Коллекционер теней

- Кто работал над фресками до меня? - спросила я, стараясь, чтобы голос звучал буднично. - Я видела следы свежего вмешательства в гостиной. Слой левкаса еще не окончательно схватился, там есть микротрещины, которые возникают при слишком быстрой сушке. Кто-то очень торопился скрыть подлинник.

Аркадий замер. Его салфетка застыла на полированном металле. Он медленно повернул голову, и я впервые увидела его глаза - выцветшие, как старая акварель, забытая на солнце. В них не было угрозы, только бесконечная, вековая усталость.

- Здесь не бывает "до", Нелли. Здесь есть только "сейчас". Марат не любит копаться в архивах, если это не касается аукционных листов. Ешьте, вам нужны силы.

В коридоре раздался резкий, металлический щелчок. Я непроизвольно вздрогнула, и мышцы пресса мгновенно напряглись, как перед выходом на ковер. Я знала этот звук. Так щелкает зажигалка Zippo. Степан, начальник безопасности, снова обозначил свое присутствие. Он не заходил на кухню, он просто давал понять, что периметр под контролем. Я кожей чувствовала его взгляд через объективы скрытых камер. Для него я была не художником и не гостем, а потенциальным нарушителем режима, объектом, который нужно мониторить 24 на 7.

- Степан сегодня не в духе? - спросила я, игнорируя тарелку с белой едой.

- Степан всегда выполняет свою работу, - отрезал Аркадий и, забрав пустую чашку, исчез в подсобном помещении так тихо, словно растворился в воздухе.

Я осталась одна в этом холодном царстве монохрома. Тишина давила на уши. Я вспомнила слова Ольги Петровны, моей первой наставницы, которая всегда говорила: Нелли, если хочешь понять картину, не смотри на центральную фигуру, смотри на то, как прописаны тени в углах. В тенях всегда больше правды, чем в золоченом нимбе.

Ольга Петровна сейчас, наверное, сидит в своей пыльной мастерской, пьет чай из треснувшей кружки и даже не догадывается, в какую переделку попала ее лучшая ученица. Я хотела позвонить ей вчера, но Яна, личный юрист Марата, при передаче контракта с "особыми условиями" мягко намекнула, что мои внешние контакты теперь должны быть минимизированы. Яна - женщина-скальпель, она отрезала меня от мира так аккуратно, что я даже не почувствовала боли, только легкое онемение.

Мои мысли прервал звук уведомления на телефоне, который я опрометчиво оставила на столешнице. На экране высветилось сообщение от Лизы: "Нел, ты жива? Слышала, ты теперь в золотой клетке у этого психопата. Расскажи подробности! Он правда заставляет моделей раздеваться перед фресками или это слухи? Скинь фотку интерьера, умоляю, я умру от любопытства!".

Я быстро смахнула уведомление. Лиза, моя бывшая коллега, всегда была катализатором хаоса. Ее интересовали только сплетни и то, насколько глубоки карманы моих заказчиков. Если она узнает, что я здесь, завтра об этом будет знать Марк, тот навязчивый журналист, который уже месяц пытается выкопать грязь на Марата. Он звонил мне дважды, представляясь курьером, но я узнала его по манере перебивать на полуслове и вечному клацанью диктофона в кармане.

Я отодвинула тарелку. Белая еда вызывала у меня тошноту. Это была не забота о моей концентрации, это была попытка Марата стереть мою индивидуальность, превратить меня в чистый лист, на котором он напишет свою версию реальности. Он хотел, чтобы я видела мир его глазами, чтобы я стала инструментом в его руках, послушным и бессловесным, как те кисти, что он купил для меня.

Я встала и подошла к окну. Пентхаус парил над городом, который казался отсюда игрушечным, не настоящим. Где-то там, внизу, Виктор Громов, искусствовед с манерами оперного злодея, наверняка уже готовит свою следующую статью, в которой назовет мою работу подделкой. Он ненавидит Марата, и я для него - лишь удобная мишень, чтобы уколоть врага побольнее. Его театральные жесты и цитирование Данте при каждой встрече всегда казались мне фальшивыми, но в одном он был прав: в этом доме всё имеет двойное дно.

Мне нужно было действовать. Я не могла просто сидеть и ждать, когда меня позовут к холсту. Я чувствовала, как внутри закипает протест - тот самый, который заставлял меня в детстве нарушать технику безопасности на тренировках, выполняя элементы, к которым я еще не была готова.

Я вернулась к столу и посмотрела на бокал с вином, который Аркадий оставил "на вечер", хотя сейчас было утро. Вино было густым, цвета венозной крови. На фоне белой кухни оно выглядело как открытая рана. Марат любил такие контрасты. Он создавал напряжение из ничего, просто сталкивая противоположности.

Я взяла бокал. Мои пальцы слегка дрожали, но не от страха, а от избытка адреналина. Я знала, что Степан смотрит на меня прямо сейчас. Я видела отражение его мониторов в своей голове. Он ждал, что я буду послушной девочкой, которая съест свой белый завтрак и пойдет работать.

Я медленно наклонила бокал. Рубинная жидкость коснулась края, замерла на мгновение и сорвалась вниз. Крупная капля упала на белоснежную, идеально накрахмаленную скатерть. Она мгновенно впиталась, расходясь неровным пятном, похожим на очертания неведомого материка. Кракелюр первой лжи. Я специально сделала это. Я хотела посмотреть, что произойдет, когда я испорчу его идеальный натюрморт.

- Ой, какая неосторожность, - прошептала я, зная, что микрофоны уловят каждое мое слово.

Я не стала звать Аркадия. Я наклонилась ниже, чтобы рассмотреть пятно. Вино пахло ежевикой и старым деревом. В центре пятна, там, где ткань еще не успела полностью поглотить влагу, образовалась маленькая лужица. В ней, как в кривом зеркале, отразился потолок.

Я прищурилась. Хрустальная люстра, висевшая над столом, была произведением искусства - тысячи мелких граней, преломляющих свет. Но одна из этих граней вела себя странно. Она не мерцала, она смотрела на меня холодным, неподвижным зрачком.

В отражении винного пятна я ясно увидела камеру, спрятанную внутри хрусталя. Она была крошечной, высокотехнологичной и направлена прямо на то место, где я сидела. Марат не просто следил за мной через Степана. Он хотел видеть мои зрачки, когда я ем, мои пальцы, когда я касаюсь приборов, каждое мимолетное выражение моего лица.

Мое сердце сбилось с ритма, но я заставила себя выпрямиться. Тело мгновенно приняло идеальную осанку - плечи вниз, шея вытянута, лицо - непроницаемая маска. Годы тренировок научили меня скрывать усталость и боль за идеальной формой. Если он хочет смотреть спектакль, он его получит.

Я взяла салфетку и, вместо того чтобы вытереть пятно, накрыла его сверху, прижимая ладонью к столу. Ткань под рукой была холодной и мокрой. Я чувствовала пульсацию в кончиках пальцев. Это было физическое ощущение власти - я знала то, чего он не хотел мне показывать так рано.

В коридоре снова послышались шаги. На этот раз они были тяжелыми, уверенными. Это не был Аркадий. Это был Марат. Я почувствовала его приближение спиной, через изменение плотности воздуха, как будто в комнату нагнали холодный газ. Воздух стал тяжелее, в нем появился запах его парфюма - смесь сандала и чего-то металлического, напоминающего запах свежеотполированного клинка.

Я не обернулась. Я продолжала смотреть на белую салфетку, под которой расплывалось кровавое пятно.

- Ты испортила скатерть, Нелли, - его голос прозвучал прямо над моим ухом. Он не спрашивал, он констатировал факт. В его интонации не было злости, только скука коллекционера, обнаружившего царапину на новом приобретении.

- Вещи существуют для того, чтобы ими пользовались, Марат, - я медленно повернула голову, встречаясь с его взглядом. Его глаза были темными, почти черными, в них невозможно было прочесть ничего, кроме собственного отражения. - А люди - для того, чтобы совершать ошибки. Иначе зачем бы вам понадобился реставратор?

Он подошел ближе, нарушая мое личное пространство так грубо, что я почувствовала тепло его тела сквозь тонкую ткань своей блузки. Он не коснулся меня, но его присутствие было ощутимее любого объятия. Он был как гравитация - огромная масса, которая искривляет пространство вокруг себя.

- Реставратор нужен для того, чтобы возвращать вещам их истинный вид, - он протянул руку и медленно, двумя пальцами, приподнял край салфетки, обнажая винное пятно. - Но иногда подлинник слишком уродлив, чтобы его выставлять на свет. Ты согласна?

Я посмотрела на него, пытаясь найти в его лице хоть какую-то зацепку, хоть одну трещину, через которую можно было бы заглянуть внутрь. Но его лицо было идеальным, как мраморная статуя, над которой поработал очень талантливый, но совершенно лишенный эмпатии мастер.

- Подлинность не бывает уродливой, - ответила я, чувствуя, как внутри закипает знакомая ярость, смешанная со странным, почти болезненным азартом. - Она бывает только честной или лживой. Вы боитесь правды, Марат? Поэтому здесь везде камеры? Даже в люстре?

На мгновение в его глазах что-то мелькнуло. Это не был испуг или замешательство. Это был интерес. Так ученый смотрит на подопытную крысу, которая вдруг начала решать задачу быстрее, чем предполагалось по протоколу.

- Камеры - это всего лишь фиксация реальности, - он отпустил салфетку и отошел к окну, заложив руки за спину. Его силуэт на фоне серого неба казался вырезанным из черной бумаги. - Люди склонны искажать воспоминания. Техника лишена этого порока. Она беспристрастна.

- Беспристрастна? - я усмехнулась, вставая из-за стола. - Она показывает только то, что вы хотите видеть. Ракурс решает всё. Вы смотрите на меня сверху вниз, через хрустальные грани, и видите реставратора, который должен выполнить работу. Но вы не видите того, что я чувствую. Вы не видите, как мои мышцы сводит от этой тишины и этой белой еды.

Марат обернулся. В его взгляде появилось что-то новое, какая-то холодная искра.

- И что же ты чувствуешь, Нелли? Кроме желания нарушать правила?

- Я чувствую, что этот дом болен, - я подошла к нему, останавливаясь на расстоянии вытянутой руки. Мое тело было в идеальном балансе, я была готова к любому движению, к любому удару - словесному или физическому. - Здесь столько слоев лжи, что они начали отслаиваться сами по себе. И ваши фрески - это не искусство. Это попытка замуровать чью-то память. Чью? Кристины? Я видела ее фото в старых каталогах. Она была вашей моделью до того, как... что с ней случилось?

Марат сузил глаза. Его лицо стало еще более жестким, если это вообще было возможно. Я попала в цель. Кристина была тем самым именем, которое в этом доме было под запретом. Я вспомнила ее встречу с ней в уборной на том благотворительном вечере, куда меня пригласили как "перспективного специалиста". Ее хриплый голос, запах тяжелого, удушливого парфюма и этот нервный тик век. Она тогда прошептала мне: "Беги, пока краска не высохла". Тогда я не поняла, о чем она. Теперь я начинала догадываться.

- Кристина не справилась с ролью, - коротко бросил Марат. В его речи снова появились те самые функциональные, обрубленные фразы, которыми он отгораживался от мира. - Она была слишком... живой для этого места. Хаос, который она приносила, был разрушителен.

- И вы решили заменить ее кем-то более управляемым? - я сделала шаг вперед, вторгаясь в его зону комфорта. - Мной? Вы думали, что бывшая спортсменка привыкла к дисциплине и будет подчиняться любому приказу? Что я стану еще одной фреской в вашей коллекции?

Марат молчал. Тишина между нами стала почти осязаемой, она вибрировала, как натянутая струна. Я видела, как на его шее дернулась жилка. Он подавлял всплеск эмоций, и эта борьба внутри него была самым живым, что я видела в этом доме за всё время.

- У тебя завтра встреча с Громовым, - сказал он, полностью игнорируя мои вопросы. Его голос снова был ровным и сухим. - Он придет в полдень. Ты должна показать ему фрагмент в гостиной. Тот, где ты уже сняла верхний слой.

- Но я еще не закончила закрепление! - я всплеснула руками. - Если он начнет ковырять там своими инструментами, мы потеряем часть пигмента. Вы же знаете его манеру - он ищет подделки там, где их нет, и готов уничтожить оригинал, чтобы доказать свою правоту.

- Это не обсуждается, - Марат повернулся ко мне спиной, давая понять, что разговор окончен. - Громов должен увидеть прогресс. Его мнение важно для рынка. А что касается твоих чувств... оставь их для своих картин. Здесь они тебе только помешают.

Он вышел из кухни так же стремительно, как и появился. Я осталась стоять у окна, глядя на пятно вина на скатерти. Оно потемнело и стало похоже на запекшуюся кровь.

В коридоре снова послышался звук зажигалки. Степан. Он словно напоминал мне: ты можешь спорить с хозяином, можешь находить камеры, можешь проливать вино, но ты всё равно под прицелом.

Я вернулась в свою комнату, чувствуя, как в теле нарастает странная легкость. Это была легкость человека, который понял правила игры и решил их принять, но по-своему. Если Марат хочет фиксации реальности, я дам ему такую реальность, которую он не сможет переварить.

Я достала свой рабочий блокнот и начала набрасывать схему расположения камер, которую успела заметить. Хрустальная люстра - раз. Угол над холодильником - два. Датчик дыма в коридоре - три. Я знала, что Степан следит за каждым моим движением, поэтому я делала вид, что просто рисую эскизы для реставрации. Мои пальцы летали по бумаге, создавая сложные переплетения линий, в которых только я могла разобрать истинный смысл.

В дверь негромко постучали. Это был Андрей, врач Марата. Он всегда появлялся в те моменты, когда атмосфера в доме накалялась до предела. От него пахло антисептиком и дорогим табаком. Он вошел, поправляя очки в тонкой золотой оправе, и бросил на меня сочувственный взгляд.

- Нелли, Марат попросил меня заглянуть к вам. Сказал, что вы сегодня бледнее обычного. Возможно, стоит проверить давление?

Я посмотрела на него через плечо. Андрей был единственным в этом доме, кто смотрел на меня как на человека, а не как на объект. В его глазах я видела отражение собственной уязвимости, и это пугало меня больше, чем холодность Марата.

- Со мной всё в порядке, Андрей. Просто избыток белого цвета в рационе. Скажите вашему патрону, что я не нуждаюсь в медицинской помощи. Мне нужна работа и немного тишины.

- Тишина здесь - товар дефицитный, - мягко произнес он, подходя к окну. - Даже когда кажется, что все молчат, стены продолжают говорить. Вы ведь это уже почувствовали, верно?

Я замерла с карандашом в руке. Его слова попали точно в цель. Этот дом был пропитан историями, которые пытались заглушить слоями дорогой краски и звукоизоляцией.

- Что случилось с предыдущим реставратором, Андрей? - спросила я, глядя на его отражение в стекле. - Аркадий говорит, что здесь нет "до", но я знаю, что это ложь.

Андрей вздохнул, и его очки на мгновение запотели. Он снял их и начал протирать краем халата. Без очков его лицо казалось беззащитным и очень старым.

- Он просто ушел, Нелли. Не все выдерживают этот ритм. Марат требует совершенства, а совершенство - это очень тяжелая ноша. Не пытайтесь копать слишком глубоко. Иногда под слоем краски скрывается пустота, которую лучше не тревожить.

Он ушел, оставив после себя легкий запах лекарств и еще больше вопросов. Я закрыла блокнот. Пустота? Нет, Марат не из тех, кто хранит пустоту. Он коллекционирует смыслы, даже если они причиняют боль.

Вечер опустился на город внезапно. Я сидела в гостиной перед фреской, пытаясь сосредоточиться на работе, но мысли постоянно возвращались к камере в люстре. Я чувствовала на себе взгляд Степана, чувствовала невидимые нити, которые тянулись ко мне от мониторов в его каморке.

Я взяла кисть и начала осторожно наносить закрепляющий состав на обнаженный фрагмент подлинника. Краска под моими руками оживала. Это был удивительный синий цвет - лазурит, который сохранил свою яркость спустя столетия. Он пробивался сквозь серую дымку поздних наслоений, как первый подснежник сквозь грязный снег.

Где-то в холле снова послышались шаги часовщика. Он уходил. Тяжелая дверь пентхауса захлопнулась с глухим звуком, похожим на финальный аккорд. Время в доме снова пошло своим чередом, отмеренное безупречным механизмом.

Я посмотрела на свои руки. Они были испачканы в пигменте и растворителе. Кожа на пальцах стала сухой и грубой, но я не чувствовала дискомфорта. Это была моя броня. Моя профессиональная защита от мира, который пытался превратить меня в декорацию.

Завтра придет Громов. Завтра начнется новый этап этой игры, где ставки растут с каждой минутой. Я знала, что он будет искать изъяны, будет пытаться разглядеть в моей работе следы непрофессионализма или, что еще хуже, следы моего подчинения Марату. Он не понимал, что моя работа - это единственный способ сохранить рассудок в этом стерильном аду.

Я встала и подошла к окну. Город внизу сверкал миллионами огней, каждый из которых был чьей-то жизнью, чьей-то маленькой правдой. Здесь же, на высоте сорокового этажа, правда была одна, и она принадлежала человеку, который считал, что может купить даже время.

Я вспомнила отражение в винном пятне. Марат думал, что контролирует всё, что его камеры видят каждую мою тень. Но он ошибался. Он видел только форму, только мои движения, только мою дисциплинированную осанку бывшей гимнастки. Он не видел того, что скрывалось за кракелюром моей собственной уверенности.

Я подошла к люстре и на мгновение замерла прямо под ней. Я знала, что сейчас мой зрачок отражается в ее грани, так же как объектив камеры отражался в капле вина. Я слегка улыбнулась - едва заметно, только уголками губ. Это была улыбка человека, который нашел дефект в идеальной системе и теперь знает, куда нужно надавить, чтобы она дала трещину.

Мои мысли снова вернулись к фреске. Там, под слоем лазурита, скрывалось что-то еще. Какая-то деталь, которую я заметила сегодня мельком, но не решилась вскрыть при Аркадии. Это был контур руки - не той, что была видна на поверхности, а другой, скрытой в глубине. Она тянулась к чему-то, что было безжалостно закрашено.

Я чувствовала, как во мне просыпается азарт исследователя, смешанный с инстинктом выживания. Чтобы победить в этой игре, мне нужно было стать лучшим игроком, чем сам Марат. Мне нужно было научиться использовать его методы против него самого.

Я выключила свет в гостиной, оставляя только одну лампу над фреской. В полумраке комната казалась огромным театром теней. Я знала, что Степан сейчас переключает каналы на своем мониторе, пытаясь рассмотреть, что я делаю. Но в этом свете он видел только мой силуэт, только застывшую фигуру художника у своего холста.

Я присела на пол, обхватив колени руками. Мышцы спины приятно ныли от усталости. Это была хорошая усталость, привычная. Я закрыла глаза и прислушалась к тишине дома. Где-то далеко зашумел лифт - возможно, Яна увозила очередную порцию документов, или Марк снова пытался прорваться через охрану на первом этаже.

Мир вокруг меня жил своей жизнью, но здесь, в этом стеклянном кубе, время казалось застывшим в янтаре. Я была частью этого янтаря, но я не собиралась становиться ископаемым.

Я встала и медленно пошла к своей комнате, стараясь сохранять ту самую безупречную походку, которую от меня ждали. Каждый мой шаг был выверен, каждое движение головы - просчитано. Я была в идеальной позиции.

Завтрашний день обещал быть сложным. Громов, фрески, новые правила Марата - всё это сплеталось в один тугой узел, который мне предстояло распутать или разрубить. Но сейчас, в этой тишине, я чувствовала странное спокойствие. Я нашла первую трещину в его монолитном мире. И я знала, что это только начало.

Я легла в кровать, не включая свет. За окном проплывали редкие облака, подсвеченные снизу городскими огнями. Я думала о том, что белый цвет, который так любит Марат, на самом деле - самый лживый из всех. Он скрывает всё, но не объясняет ничего. Моя же задача была прямо противоположной - вскрыть все слои, добраться до самой сути, даже если эта суть окажется разрушительной для нас обоих.

Мысли постепенно замедлялись, перетекая в образы синего лазурита и красного вина. Я знала, что завтра мне понадобятся все мои силы и вся моя выдержка.

ГЛАВА 4. МЫШЕЧНАЯ ПАМЯТЬ КЛЕТКИ

Просыпаться в этом пентхаусе - всё равно что приходить в сознание внутри огромного, стерильного флакона с дорогими духами. Запах чистоты здесь настолько концентрированный, что кажется, будто он имеет физическую плотность. Я открыла глаза и первым делом оценила состояние своих суставов. Правое колено после вчерашнего долгого стояния у холста немного ныло, связки чувствовались тугими, как перетянутые струны старого рояля. Мое тело - это сложный чертеж, где каждая линия должна быть выверена до миллиметра. Если я теряю тонус, я теряю право на этот мир. В детстве тренер по гимнастике, Лидия Николаевна, говорила, что расслабленность - это первый шаг к деградации формы. Она вбивала нам в головы, что наше тело не принадлежит нам, оно - инструмент для достижения идеала. И хотя я давно сменила гимнастический мат на реставрационный мольберт, эта установка въелась в подкорку, став частью моего ДНК.

Я встала, ощущая холодный мрамор пола стопами. Мышечная память заставила меня выпрямить спину, развернуть плечи и слегка втянуть живот. Это была не просто осанка, это была броня. Я подошла к окну. Москва внизу казалась макетом, по которому ползали крошечные жуки-машины. В этом доме всё было подчинено ритму Марата, даже движение воздуха. Я знала, что за дверью меня уже ждет Аркадий с его неизменным стаканом детокс-сока, который на вкус напоминал перетертую траву и несбывшиеся надежды.

Когда я вышла в коридор, Аркадий действительно стоял там. Его фигура, затянутая в безупречный серый жилет, сливалась с тенями. Он кивнул мне, едва заметно, словно движение головы могло нарушить какую-то важную тишину этого места.

- Доброе утро, Нелли Александровна. Ваш завтрак будет подан через сорок минут, после вашей тренировки. Марат Игоревич просил передать, что график на сегодня уплотнен. В одиннадцать прибудет господин Громов, - голос Аркадия был похож на шелест сухих листьев. Он никогда не смотрел прямо в глаза, его взгляд всегда скользил где-то на уровне моего подбородка, словно он изучал дефекты моей кожи, а не меня саму.

- Спасибо, Аркадий. Я помню про Громова. Скажите, часы уже заводили? - я спросила это, потому что услышала характерный, мерный звук из гостиной.

- Старик-часовщик уже закончил работу и ушел через служебный вход. Он приходит рано, чтобы не мешать хозяину. Время не должно давать сбоев, - ответил он и тенью растворился в глубине коридора.

Этот старик без имени всегда пугал меня. Его визиты были как ритуал, предвещающий перемены. Я пошла в сторону тренажерного зала, стараясь не думать о Громове и его ядовитых замечаниях по поводу моей техники. Громов считал, что я слишком молода для работы с фресками такого уровня, и не упускал возможности намекнуть на то, что Марат выбрал меня не за талант реставратора.

У дверей лифта я столкнулась со Степаном. Начальник безопасности Марата стоял, прислонившись к стене, и что-то быстро печатал в телефоне. Когда я подошла, он выпрямился, и я кожей почувствовала исходящую от него угрозу. Степан был человеком-функцией, массивным и непроницаемым.

- Доброе утро, - бросила я, пытаясь пройти мимо.

- Минутку, Нелли, - он преградил мне путь, не делая резких движений, но создавая ощущение стены. - Марк снова дежурит у ворот. Этот журналист из желтой прессы. Не советую сегодня выходить на балкон или подходить близко к панорамным окнам без нужды. Он вооружился объективом, который видит поры на твоем носу с расстояния в километр.

- Я не собираюсь никуда выходить, Степан. У меня работа, - я почувствовала, как внутри закипает глухое раздражение. Весь этот контроль начинал душить.

- Мое дело - предупредить. Марат Игоревич не любит, когда его имущество попадает в объективы дешевых папарацци, - он нажал кнопку лифта за меня, и двери разъехались с тихим свистом.

Имущество. Вот как они меня видят. Я зашла в лифт, и на мгновение у меня возникло чувство клаустрофобии, хотя кабина была просторной и зеркальной. В отражении я увидела девушку с бледным лицом и слишком серьезными глазами. Я выглядела как один из персонажей на тех фресках, которые мне предстояло зачищать - слой за слоем, пока не обнажится истина.

Тренажерный зал в пентхаусе был верхом минимализма. Стеклянные стены, несколько высокотехнологичных станков и огромное свободное пространство с матами. Я включила свет, и помещение залило холодным, хирургическим сиянием. Здесь не было музыки, только гул вентиляции. Я начала разминку. Сначала шея, потом плечи. Каждый хруст суставов отдавался в голове четким сигналом: я жива, я функционирую.