Ледяной трон для огненной

— Бринья? — догадалась я.

— О! Меня уже знают! — она просияла. — Это прекрасно. Можно войти? Я принесла мазь от обморожения. Ингрид сказала, что ты мёрзнешь.

— Я мёрзну, — согласилась я, отступая от двери. — Заходи.

Бринья влетела в комнату с энтузиазмом урагана. Она мгновенно оказалась у камина, пощупала холодные факелы, фыркнула что-то нелестное про магический свет и повернулась ко мне.

— Ого, — сказала Бринья, замирая. — А ты красивая.

Я моргнула. Вообще-то я привыкла к комплиментам — южане щедры на слова, иногда чересчур, — но от незнакомой девушки, которая только что ворвалась в мою спальню посреди ночи, это прозвучало неожиданно.

— Спасибо, кажется, — осторожно ответила я.

— Нет, правда! — Бринья подошла ближе и принялась разглядывать меня с тем же научным интересом, с каким до этого изучала холодные факелы. — У нас тут все бледные, как простокваша. Волосы — либо белые, либо серые, либо русые, но такие... скучные. А у тебя — медь! Настоящая медь с золотом. И они блестят, даже когда темно. Это магия или природа?

— Природа, — сказала я, невольно дотрагиваясь до пряди. — В моём роду у всех такие.

— А глаза! — продолжала Бринья, совершенно не смущаясь. — Янтарные, да? С золотыми крапинками. У нас таких не бывает. У нас глаза — как вода или лёд. А у тебя — как тёплый мёд. И кожа смуглая. Как будто ты загорала круглый год.

— Я и загорала круглый год. У нас на Юге солнце почти не уходит.

— Везёт, — вздохнула Бринья. — Я тут пыталась загореть однажды. Села у окна, подставила лицо. Через час пошёл снег, и я чихала три дня.

Я рассмеялась. Бринья улыбнулась в ответ, и её лицо стало ещё круглее и веселее.

— А ещё у тебя скулы острые, — добавила она задумчиво. — И рот... ну, ты когда улыбаешься, кажется, что сейчас что-то случится. Либо пожар, либо революция. Наверное, принц поэтому злится.

— В смысле?

— Ну, он привык всё контролировать. А ты... ты выглядишь как человек, которого невозможно контролировать. Ему страшно.

Я хмыкнула. Эта мысль мне понравилась больше, чем хотелось бы признавать.

Бринья тем временем наклонилась и принялась изучать моё правое предплечье, где из-под задравшегося рукава виднелся старый шрам от ожога. Я машинально одёрнула руку, но она уже заметила.

— Ого, — сказала она тихо. — Это магия?

— Детство, — коротко ответила я. — Первая искра. Я не справилась.

— Больно было?

— До сих пор помню.

Бринья кивнула и больше не спрашивала. За это я её зауважала: она умела вовремя замолчать. Вместо расспросов она протянула руку к моему лицу и осторожно, как музейный экспонат, коснулась пальцем моей левой брови.

— Тут шрамик, — сказала она. — Маленький. Рассечение?

— Упала с дерева в детстве. Пыталась достать манго.

— Манго? — её глаза загорелись. — Я никогда не пробовала манго. Оно вкусное?

— Очень. Сладкое, сочное, жёлтое внутри.

— Я выращу манго, — твёрдо сказала Бринья. — Клянусь.

— Оно не выживет на Севере.

— Я заставлю.

Я снова рассмеялась. Бринья засмеялась вместе со мной. Огонёк, которая наблюдала за этой сценой, фыркнула и уткнулась носом в подушку — мол, люди странные.

— Ладно, — сказала наконец Бринья, отступая на шаг. — Я тебя изучила. Теперь давай твои обморожения.

— Настоящие обморожения! Можно потрогать?

— Что?

— У тебя пальцы красные. Это первая стадия обморожения. Дай-ка.

Не дожидаясь разрешения, она схватила мою руку и принялась разглядывать пальцы с таким интересом, будто это были редкие артефакты. Огонёк, которая слезла с кровати и теперь сидела у моих ног, смотрела на незнакомку с подозрением.

— А это она? — спросила Бринья, переводя взгляд на саламандру. — Та самая знаменитая Огонёк?

— Она не знаменитая, она моя.

— Уже знаменитая, — отмахнулась Бринья. — Весь замок говорит о том, как она подпалила трон. Это лучшее, что случилось здесь за последние сто лет. Можно я её поглажу?

— Лучше не надо, она кусается.

— Я не кусаюсь! — возмутилась Бринья. — Ой, ты про саламандру. Поняла.

Я не выдержала и рассмеялась. Бринья оказалась совершенно невыносимой, но в хорошем смысле. От неё веяло теплом, пусть и не магическим, а обычным, человеческим. Она говорила быстро, много и смешно, и это было ровно то, чего мне не хватало в этом ледяном склепе.

— Садись, — сказала я. — Давай свою мазь.

— О! Конечно!

Она усадила меня на кровать и принялась деловито втирать в мои пальцы что-то пахучее и обжигающее. Пахло мятой, мёдом, какими-то незнакомыми травами и ещё чем-то, напоминающим болото. Но через минуту я поняла, что пальцам действительно стало теплее.

— Это моя разработка, — гордо сказала Бринья. — Два года экспериментов. Правда, есть побочный эффект.

— Какой?

— Ну... иногда кожа слегка зеленеет. Но это временно! Наверное.

Я посмотрела на свои пальцы, которые пока не зеленели, и решила, что риск оправдан.

— Ты давно тут живёшь? — спросила я.

— Всю жизнь. Мой отец — кузнец, а мама была травницей. Я пошла в маму. Отец говорит, что я позор семьи, но он шутит. Надеюсь.

— А про принца что скажешь?

— Про Эйнара? — Бринья задумалась. — Он не такой плохой, как кажется. То есть он ужасный, но не совсем. У него было трудное детство.

— У всех было трудное детство, — проворчала я. — Это не повод превращаться в ледяную глыбу.

— Ну, он не просто так превратился. Его мать умерла, когда он был маленьким. Отец замкнулся. А лорд Фрост взял на себя воспитание наследника. Представляешь, каково это — расти под присмотром человека, у которого сердце из того же льда, что и трон?

Я промолчала. Представлять это мне не хотелось.

— И всё равно, — сказала я наконец, — он мог бы чуть-чуть оттаять. Хотя бы на пару градусов.

— Может, ты и поможешь ему с этим, — хитро улыбнулась Бринья. — В конце концов, ты огненная. Разморозить ледяного принца — это буквально твоя работа.

— Я нанималась замуж, а не в печники.

Бринья расхохоталась и чуть не пролила мазь на покрывало. Огонёк, которая до этого сидела с видом оскорблённого достоинства, вдруг подошла к Бринье и обнюхала её туфлю.

— Ой, — сказала Бринья, замирая. — Она меня ест?

— Нет, она тебя изучает. Если бы ела, ты бы уже горела.

— Успокоила.

Саламандра, удовлетворившись осмотром, вернулась ко мне на колени и свернулась там калачиком. Бринья выдохнула с облегчением и снова заулыбалась.

— Слушай, — сказала она, понижая голос, — если тебе что-то понадобится — травы, зелья, просто компания — ты сразу ко мне. Я живу в западной теплице. Там у меня лаборатория и запасы.

— Теплица — это то, что я думаю? — оживилась я. — Там тепло?

— Ну да. Я выращиваю южные травы, так что приходится греть. У меня там даже кактус есть.

— Я приду, — пообещала я. — Завтра же.

— Приходи! — Бринья поднялась. — А сейчас я пойду, пока меня не хватились. У нас тут комендантский час формально, но на меня уже махнули рукой.

Она собрала свои банки и направилась к двери. У порога обернулась.

— Кира, — сказала она уже серьёзно. — Тут не все плохие. Просто холодные. Но если их согреть, они оттаивают. Проверено.

— Даже лорд Фрост?

— Ну, — она замялась, — есть исключения. Но ты поняла.

Она ушла, а я осталась сидеть на кровати, глядя на закрытую дверь. Огонёк на коленях замурлыкала, как кошка, и от неё пошло приятное тепло. Пальцы, смазанные чудо-мазью, действительно перестали болеть. И в комнате вдруг стало чуть менее холодно.

Может, Бринья права. Может, не все здесь плохие. Может, даже ледяной принц — не совсем сосулька. Но проверять я это буду завтра. А сегодня — спать.

Я улеглась поудобнее, укрылась всеми одеялами, какие нашлись, и прижала к себе Огонька. Саламандра тихо засопела, и её огненные перья мягко засветились в темноте. За окном падал снег. А где-то далеко, за тысячи миль отсюда, плескалось тёплое море.

— Ничего, — прошептала я в темноту. — Мы ещё устроим тут южный филиал.

И с этой мыслью уснула.

Глава 3. Этикет как повод убийства

Проснулась я с твёрдым намерением найти в этом ледяном склепе хоть что-то горячее. Если не еду, то хотя бы воду для умывания. Если не воду, то хотя бы полотенце. Если не полотенце, то я лично спущусь на кухню и суну голову в печь.

Огонёк, как всегда, опередила меня. Она уже сидела на подоконнике и смотрела на снег с видом оскорблённой королевы, которой подсунули фальшивые бриллианты. Её чешуя тускло мерцала в скудном утреннем свете, а воротничок из огненных перьев топорщился, как у рассерженного попугая.

— Доброе утро, — сказала я, садясь на кровати. — Ты уже возненавидела этот день?

Саламандра чихнула искрами в сторону окна. Искры ударились о стекло и погасли, оставив микроскопические подпалины.

— Понимаю, — вздохнула я. — Я тоже скучаю по солнцу.

Завтрак мне принесла та же молчаливая служанка. На подносе обнаружились: овсяная каша без намёка на сахар, травяной чай, от которого пахло сеном, и ломоть серого хлеба. Я посмотрела на это великолепие и всерьёз задумалась о том, чтобы отправить Огонька на охоту. Интересно, тут водятся зайцы? Или они все замёрзли насмерть?

— Передайте повару, что я оценила старания, — сказала я служанке. — И ещё передайте, что на Юге каша бывает с мёдом, фруктами и орехами. Просто на случай, если ему интересно расширить кругозор.

Служанка моргнула, кивнула и исчезла за дверью. Кажется, она не поняла, шучу я или нет. Я и сама не была уверена.

Не успела я расправиться с кашей, как в дверь постучали. На этот раз стук был не бойким и энергичным, как у Бриньи, а размеренным, официальным — тук-тук-тук, с паузой между каждым ударом, словно стучавший считал секунды.

— Войдите, — сказала я, ожидая увидеть Ингрид или, может быть, кого-то из слуг.

Дверь открылась, и на пороге возникла женщина, которую я раньше не видела. Высокая, худая, как жердь, с лицом, застывшим в выражении вечного неодобрения. Волосы её были убраны в такой тугой пучок, что, казалось, кожа на лбу натянулась до предела. Платье — серое, строгое, застёгнутое на все пуговицы до самого подбородка. В руках она держала папку с бумагами и тонкую указку, которой, судя по всему, не только указывала, но и била по пальцам.

— Госпожа Кира, — произнесла она голосом, которым можно резать лёд, — меня зовут мадам Хельга. Я назначена вашей наставницей по северному этикету.

— Очень приятно, — соврала я.

— Взаимно, — соврала она в ответ, и наши взгляды скрестились, как клинки. Огонёк на подоконнике навострила уши.

Мадам Хельга прошла в комнату и огляделась с таким видом, будто каждый предмет обстановки лично её оскорбил. Потом перевела взгляд на меня — я всё ещё сидела на кровати в ночной рубашке, с растрёпанными волосами и ложкой в руке.

— Первое правило, — отчеканила она, — госпожа не принимает посетителей в спальне. И тем более не завтракает в постели. Завтрак подаётся в малой столовой. В восемь утра. Ровно.

— Я не знала, — сказала я. — Мне никто не сказал.

— Теперь знаете. Второе правило: госпожа всегда одета соответственно времени суток и месту. Утро — утреннее платье. День — дневное. Вечер — вечернее. Обед — обеденное. Ужин — ужинное.

— А для похода в туалет — туалетное? — не удержалась я.

Мадам Хельга посмотрела на меня так, что я на секунду пожалела о своём вопросе. Но только на секунду.

— Третье правило, — продолжила она, пропуская мою реплику мимо ушей, — госпожа не шутит. Госпожа улыбается ровно настолько, чтобы показать вежливость, но не настолько, чтобы показать зубы.

— А если у меня красивые зубы?

— Это не имеет значения.

— Жаль. Я их специально чистила.

Мадам Хельга прикрыла глаза и сделала глубокий вдох. Кажется, она считала до десяти. Или до ста. Я терпеливо ждала, доедая кашу.

— Итак, — сказала она, открывая глаза, — начнём с поклона. Госпожа встаёт. Госпожа делает шаг вперёд. Госпожа склоняет голову ровно на пятнадцать градусов. Не на десять — это пренебрежение. Не на двадцать — это подобострастие. На пятнадцать.

Я встала. Огонёк спрыгнула с подоконника и уселась на кровати, приготовившись смотреть представление.

— Шаг вперёд, — скомандовала Хельга.

Я шагнула.

— Склоняем голову. Пятнадцать градусов.

Я склонила. Примерно. Я не носила с собой транспортир.

— Это двадцать, — отрезала Хельга. — Вы что, не слышите разницу?

— Простите, я не градусник.

— Госпожа не извиняется. Госпожа выражает сожаление.

— Хорошо. Я выражаю сожаление, что я не градусник.

Мадам Хельга снова прикрыла глаза. Огонёк на кровати издала звук, подозрительно похожий на смешок. Саламандра вообще много чего умела, но смеяться, как мне казалось, она научилась специально, чтобы издеваться надо мной в самые неловкие моменты.

Следующие два часа мы отрабатывали поклоны. Потом — приседания в реверансе. Потом — как правильно стоять (пятки вместе, носки врозь, плечи назад, подбородок параллельно полу). Потом — как правильно дышать. Честное слово, она учила меня дышать.

— Дыхание госпожи должно быть неслышным, — вещала Хельга. — Никаких вздохов. Никаких сопений. Госпожа не устаёт. Госпожа не мёрзнет. Госпожа не хочет есть.

— Госпожа хочет убивать, — пробормотала я себе под нос.

— Что вы сказали?

— Я говорю, что госпожа хочет... быть идеальной. Да.

Огонёк к тому времени уже откровенно веселилась. Она лежала на моей подушке, задрав лапки, и пускала дымные колечки. Одно из них попало в мадам Хельгу, и та закашлялась.

— Уберите это... существо, — процедила она, отмахиваясь от дыма.

— Огонёк — не «это существо», — сказала я, чувствуя, как внутри поднимается знакомое пламя. — Она моя саламандра. И она останется.

— Животным не место на уроках этикета.

— Она не животное. Она благородных кровей.

Огонёк, подтверждая мои слова, распушила воротничок и пустила особенно густое кольцо дыма прямо в лицо наставнице. Я мысленно поставила ей пятёрку.

Мадам Хельга побагровела, но сдержалась. Видимо, её учили, что госпожа наставница тоже не показывает эмоций.

— Продолжим, — выдавила она. — Сейчас мы перейдём к искусству беседы.

— О, это я умею, — оживилась я.

— На Севере беседа ведётся иначе. Госпожа не перебивает. Госпожа не спорит. Госпожа не задаёт личных вопросов. Госпожа говорит о погоде, искусстве и добродетелях.

— А если мне неинтересна погода?

— Госпожа притворяется, что ей интересна погода.

— А если мне неинтересно притворяться?

Мадам Хельга посмотрела на меня долгим взглядом, в котором читалось: «За что мне это?»

— Тогда, — сказала она ледяным голосом, — госпожа хотя бы молчит.

— Молчать я умею, — согласилась я. — Но не люблю.

— Это заметно.

В дверь постучали. Я мысленно взмолилась, чтобы это была Бринья с новой порцией чудо-мази, Ингрид с объявлением войны или даже лорд Фрост с покушением — кто угодно, лишь бы прервать эту пытку.

Дверь открылась, и на пороге возник Эйнар.

В комнате мгновенно стало холоднее. Или это мне показалось? Принц был одет в тёмно-синий камзол с серебряной вышивкой, волосы собраны в низкий хвост, плечи обтянуты мехом. Лицо — как всегда, бесстрастное, но глаза... глаза были настороженными. Он скользнул взглядом по мне, по мадам Хельге, по Огоньку, которая тут же надулась и зашипела.

— Ваше высочество, — мадам Хельга изобразила идеальный поклон ровно на пятнадцать градусов. — Мы как раз отрабатываем основы этикета.

— Я вижу, — сухо сказал Эйнар. — Судя по выражению лица госпожи Киры, основы даются ей с трудом.

— А по-моему, я прекрасно справляюсь, — возразила я. — Я ещё никого не убила.

— Утро только началось.

— Вот именно. У меня ещё всё впереди.

Мадам Хельга, кажется, перестала дышать. Эйнар смотрел на меня с тем же непроницаемым выражением, но уголок его губ чуть дёрнулся. Не улыбка. Даже не намёк на улыбку. Но что-то.

— Я пришёл сообщить, что сегодня в полдень состоится совместное чаепитие, — сказал он. — В малом зале. Присутствие обязательно.

— Чаепитие? — переспросила я. — С вами?

— С королём, мной и членами Совета.

— А, то есть допрос.

— Вам виднее, как это называть.

Он развернулся, чтобы уйти, но задержался у двери.

— Мадам Хельга, — бросил он через плечо, — будьте снисходительны. Госпожа Кира — южанка. Она не привыкла к нашим... температурам.

И вышел. Мадам Хельга проводила его взглядом и снова повернулась ко мне. В её глазах читалось: «Снисходительна? К ней? После того, что я тут пережила?»

Я широко улыбнулась, показав все свои красивые, чистые зубы.

— Продолжим? — спросила я сладким голосом.

Мадам Хельга вздохнула и открыла папку.

К полудню я знала о северном этикете больше, чем хотела бы знать о чём-либо в принципе. Я знала, как кланяться королю (двадцать градусов, но только если он не сидит — если сидит, то пятнадцать). Я знала, как отвечать на приветствия старших по рангу (первой не заговаривать, ждать вопроса, отвечать кратко). Я знала, как держать чашку (за донышко, а не за ручку — ручка для слуг, вы представляете?).

К концу урока у меня дёргался глаз. У Огонька дёргался хвост. Даже у мадам Хельги, кажется, дёргалась какая-то жилка на виске.

— На сегодня достаточно, — объявила она, собирая бумаги. — Завтра продолжим.

— С нетерпением жду, — сказала я с такой фальшивой улыбкой, что даже Огонёк зажмурилась.

Мадам Хельга ушла, и я рухнула на кровать, раскинув руки. Саламандра тут же забралась мне на живот и уставилась на меня своими бирюзовыми глазами.

— Нет, — сказала я ей, — ты не представляешь. Ты сидела на подушке и пускала дым. А я два часа кланялась невидимым герцогам.

Огонёк чихнула. Искры упали на покрывало, и я машинально затушила их ладонью.

— Ладно, — вздохнула я, вставая. — Пора готовиться к чаепитию. То есть к допросу. То есть к официальной пытке. Выбирай, что больше нравится.

Саламандра склонила голову набок, и я готова была поклясться, что она подмигнула.

Малый зал оказался не таким уж малым. Он был размером с бальный зал на Юге, но скандинавы называли его «малым», видимо, из скромности. Стены здесь были отделаны тёмным деревом, а не льдом, что уже радовало. Окна выходили на замёрзший сад. Посередине стоял длинный стол, сервированный серебром и сияющим ледяным фарфором.

Король Альрик сидел во главе стола. Я впервые увидела его близко и отметила, что он похож на сына, но старше, мягче и усталее. Глаза — того же штормового оттенка, но в них читалась не холодность, а скорее затаённая печаль. Рядом с ним сидел лорд Фрост — бледный, беловолосый, с тонкими губами и взглядом, от которого хотелось вымыть руки. Ещё дальше — несколько членов Ледяного Совета, все как один в серо-голубых одеяниях, похожие на стаю замёрзших пингвинов.

Эйнар стоял у окна, глядя в сад. Когда я вошла, он обернулся, и его глаза скользнули по мне оценивающе. Я была в алом платье — единственном тёплом наряде, который у меня был. На Севере оно смотрелось как вызов. Как пожар в библиотеке. Как крик посреди тишины. Я специально его выбрала.

— Госпожа Кира, — произнёс король, поднимаясь. — Прошу, садитесь. Рады видеть вас в добром здравии.

Я изобразила поклон. Кажется, получилось градусов восемнадцать. Сойдёт.

— Благодарю, ваше величество. Ваш замок... впечатляет.

— Холодноват для южанки? — он позволил себе лёгкую улыбку.

— Есть немного, — согласилась я. — Но я привыкну.

— Уверен, что да. Ваш род всегда славился упорством.

— И огнём, — добавил лорд Фрост, не глядя на меня. — Надеюсь, огонь не станет проблемой.

— Огонь становится проблемой, только когда его пытаются погасить, — ответила я, усаживаясь на указанное место. — Если ему дать гореть спокойно, он только греет.

Лорд Фрост поднял на меня свои бесцветные глаза.

— На Севере огонь часто выходит из-под контроля, — произнёс он тихо. — Поэтому мы предпочитаем лёд.

— Лёд тоже тает, — парировала я. — Если рядом достаточно тепла.

Повисла пауза. Король переводил взгляд с меня на лорда Фроста с интересом, который плохо скрывал. Эйнар у окна не двигался, но я чувствовала его взгляд кожей.

— Что ж, — сказал наконец король, — давайте пить чай.

Чай был горячим. Настоящим, горячим, пахнущим травами и чем-то сладким. Я чуть не застонала от удовольствия, делая первый глоток. Кажется, северяне всё-таки умели греть воду — удивительно, но факт.

Разговор за столом тёк медленно и церемонно. Говорили о погоде (разумеется), о предстоящем празднике в честь помолвки, о состоянии дорог. Я отвечала коротко, стараясь не нарушать правила, которые вдолбила мне мадам Хельга. Молчать, улыбаться умеренно, не показывать зубы.

Эйнар сел напротив меня. Наши глаза встретились, и я тут же отвела взгляд, делая вид, что меня очень интересует узор на чашке. Но через минуту снова посмотрела на него. И он смотрел на меня. И отвёл взгляд первым.

— Расскажите о Юге, госпожа Кира, — попросил король. — Я не был там много лет.

— Там тепло, — сказала я. — Море тёплое, солнце тёплое, люди тёплые. Еда острая, музыка громкая, праздники шумные.

— Звучит... утомительно, — заметил лорд Фрост.

— Звучит прекрасно, — возразил король. — Продолжайте.

Я рассказывала о родных островах, о фестивалях огня, о том, как мы встречаем рассвет в середине лета. О том, как пахнет жасмин по вечерам и как светлячки танцуют над водой. Я не заметила, как увлеклась. На Юге рассказывать истории было искусством — чем красочнее, тем лучше. И я не скупилась на краски.

Когда я замолчала, за столом висела тишина. Другая тишина — не враждебная, а задумчивая. Король смотрел в окно, будто видел там не снег, а жасминовые сумерки. Даже лорд Фрост молчал, хотя его молчание было скорее презрительным.

Эйнар поднялся первым.

— Благодарю за компанию, — сказал он ровным голосом. — Госпожа Кира, не проводить ли вас до покоев?

Я удивлённо моргнула. Это было почти... вежливо?

— Да, пожалуйста, — сказала я, вставая.

Мы вышли в коридор. Огонёк, которая всё это время сидела под столом на моих коленях (плевать на этикет), высунула голову и принюхалась. Увидев Эйнара, она надулась, но шипеть не стала — прогресс.

Мы шли молча. Его шаги были неслышными, мои — гулко стучали по камню. Я думала о том, что чаепитие прошло лучше, чем я ожидала. И о том, что Эйнар смотрел на меня. И о том, что у него красивые глаза, когда они не ледяные, а просто задумчивые.

— Вы хорошо говорили, — сказал он вдруг.

Я чуть не споткнулась.

— О Юге, — уточнил он, не глядя на меня. — Я почти увидел его.

— Почти? — переспросила я. — Значит, я плохо рассказывала.

— Значит, я плохо представляю. Я никогда не был на Юге.

Мы остановились у моей двери. Я посмотрела на него. Он смотрел в стену.

— Может, когда-нибудь съездите, — сказала я.

— Может, — ответил он. — Если не замёрзну по дороге.

И ушёл. А я осталась стоять у двери, глядя в его прямую спину, и думала: он что, только что пошутил? Принц Эйнар, Снежный принц без сердца, пошутил?

Огонёк на плече фыркнула и пустила розоватое дымное колечко.

— Не начинай, — предупредила я.

Саламандра застрекотала своим дурацким смехом, и я поняла, что вечер будет долгим.

Глава 4. Гостья из древних лесов

Если вы думаете, что самое страшное на Севере — это холод, то вы глубоко ошибаетесь. Самое страшное на Севере — это неожиданные гости, которые приезжают без предупреждения и смотрят на вашего жениха так, будто знают его сто лет.

Весть о прибытии кого-то важного я получила не от Ингрид, не от Бриньи и даже не от мадам Хельги, которая всё равно пришла бы с утра пораньше, чтобы испортить мне день. Я получила её от Огонька.

Саламандра сидела на подоконнике в моей спальне и вдруг зашипела. Не так, как она шипела на магический камин или на пресную кашу. Это был низкий, горловой звук — звук абсолютной, вселенской ненависти. Её огненные перья встали дыбом, чешуя потемнела до угольного оттенка, а из ноздрей вырвались две струйки чёрного дыма.

— Что? — я отложила книгу, которую безуспешно пыталась читать (какой-то северный трактат о добродетелях, усыпляющий на второй странице). — Огонёк, что такое?

Она повернула ко мне голову и чихнула. Искры полетели во все стороны, но не весёлые золотые, как обычно, а колючие, красноватые. Я встала и подошла к окну.

Внизу, во внутреннем дворе, кипела суета. Слуги носились туда-сюда, как муравьи в разорённом муравейнике. Стражники вытягивались в струну. А у ворот стояла карета. Белая. Сияющая. С гербом в виде серебряной лозы, обвивающей полумесяц. И из этой кареты выходила она.

Девушка.

Даже с высоты четвёртого этажа было видно, что она красива. Это была не та красота, которую можно не заметить или списать на удачный наряд. Это была красота, бьющая под дых, как хорошо поставленный удар. Высокая, тонкая, с водопадом платиновых волос, которые струились по спине, как жидкий шёлк. Фарфоровая кожа, не тронутая загаром. И платье — серебристо-голубое, переливающееся в скупом северном свете, как свежевыпавший снег.