей. Он бросил на меня такой сочувственный взгляд, будто я была неизлечимо больна. "Пейте больше воды, Нелли, - сказал он тогда, поправляя очки. - В этом доме очень сухой воздух. Он вытягивает жизнь". Тогда я только фыркнула, а сейчас поняла, что он имел в виду. Сухость была не в воздухе, а в самих отношениях, в этом пространстве, где чувства купировались еще на входе, как лишний шум.

Ночью я не могла заснуть. Сон, обещанный в начале дня, превратился в рваные фрагменты тревоги. Я ворочалась, чувствуя каждую неровность простыни. Плотный шелк казался наждачной бумагой. Внезапно тишину разрезал звук. Низкий, вибрирующий тон. Фортепиано.

Музыка доносилась из восточного крыла, из той части коридора, которая всегда оставалась закрытой. Это был не механический звук проигрывателя. Кто-то играл вживую, причем играл так, будто вырывал ноты из собственного позвоночника. Мелодия была ломаной, синкопированной, полной диссонансов, которые заставляли мои зубы ныть.

Я встала. Босиком, в одной сорочке, я вышла в коридор. Холодный мрамор пола обжег ступни, напоминая о временах, когда мы тренировались в неотапливаемых залах. Тело само приняло боевую стойку - плечи вниз, центр тяжести смещен, шаг бесшумный, перекатом с пятки на носок.

Коридор в восточном крыле тонул в полумраке. Только редкие бра давали тусклый, желтоватый свет. Я шла на звук, чувствуя, как сердце колотится о ребра, как пойманная птица. На повороте у огромных напольных часов я замерла.

Там стоял старик. Тот самый часовщик, о котором предупреждал Аркадий. Он был маленьким, сгорбленным, в поношенном сером жилете. Его руки, узловатые и покрытые пигментными пятнами, совершали странные, ритмичные движения, заводит механизм часов. Скрежет шестеренок переплетался с фортепианной музыкой, создавая жуткую симфонию.

Старик медленно повернул голову. Его глаза были затянуты бельмами, но у меня возникло полное ощущение, что он видит меня насквозь. Он приложил костлявый палец к губам. Тишина, прошептал он, хотя музыка продолжала греметь. Время не любит, когда за ним подглядывают. Оно капризно, как женщина, и беспощадно, как судья.

- Кто там играет? - шепотом спросила я, подходя ближе. Мой голос дрожал, и это привело меня в ярость. Я не должна бояться старика с ключом от часов.

- Память играет, дочка, - старик усмехнулся, обнажив пустые десны. - В этом доме у стен слишком хорошая память. Марат Игоревич думает, что он хозяин, но он всего лишь хранитель. Он заводит часы, а время все равно уходит сквозь пальцы.

Он кивнул в сторону тяжелой дубовой двери в конце коридора. Оттуда лился слабый свет и доносились те самые звуки.

- Иди, - сказал старик, возвращаясь к своему занятию. - Но помни: то, что открыто, уже нельзя закрыть. Слой за слоем, Нелли. Ты ведь сама так работаешь. Главное - не дойти до пустоты.

Я прошла мимо него, чувствуя, как по коже бегут мурашки. Воздух в этой части коридора изменился. Он стал густым и... ароматным. Я замерла, втягивая воздух носом. Тошнота подкатила к горлу внезапным, резким спазмом. Это был запах моих любимых духов. "L'Interdit". Запрет. Терпкая смесь туберозы и вишни, которую я носила годами. Но я не душилась сегодня. Мой флакон стоял в ванной, за тремя дверями отсюда.

Запах был настолько плотным, что казался осязаемым. Он обволакивал меня, вызывая приступ паники. Так пахла моя жизнь до этого пентхауса. Так пахла свобода, которая теперь казалась галлюцинацией. Откуда этот запах здесь, за закрытой дверью, куда мне запрещено входить?

Я подошла к двери. Музыка смолкла так внезапно, что в ушах зазвенело. Теперь я слышала только собственное прерывистое дыхание и тиканье часов за спиной. Раз, два. Раз, два. Мой внутренний тренер считал такты. Прыжок, фиксация, соскок.

Я протянула руку к ручке. Латунь была холодной, почти ледяной. В голове всплыл голос Ольги Петровны: "Никогда не вскрывай новый слой, пока не убедишься, что предыдущий полностью просох, иначе всё поползет, Нелли. Искусство не прощает спешки". Но я уже не была реставратором. Я была жертвой, которая ищет своего палача, или игроком, который решил ва-банк вскрыть карты.

Мои пальцы едва коснулись металла, как я почувствовала движение. Ручка медленно, с едва слышным маслянистым щелчком, начала поворачиваться изнутри.

Я отпрянула, прижавшись спиной к противоположной стене. Тело сжалось в пружину, готовое к рывку, к бегству, к защите. Мышечная память сработала быстрее разума - я встала в низкую стойку, блокируя возможный удар.

Дверь приоткрылась на несколько дюймов. В образовавшуюся щель хлынул еще более сильный поток моего парфюма. И свет. Холодный, голубоватый свет, какой бывает в операционных или в моргах.

- Марат? - позвала я, но мой голос сорвался на хрип.

Никто не ответил. Только ручка продолжала медленно вращаться, будто кто-то на той стороне сомневался, стоит ли выпускать то, что находится внутри. В этот момент я поняла, что все мои страхи о фресках, о подделках, о контроле - это лишь верхушка айсберга. Настоящая тайна этого дома не в красках и не в старых холстах. Она в этом запахе, в этой музыке и в том, кто сейчас стоит по ту сторону двери.

Я вспомнила Кристину. Ее хриплый голос в уборной на благотворительном вечере, куда Марат взял меня в качестве живого аксессуара. "Беги, пока ты еще помнишь свое имя, детка. Он не ищет жену, он ищет сосуд". Тогда я подумала, что она просто пьяна и завидует. Теперь же я чувствовала, как холод от этой двери просачивается сквозь мою тонкую сорочку, заставляя сердце замирать.

Ручка замерла. Дверь медленно поползла вперед, открываясь шире. Я затаила дыхание, чувствуя, как каждая мышца в моем теле натянута до предела. В этом доме не было случайных звуков и случайных запахов. Всё было частью грандиозного плана, и я, кажется, только что переступила черту, за которой правила переставали действовать.

Свет из комнаты упал на мои босые ноги. Я увидела край тяжелой бархатной шторы и угол черного полированного инструмента. Рояль. Но за ним никого не было. Комната казалась пустой, если не считать этого удушающего запаха и ощущения чужого, пристального взгляда, направленного мне прямо в затылок.

Я медленно повернула голову. Часовщика уже не было. Только огромный маятник продолжал свое монотонное движение, отсчитывая секунды моей прежней, понятной жизни. Старик исчез, не оставив даже тени.

- Нелли, - негромкий, лишенный эмоций голос Марата раздался совсем рядом, хотя я могла поклясться, что в коридоре никого нет. - Я же просил тебя не выходить ночью.

Я резко обернулась. Он стоял в тени, за выступом стены, так близко, что я почувствовала исходящее от него тепло. Он был в домашнем халате, расслабленный, но его глаза... в них не было и тени сна. Только холодный расчет и нечто, похожее на любопытство ученого, наблюдающего за реакцией подопытного материала.

- Откуда этот запах, Марат? - я сделала шаг вперед, пытаясь преодолеть охватившее меня оцепенение. - Почему там пахнет мной? И кто играл на рояле?

Марат вышел из тени. Его лицо в свете из открытой двери казалось высеченным из камня. Ни одной лишней морщины, ни одного лишнего движения. Он был идеален в своем безразличии.

- Тебе кажется, - тихо сказал он, и в его голосе прозвучала угроза, замаскированная под заботу. - Это всего лишь старые ароматы этого дома. Здесь когда-то была оранжерея. А музыка... музыка - это всего лишь ветер в вентиляционных шахтах. Степан предупреждал, что система барахлит.

- Не лги мне, - я почувствовала, как во мне просыпается ярость, та самая, которая помогала мне делать двойное сальто, когда ноги отказывались служить. - Ветер не играет Листа. И ветер не пахнет моими духами, которые я купила в дьюти-фри месяц назад. Что в этой комнате, Марат?

Он молчал долго, глядя на меня так, будто заново оценивал мою стоимость. Его молчание давило, оно заставляло меня чувствовать себя маленькой и беззащитной, несмотря на всю мою спортивную закалку.

- В этой комнате - то, что тебе пока рано видеть, Нелли, - наконец произнес он. - Твоя работа - фреска. Твоя задача - вернуть ей лицо. Всё остальное - шум. Иди спать. Завтра тяжелый день. Яна привезет дополнительные соглашения к контракту. Там есть пункт о... медицинском сопровождении. Андрей считает, что тебе нужно обследоваться.

- Я здорова, - отрезала я, чувствуя, как внутри всё сжимается от недоброго предчувствия. - Мне не нужен врач. Мне нужны ответы.

Марат подошел вплотную. Он не коснулся меня, но я ощутила его присутствие каждой клеткой кожи. Воздух между нами наэлектризовался.

- Ответы приходят тогда, когда работа завершена, - он протянул руку и медленно, кончиками пальцев, закрыл открытую дверь. Щелчок замка прозвучал как выстрел. - А пока - соблюдай правила. Это единственное, что держит этот мир в равновесии.

Он развернулся и ушел, растворившись в темноте коридора с той же легкостью, с какой исчез часовщик. Я осталась стоять одна перед закрытой дверью. Запах духов начал медленно выветриваться, сменяясь привычным ароматом дорогой кожи и антисептика.

Мои ноги дрожали. Я опустилась на пол, прижавшись лбом к холодному дереву двери. Сердце постепенно замедляло свой бег, возвращаясь в привычный ритм, но я знала, что тишина этого дома теперь навсегда отравлена для меня.

Я вспомнила слова Ольги Петровны о том, что самые прочные связующие вещества - те, что не видны глазу. Марат связывал меня не контрактами и не деньгами. Он связывал меня тайной, которая была похожа на меня саму. И эта тайна требовала завершения, как любая картина, к которой уже прикоснулась рука мастера.

Завтра мне предстояло вернуться к лесам. Завтра я должна была снова смотреть в глаза женщине на стене и искать в них правду, которую от меня скрывали. Я понимала, что каждый мой мазок теперь будет актом неповиновения или актом окончательного подчинения. Граница между ними стала тонкой, как слой лака на старой фреске.

Я поднялась и медленно пошла к своей комнате. В голове крутилась мелодия, которую я только что слышала. Она была похожа на предупреждение. Или на приглашение. Где-то в глубине пентхауса снова послышался скрежет шестеренок - старик-часовщик продолжал свою работу, замеряя время, которое неумолимо утекало из моих рук.

Перед тем как войти в свою спальню, я обернулась. Коридор был пуст и безупречен. Никаких следов ночного происшествия, никаких запахов. Только тиканье часов, которое теперь казалось мне пульсом этого странного, холодного существа, называемого пентхаусом Марата. Я закрыла дверь и прислонилась к ней, чувствуя, как по спине стекает холодная капля пота. Впереди был новый день, и я знала, что он принесет с собой новые слои лжи, которые мне придется вскрыть, чтобы добраться до самой сути этой коллекции и своего места в ней.

Мой сон в эту ночь был глубоким и лишенным видений, как обморок. Я провалилась в него, зная, что завтрашнее утро потребует от меня еще большей дисциплины чувств и еще большей гибкости тела. Ведь в игре, которую затеял Марат, проигрывает тот, кто первым теряет равновесие. А я была гимнасткой, и равновесие было моим единственным по-настоящему верным союзником в этом мире, где даже воздух был пропитан запахом запрета.

Утро началось с резкого звука кофемашины на кухне и шума воды в ванной. Я открыла глаза, ощущая странную легкость в теле. Страх ночи трансформировался в холодную решимость. Я подошла к окну и посмотрела на город. Москва просыпалась, окутанная серым саваном тумана. Где-то там, внизу, были Марк со своим диктофоном, Лиза со своими сплетнями и моя прошлая жизнь, которая теперь казалась мне чужим, плохо рассказанным анекдотом.

Я знала одно - я больше не была просто реставратором. Я была частью этой фрески, ее живым продолжением, и я должна была дописать эту историю до конца, чего бы мне это ни стоило. Марат думал, что он управляет временем и пространством, но он забыл, что даже самый искусный мастер зависит от материала, с которым работает. А я была материалом, который научился сопротивляться.

На столе в гостиной лежал новый контракт от Яны. Я мельком взглянула на пункты, написанные мелким шрифтом. "Медицинское обследование", "ограничение контактов", "согласие на использование образа". Моя рука потянулась к ручке, но я замерла. В ноздри снова ударил едва уловимый аромат туберозы. Он был здесь, в моей комнате, на моих вещах.

Я улыбнулась своему отражению в зеркале. Это была сухая, ироничная улыбка человека, который понял правила игры. Марат хотел зафиксировать реальность, но он лишь создал декорации для драмы, финал которой еще не был написан. Я взяла ручку и размашисто подписала каждую страницу, чувствуя, как внутри меня что-то окончательно встает на свои места. Теперь я была готова идти до конца, вскрывая слой за слоем, пока не обнажится самая сердцевина этой коллекции - тайна, ради которой я была приглашена в этот дом.

Предстоящий день обещал быть долгим, и я чувствовала, как во мне просыпается азарт охотника, который внезапно понял, что он не добыча, а тот, кто ведет след. Работа над лицом фрески должна была начаться через час, и я была полна сил, чтобы встретить этот вызов лицом к лицу, не опуская глаз и не сбиваясь с ритма, который диктовало мне мое собственное, вновь обретшее волю тело.

Переход к новым этапам всегда болезнен, но я знала, что за этой болью скрывается истинная форма вещей, которую мне предстояло явить миру, даже если этот мир ограничивался стенами одного-единственного пентхауса. Моя история только начинала приобретать свои истинные очертания, и я была готова стать тем инструментом, который высечет искру из этого холодного, застывшего совершенства.

ГЛАВА 6. ТЕНЕВОЙ КОНТАКТ

Утро в пентхаусе Марата всегда начиналось с тишины, которая имела плотность застывшего гипса. Я стояла на ледяном мраморном полу ванной комнаты, распределив вес тела строго по осям - шестьдесят процентов на пятки, сорок на подушечки пальцев, как учили в школе олимпийского резерва. Мои икры привычно ныли после вчерашнего дня, проведенного на лесах, но эта боль была понятной, осязаемой, в отличие от того липкого предчувствия, что осело в легких. В этом стерильном пространстве, где каждый кран сверкал с агрессивным совершенством, я чувствовала себя инородным телом, дефектом в безупречной композиции.

Я подошла к раковине и открыла свою рабочую сумку. Она пахла старой мастерской Ольги Петровны - льняным маслом, скипидаром и надеждой на то, что искусство может что-то исправить. Моя наставница всегда говорила, что связующее вещество в краске важнее самого пигмента, потому что именно оно удерживает цвет от распада. В моей нынешней жизни связующее явно начало вымываться. Я потянулась за тюбиком жженой умбры - мне нужно было подготовить палитру для работы над тенями на скулах фрески. Тюбик лежал в самом углу, зажатый между кистями и растворителем.

Когда мои пальцы коснулись холодного металла, я мгновенно почувствовала подвох. Мышечная память - штука беспощадная. Я знала вес каждого своего инструмента до миллиграмма. Этот тюбик был слишком легким и каким-то рыхлым, словно его внутренности заменили на что-то менее плотное. Я выпрямила спину, чувствуя, как напряглись лопатки. Тренированный взгляд сразу зацепился за деформацию: хвостовик тюбика был развернут и закручен обратно небрежно, без той педантичности, с которой я обычно запечатываю краски.

Я медленно развернула жестяную полоску. Внутри не было краски. Вместо нее в пустоте металлического цилиндра белел плотно скатанный листок бумаги.

В этот момент в дверь постучали. Удар был коротким, сухим, похожим на выстрел стартового пистолета.

- Нелли, тридцать секунд. Марат ждет в большой галерее через пять минут. Выходи, - голос Степана, начальника безопасности, просочился сквозь тяжелую дубовую дверь. В его интонациях не было вопроса, только констатация факта. Степан всегда говорил так, будто зачитывал протокол задержания. Я видела его в лифте вчера - он стоял слишком близко, заполняя собой все пространство, и от него пахло оружейным маслом и дешевой мятной жвачкой.

- Я слышу тебя, Степан, - отозвалась я, стараясь, чтобы мой голос звучал ровно, без тех вибраций, что выдают испуг. - Мне нужно закончить с инструментами.

- Двадцать секунд, - отрезал он. Его шаги не удалились. Он остался стоять там, за дверью, превращаясь в живой датчик движения.

Я быстро развернула записку. Почерк был мне до боли знаком - размашистый, хаотичный, с вечно недописанными петлями букв. Лиза. Моя бывшая коллега, которая всегда умудрялась оказываться там, где пахнет деньгами и чужими секретами. Мы вместе учились в академии, и пока я шлифовала лессировки, она шлифовала навыки светского шпионажа.

Нельс, детка, я знаю, где ты заперта, - гласил текст. - Не делай вид, что ты там ради искусства. У него в сейфе, за той фреской, которую ты якобы реставрируешь, лежит опись всей коллекции. Настоящей коллекции, а не того мусора, что он показывает прессе. Сделай фото списка. Просто щелкни на телефон. Я выведу тебя из игры с таким кушем, что тебе больше никогда не придется дышать пылью в этих склепах. Жду сигнал. Л.

Я почувствовала, как пальцы похолодели. Лиза всегда была катализатором проблем. Она использовала людей как расходный материал, как дешевую грунтовку, которую не жалко пустить под нож мастихина. Она знала о моей уязвимости, о моем страхе снова стать массовкой, фоном в чьей-то грандиозной жизни. И теперь она предлагала мне стать воровкой.

- Время вышло, Нелли, - голос Степана стал жестче. Ручка двери дернулась, но я успела запереться на защелку еще когда вошла. - Ты заставляешь Марата ждать. Это плохая стратегия.

Я скомкала записку и сунула ее в карман рабочего халата. Тюбик из-под краски я бросила в мусорное ведро, завалив его использованными ватными дисками. Мои движения были точными, экономными, как перед выполнением сложного соскока с брусьев. Группировка, концентрация, выдох.

- Иду, Степан. Не нужно ломать дверь, Аркадий этого не одобрит, - я специально упомянула управляющего. Аркадий, этот теневой хранитель пентхауса, относился к обстановке дома с религиозным трепетом. Для него любая царапина на мебели была личным оскорблением. Он общался со мной подчеркнуто вежливо, называя исключительно по имени-отчеству, но в его полушепоте всегда слышался лязг цепей Цербера.

Я открыла дверь. Степан стоял прямо передо мной, его лицо напоминало плохо высеченную гранитную глыбу. Он посмотрел на мои руки, потом в глаза. Его взгляд был сканером, ищущим несоответствия в моей осанке.

- Ты выглядишь бледной, - констатировал он. - Врач Марата, Андрей, все еще в доме. Могу вызвать его, если у тебя начались женские истерики.

- Это называется творческий процесс, Степан. Вам, людям с прямой извилиной от фуражки, этого не понять, - я прошла мимо него, задев плечом его жесткий пиджак. Это был риск, провокация, мой способ вернуть себе право на личное пространство.

В коридоре я действительно столкнулась с Андреем. Он стоял у окна, поправляя очки в тонкой оправе. От него, как всегда, пахло антисептиком и какой-то стерильной печалью. Он посмотрел на меня с тем самым сочувствием, которое обычно приберегают для пациентов с неизлечимым диагнозом.

- Нелли, вы слишком много работаете, - мягко сказал он. - Я заметил у вас легкий тремор рук сегодня утром. Вам нужно больше магния и меньше этого... - он обвел рукой интерьер, - давления.

- В этом доме давление - это часть атмосферного фронта, Андрей. К нему привыкаешь, как к хроническому вывиху, - я кивнула ему и ускорила шаг.

Я шла по длинному коридору, мимо старинных напольных часов, возле которых возился старик-часовщик. Он приходил сюда раз в неделю, маленький, сморщенный, похожий на ожившую горгулью. Он единственный в этом доме, кажется, вообще не замечал Марата. Старик был погружен в ритм шестеренок, и его присутствие всегда предвещало перемены. Когда я проходила мимо, он вдруг поднял голову и произнес своим скрипучим голосом, обращаясь скорее к маятнику, чем ко мне:

- Время - это не холст, девочка. Его нельзя закрасить новым слоем. Если нить прогнила, ткань лопнет, как бы ты ни старалась ее закрепить.

Я не ответила, но его слова вошли в меня как игла под ноготь. Я вспомнила наставления Ольги Петровны о долговечности связующих веществ. Она всегда говорила: Нелли, если основа не выдерживает, пигмент станет пылью. Какая основа у моей нынешней жизни? Контракт, который составила Яна, личный юрист Марата? Я видела ее вчера в кабинете. Ледяная женщина в безупречном сером костюме, которая диктовала условия моего пребывания здесь так, словно подписывала приговор. Никаких внешних контактов, никаких личных устройств, полное подчинение графику. Яна не просто писала правила, она выстраивала вокруг меня юридическую клетку, где каждый прут был отполирован до блеска.

И вот теперь Лиза просунула руку сквозь эти прутья, предлагая мне ключ, который, скорее всего, был сделан из воска и расплавится при первой же попытке повернуть замок.

Я вошла в большую галерею. Марат стоял у окна, заложив руки за спину. Солнечный свет падал на его затылок, создавая ореол, который совершенно не вязался с его образом. Он не обернулся, когда я вошла, но я знала, что он почувствовал мое присутствие. Воздух в комнате словно стал гуще, молекулы кислорода выстроились в шеренгу, подчиняясь его воле.

- Ты опоздала на три минуты, Нелли, - его голос звучал ровно, без эмоций, но в этой ровности таилась угроза обвала. - Степан сказал, что ты заперлась в ванной. Ищешь там вдохновение или способ сбежать?

Я подошла к лесам и начала медленно надевать рабочие перчатки. Каждое движение было выверено. Я не собиралась оправдываться.

- Я искала нужный тон умбры. Оказывается, старые запасы иногда преподносят сюрпризы, - я бросила взгляд на его отражение в стекле витрины, где стояли античные вазы.

Марат медленно повернулся. Его лицо было маской циника, за которой он прятал что-то такое, что боялся потерять больше всего на свете. Контроль. Для него мир был коллекцией застывших образов, потому что живые люди имели неприятную привычку менять форму и содержание без его разрешения.

- Сюрпризы - это удел дилетантов, - он сделал шаг ко мне. - В этой коллекции все должно быть предсказуемо. Каждая трещина, каждый слой краски под моим надзором. Ты здесь для того, чтобы закрепить то, что уже существует, а не для того, чтобы вводить новые переменные.

- А если то, что существует, уже давно мертво? - я подняла глаза на фреску. Лицо женщины на стене казалось мне подозрительно знакомым. Те же высокие скулы, тот же излом бровей. Я видела это лицо в каталогах Громова. Виктор Громов, этот искусствовед с повадками старого лиса, однажды во всеуслышание заявил, что эти фрески - подделка высочайшего уровня, созданная кем-то, кто знает о боли больше, чем о технике живописи. Марат тогда купил его молчание, или, по крайней мере, так шептались в кулуарах.

- Смерть - это лишь одна из форм стабильности, Нелли, - Марат подошел почти вплотную. Я почувствовала исходящий от него холод, смешанный с ароматом дорогого парфюма и старой бумаги. - Ты боишься быть массовкой, я знаю. Но здесь ты - главный реставратор моей памяти. Это ли не та уникальность, которую ты искала?

Я промолчала. В кармане халата записка Лизы казалась раскаленным углем. Я понимала, что Лиза использует меня как наживку. Она знала, что если меня поймают, Марат уничтожит меня, а она останется в тени, подсчитывая барыши от проданной информации. Но был и другой вариант. Мой собственный вариант.

Я могла бы начать свою игру. Не ради Лизы и ее жажды наживы, и не ради Марата с его одержимостью контролем. А ради себя. Если в этом сейфе действительно лежат документы на коллекцию, я смогу узнать, кто я на самом деле в этой схеме. Просто инструмент или часть чего-то более масштабного, что Марат так тщательно скрывает от мира.

- Почему вы выбрали именно меня? - спросила я, глядя прямо на него. - На рынке полно мастеров с более громкими именами. Громов прислал бы вам десяток специалистов, которые не задают вопросов.