Плохие люди

Никакого выбора не было. Была простая, примитивная шкала приоритетов. Сделка была важнее. Потому что сделка давала деньги, власть, уважение. А что давал выпускной сына? Ничего. Только моральное удовлетворение, которое не конвертируется в валюту.

Он был практичным человеком. И эта практичность теперь душила его.

Артём повернулся на бок. На тумбочке стояла фотография в рамке. Они втроем на море, пять лет назад. Артём мелкий, с выгоревшими на солнце волосами, сидит у отца на плечах. Отец улыбается. Мать стоит рядом и щурится от солнца.

Сейчас эта фотография казалась фальшивкой. Доказательством преступления.

Артём взял рамку и положил ее стеклом вниз.

— Зачем ты меня родил? — спросил он вслух. Тихо. В потолок.

Ответа не было.

Сергей чувствовал как болит тело сына. Не физически — душевно. В солнечном сплетении образовался плотный комок из обиды и невысказанных слов. Этот комок будет расти годами. Будет обрастать новыми слоями — неоправданными ожиданиями, пустыми обещаниями, холодными рукопожатиями вместо объятий. И однажды этот комок превратится в броню.

Вот оно, подумал Сергей. Вот откуда это. Артём потом станет замкнутым, угрюмым, начнет грубить матери и избегать отца. Сергей списывал это на переходный возраст. На дурное влияние улицы. На компьютерные игры. А причина была здесь. В этом вечере. В этом пустом пластиковом стуле рядом с матерью.

Время скакнуло.

Тело Артёма дернулось, и Сергей оказался в другом моменте. Позже. Наверное через пару недель.

Кухня их квартиры. Вечер. Артём сидит за столом, перед ним учебник алгебры. Отец заходит с работы. Усталый, злой. Опять пробки, опять проблемы с таможней.

— Как дела? — бросает он не глядя.

— Нормально.

— Школа?

— Нормально.

— Что ты заладил «нормально, нормально». Ты можешь разговаривать как человек?

Артём поднимает глаза. Сергей видит в них что-то новое. Какую-то холодную, взрослую отстраненность. Будто перед ним сидит не пятнадцатилетний пацан, а уставший мужик, который уже всё про тебя понял.

— А тебе правда интересно? — спрашивает Артём.

— Что?

— Школа. Дела. Тебе правда интересно, или ты спрашиваешь потому что так принято?

Сергей тогда взорвался. Накричал. Сказал что-то про неуважение, про то что он горбатится на трех работах а сын неблагодарная скотина. Артём слушал молча. Не спорил. Просто смотрел этим своим новым, страшным взглядом.

Теперь Сергей был по другую сторону этого взгляда. И он понял что Артём не хамил. Он задавал честный вопрос. Ответ на который был — «нет, не интересно».

Ему правда было не интересно. Школа, друзья, увлечения сына — всё это казалось мелочью. Пылью. Настоящая жизнь была в офисе, в переговорах, в цифрах квартального отчета. А сын был просто частью быта. Как диван. Как телевизор. Функция, которая должна работать — приносить оценки, не болеть, не создавать проблем.

— Ты слабак, — сказал Артём в тот вечер отцу.

И получил пощечину.

Сейчас Сергей почувствовал эту пощечину на своей щеке. Кожа загорелась. Глаза наполнились влагой, но Артём сдержался. Не заплакал. Просто встал и вышел из кухни. И с того дня перестал называть его папой. Обращался только «ты» или вообще никак.

Сергей лежал в кровати сына и смотрел на потолок. Он вспоминал свои мысли того вечера: «Ничего, перебесится. Жизнь его научит уважать отца».

Жизнь научила.

Научила сына тому что отец — это не опора. Не защита. Это человек, который появляется на горизонте раз в несколько дней, кричит, требует, критикует и снова исчезает. Человек, которому ты не важен. Которому ты просто мешаешь.

Тьма начала наползать с углов комнаты. Сергей знал этот симптом — его выдергивало из этого тела. Он цеплялся за сознание Артёма как утопающий за соломинку, пытаясь передать ему хоть что-то. Любовь? Раскаяние? Просто сигнал: «Я здесь, сын. Я понял. Прости».

Но сигнал не проходил.

Между ними была стена из лет, из слов, из непрожитых вместе дней. И эту стену нельзя было пробить изнутри чужого сознания. Ее можно было только разобрать по кирпичику, день за днем, год за годом. Но было уже поздно.

Последнее что увидел Сергей перед тем как провалиться обратно во тьму — это лицо сына в зеркале ванной. Артём стоял ночью, босиком на холодном кафеле, и смотрел на свое отражение. Глаза у него были отцовские. Серые, с тяжелыми веками. Он их ненавидел.

— Я никогда не стану таким как ты, — прошептал он своему отражению.

И это была клятва.

Сергей хотел ответить: «Правильно. Не становись». Хотел сказать что Артём лучше, чище, сильнее. Что он имеет право ненавидеть. Что эта ненависть — правильная, заслуженная, справедливая. Но рот уже не слушался. Тело сына растворялось. Комната ванной поплыла, теряя очертания.

Тьма приняла его обратно.

Но теперь в этой тьме звучал голос. Юношеский, ломкий, полный горечи:

«Почему ты меня не любил?»

А следом — второй голос, женский, усталый:

«Зачем ты меня не любил?»

Они сплетались в дуэт. И Сергей не мог заткнуть уши. Потому что ушей у него больше не было.

Была только память. И чувство вины. И понимание что это только начало.

Сорок сантиметров

Тьма больше не была тихой.

В ней поселились голоса. Два голоса — женский и юношеский. Они переплетались, накладывались друг на друга, создавая мерзкий диссонанс, от которого хотелось выть. Сергей пытался закрыть уши, но ушей не было. Он пытался зажмуриться, но глаз не было тоже. Оставалось только ждать.

Третий переход начался иначе.

Если первые два были рывками — грубыми, механическими, как удар током — то этот был плавным. Текучим. Он не втискивался в чужое тело, а будто просачивался в него сквозь поры. Как холодная вода проникает в ботинки, когда наступаешь в лужу. Медленно, неотвратимо.

Первым пришло ощущение ткани.

Грубая синтетика терла шею. Галстук. Затянутый слишком туго, так что кадык упирался в узел при каждом глотке. Потом — запах. Пахло потом, старым одеколоном и страхом. Страх пахнет кислым. Так пахнет молоко, которое прокисло в пакете, забытом на солнце.

Сергей открыл глаза. Вернее, не свои глаза. Глаза человека, в которого он вселился.

Перед ним было зеркало. Маленькое, мутное, в пластиковой оправе. Такие вешают в общественных туалетах — чтобы не разбили и не украли. Но это был не общественный туалет. Это была офисная уборная. Кафельная плитка грязно-бежевого цвета. Ржавые подтеки вокруг крана. Обмылок в мыльнице.

Человек в зеркале был Сергею знаком.

Игорь Малышев. Тридцать семь лет. Старший менеджер отдела снабжения. Точнее, бывший старший менеджер. Сергей уволил его год назад.

Он помнил этот день. Помнил как Малышев стоял в его кабинете и мял в руках трудовую книжку. Как у него дрожали губы. Как он говорил: «Сергей Михалыч, ну куда я пойду? Мне сорок лет через три года. Кому я нужен? У меня ипотека. У меня жена не работает, у нее спина больная. Дайте испытательный срок, я исправлюсь».

Сергей тогда ответил что-то про оптимизацию штата. Про то что компания переживает трудные времена. Про то что он лично ничего не имеет против Малышева, но таковы реалии рынка.

Обычный набор штампов. Отработанная годами процедура.

Он даже не запомнил выражение лица Малышева в тот момент. Потому что смотрел не на него, а в монитор. Там висело письмо от регионального директора с пометкой «срочно».

Теперь он смотрел в глаза Малышеву через зеркало. И видел то, что не видел тогда.

Опустошение.

Вот что было в этих глазах. Не гнев, не обида — с ними еще можно работать, из них можно черпать энергию для борьбы. Нет, там была именно пустота. Как в выпотрошенной рыбе на прилавке. Все внутренности вынули, осталась только оболочка.

Руки Малышева дрожали. Он поправлял галстук перед зеркалом — нервным, дерганым движением. Узел не слушался. Пальцы соскальзывали. Он пытался снова и снова, пока наконец не получилось что-то похожее на нормальный узел.

— Так, — сказал он своему отражению. Голос был сиплый, будто с похмелья. Но он не пил. Он вообще почти не пил — Сергей знал это по корпоративам. Малышев всегда сидел в углу с бокалом сока, улыбался натянутой улыбкой и уходил ровно в десять. Жена ждала.

Сегодня он был в костюме. В том самом, в котором ходил на работу. Единственный приличный костюм. Серый, в тонкую полоску. На лацкане — крошечное пятнышко от кофе, которое он так и не смог отстирать. Жена пыталась вывести перекисью, но стало только хуже.

Сергей знал этот костюм. Потому что видел его каждый день в офисе. Малышев сидел за столом напротив, через проход от переговорной.

«Надо было купить новый», — подумал Сергей и тут же устыдился этой мысли. При чем тут костюм?

Малышев вышел из уборной. Коридор был пустой и гулкий. Каблуки стучали по линолеуму. Стены, выкрашенные казенной светло-зеленой краской. Лампы дневного света, которые противно жужжали. Где-то капала вода.

Это была не офисная высотка с панорамными окнами. Это была старая пятиэтажка на окраине, где сдавали площади под мелкие конторы. В одной комнате — бухгалтер, в другой — риелтор, в третьей — мастер по ремонту телефонов. Малышев арендовал здесь угол за копейки, пытаясь начать свой бизнес. Консультации по закупкам. Помощь в тендерах. Что-то такое.

Сергей знал об этом. Кто-то из бывших коллег рассказывал. Мол, Малышев открыл ИП, сидит в какой-то дыре, рассылает коммерческие предложения. Тогда Сергей хмыкнул и забыл. Сейчас он шел по этому коридору ногами Малышева и чувствовал как в груди клокочет отчаяние.

Кабинет был крошечный. Десять квадратов. Стол, стул, шкаф для бумаг. На подоконнике — электрический чайник и банка растворимого кофе. На стенах — таблицы с техническими характеристиками оборудования. Малышев сел за стол и открыл ноутбук. Старый «Леново», который грелся так что обжигал колени.

Почта.

Он открыл почту и начал проверять входящие. Палец механически кликал по ссылкам. Отказ. Отказ. Автоответ. Спам. Отказ.

Сергей чувствовал как с каждым кликом внутри Малышева что-то сжимается. Диафрагма? Сердце? Трудно сказать. Просто темный комок где-то под ложечкой, который становился все плотнее и плотнее.

— Добрый день, Игорь. Благодарим за ваше предложение. В настоящий момент мы не заинтересованы...

Шаблон.

— К сожалению, вынуждены отказать...

Шаблон.

— Ваша кандидатура не соответствует требованиям вакансии. Мы сохраним ваше резюме в базе...

Шаблон, шаблон, шаблон.

Малышев закрыл ноутбук. Посидел минуту, глядя в стену. Потом встал и подошел к окну.

За окном был ноябрь. Голые ветки тополей. Серое небо. Машины, припаркованные у тротуара. Женщина с коляской. Дворник в оранжевой жилетке. Обычная жизнь. Простая, доступная всем кроме него.

— Шесть месяцев, — сказал он вслух. — Шесть месяцев без работы.

Сергей помнил цифры. Малышев работал в компании восемь лет. Пришел рядовым специалистом, вырос до старшего менеджера. Не хватал звезд с неба, но был надежным. Как старый «Фольксваген» — не гоночный болид, но доедет куда надо. А потом случилось сокращение. Региональный директор прислал разнарядку — убрать пятнадцать процентов штата. Сергей составил список за один вечер. Малышев был в нем третьим сверху.

Причина? Да никакой особой причины. Просто у Малышева не было «крыши». Не было друзей в высшем руководстве. Не было родственников среди учредителей. Он был просто хорошим работником, а хороших работников увольнять безопаснее всего. Они не пойдут в суд. Они не устроят скандал. Они просто соберут вещи в коробку и уйдут.

И он ушел.

Сергей тогда еще подумал: «Ничего, найдет другую работу. Рынок большой».

Рынок оказался не большим. Вернее, большим, но не для таких как Малышев. Сорок лет — это уже приговор для многих эйчаров. «Возрастной кандидат». «Не впишется в молодой коллектив». «Слишком дорогой». А если ипотека, жена с больной спиной и ребенок-студент — то ты соглашаешься на любые условия. А потом тебе говорят что ты «overqualified». Слишком квалифицирован. Это значило — ты слишком хорош чтобы работать за копейки, но недостаточно хорош чтобы платить тебе по-настоящему.

Телефон Малышева завибрировал. Жена.

— Да, Оль.

— Ты домой когда?

— Скоро.

— Ты говорил «скоро» вчера. И позавчера. И неделю назад. Ты работу нашел?

Голос жены был резким. Металлическим. Но Сергей слышал под этой резкостью другое — страх. Она не пилила его. Она боялась. За себя, за него, за дочь которая на втором курсе и хочет перевестись на платное отделение.

— Я работаю над этим, — сказал Малышев.

— Что значит «работаю над этим»? Ты год уже «работаешь над этим»! Ты мужик или кто? Мужчина должен обеспечивать семью!

— Оль, давай не сейчас.

— А когда? Когда мы на улице окажемся? Ты знаешь что банк звонит уже каждый день? Ты знаешь что коллекторы...

— Я знаю. Я все знаю.

Он нажал отбой. Положил телефон на стол экраном вниз. Руки дрожали еще сильнее.

Сергей чувствовал как внутри Малышева закипает что-то темное. Не гнев на жену. Гнев на себя. Липкий, удушливый, как рвота которая подступает к горлу но не выходит.

«Я никчемный. Я бесполезный. Я не могу даже семью прокормить».

Он снова подошел к окну. Прижался лбом к холодному стеклу. Стекло запотело от дыхания.

А потом Сергей почувствовал это. Мысль. Сначала робкую, едва заметную. Как мышонок который скребется под полом. Малышев гнал ее. Давил. Но она возвращалась.

Веревка.

В хозяйственном магазине на первом этаже продавалась бельевая веревка. Сорок метров за двести рублей. Сорок метров — это много. Хватит на всё.

— Нет, — прошептал Малышев. — Нет, я не буду об этом думать.

Но он уже думал.

Сергей пытался остановить его. Пытался крикнуть: «Игорь, не смей! У тебя дочь! Жена! Ты найдешь работу, я помогу, я устрою тебя обратно, я все исправлю!». Но крик застревал где-то между сознаниями. Как комар в янтаре.

Малышев отошел от окна и сел обратно за стол. Достал из ящика лист бумаги. Ручку. Начал писать.

«Оля, прости меня. Я больше так не могу...»

Порвал.

«Доченька, папа тебя любит. Но я устал...»

Порвал.

«Я не справился. Простите...»

Этот он оставил. Сложил вчетверо и убрал в карман пиджака.

Потом встал, надел пальто и вышел из офиса. Ключ повернулся в замке с сухим щелчком. Он больше сюда не вернется.

Путь до дома занимал сорок минут. Метро, потом автобус. Малышев сидел у окна и смотрел как проплывают мимо жилые массивы. Панельные многоэтажки. Бесконечные ряды одинаковых окон. В каждом окне — чужая жизнь. Чужие проблемы. Чужие радости. Ему не было до них дела, и им не было дела до него. Он был один в огромном городе, как песчинка в бетономешалке.

Автобус трясло на ямах. Малышева подбрасывало на сиденье, и голова билась о стекло. Сергей чувствовал каждую кочку. Чувствовал как холодный воздух из щели в раме дует на щеку. Чувствовал как немеют пальцы в тонких перчатках — зимние он так и не купил, экономил.

Вышел на своей остановке. Остановка называлась «Улица Строителей», но ничего тут не строили. Только старые хрущевки, облезлый ларек с шаурмой и аптека.

В аптеку он зашел.

— Что-то для сна, — сказал он девушке за прилавком. — Самое сильное что есть без рецепта.

Девушка равнодушно скользнула по нему взглядом. Протянула упаковку. Он заплатил мелочью, ссыпал ее из кармана. Пара монет упала на пол, но он не стал поднимать.

Дом. Подъезд. Запах кошек и старого мусоропровода. Лифт не работал уже месяц. Малышев поднялся на четвертый этаж пешком, останавливаясь на каждом пролете чтобы отдышаться. Сердце колотилось. Не от нагрузки — от страха.

Дверь квартиры номер сорок два. Дерматиновая обивка, протертая до поролона. Звонок не работал — сломался еще весной, а починить руки не доходили. Малышев постучал.

Открыла жена. Ольга. Маленькая, худая, в застиранном халате. Волосы собраны в пучок. Глаза уставшие, с красными прожилками.

— Явился, — сказала она.

— Явился, — сказал он.

— Есть будешь? Суп остался. Вчерашний.

— Не хочу.

Он прошел в комнату. Сел на диван. Диван был старый, с продавленными пружинами. Они впивались в спину. Малышев смотрел в телевизор, который не был включен, и видел в черном экране свое отражение. Оно было тусклым, как старая фотография.

Сергей в этот момент понял страшную вещь. Малышев не был психом. Не был сумасшедшим. Не был слабаком. Он был просто человеком, который честно пытался. Который делал все что мог. И которому система не оставила шансов. Система, частью которой был сам Сергей. Это он поставил подпись под приказом об увольнении. Это он сказал те слова: «Ничего личного, Игорь. Бизнес есть бизнес».

Бизнес есть бизнес.

А человек — не бизнес. Человек — это то, что остается когда бизнес заканчивается.

Вечер наступил быстро. Осенние сумерки сгустились в комнате. Жена легла спать рано — у нее болела спина, и она приняла обезболивающее которое вызывало сонливость. Дочь ночевала у подруги, готовилась к экзамену. Малышев остался один.

Он сидел на кухне. Перед ним стояла открытая упаковка снотворного и стакан воды. Десять таблеток. Достаточно чтобы уснуть. Недостаточно чтобы наверняка. Поэтому еще веревка.

Бельевая веревка лежала на столе. Аккуратно свернутая кольцами. Малышев купил ее неделю назад, когда впервые подумал о том о чем нельзя думать. С тех пор она ждала своего часа в нижнем ящике комода, под старыми простынями.

Он размотал ее. Проверил на прочность — натянул между руками, дернул. Выдержала.

Встал на табуретку. Перекинул веревку через крюк для люстры. Люстру они сняли год назад — она была старая, советская, с пластмассовыми висюльками. Остался только крюк в потолке. Крепкий такой крюк, намертво вбитый в бетонную плиту. Строили на совесть в те времена.

Петля. Он не умел вязать петлю. Пальцы не слушались. Пришлось искать в интернете. «Узел Линча» — называлось это в поисковой строке. Сергей чувствовал как холодный пот течет по спине Малышева. Как колотится сердце где-то в горле. Как дрожат колени.

— Господи, — прошептал Малышев. — Прости меня. Прости меня, Господи.

Он не был верующим. Но сейчас, стоя на табуретке с петлей в руках, он молился. Не Богу даже — кому-то. Всем. Никому.

Сергей кричал. Кричал внутри чужой головы, раздирая связки которых у него не было. Он пытался остановить это тело, эти руки, эти пальцы которые затягивали узел. Но тело не слушалось. Оно принадлежало Малышеву, а Малышев уже принял решение.

Он надел петлю на шею.

Веревка была грубой, колючей. Она сразу начала тереть кожу. Сергей физически ощутил как синтетические волокна впиваются в кадык. Малышев постоял так секунду. Две. Три.

Потом оттолкнул табуретку.

Удар.

Не было плавного удушения как в кино. Был резкий рывок, от которого хрустнули шейные позвонки. Боль — дикая, ослепительная, заполнившая всё тело разом. А потом — спазм. Горло сжалось, перекрыв доступ воздуха. Легкие горели. Тело задергалось в конвульсиях, ноги забили по воздуху, пытаясь найти опору которой больше не было.

Сергей умирал вместе с Малышевым.

Он чувствовал как темнеет в глазах. Как в голове взрываются фейерверки от кислородного голодания. Как мочевой пузырь непроизвольно опорожняется — последнее унижение тела перед смертью. Он чувствовал каждую секунду этой агонии. Сорок секунд. Может быть минуту. Может быть вечность.

Последней мыслью Малышева была не молитва и не проклятие. Последней мыслью было:

«Сергей Михалыч... за что?»

За что? За плохой квартальный отчет? За то что не выполнил план по закупкам на три процента? За то что попал под сокращение которое придумали в головном офисе?

Сергей не знал ответа. Потому что ответа не было. Был просто бизнес. Просто цифры в таблице. Просто человек, который оказался не в то время не в том месте.

Тьма накатила волной. Но перед тем как окончательно провалиться в нее, Сергей увидел еще кое-что.

Кухня. Раннее утро. Солнце только начинает пробиваться сквозь грязные занавески. Дверь открывается. На пороге стоит Ольга в ночной рубашке. Она пришла попить воды. Или проверить почему муж не лег спать.

Она видит его.

Ее лицо не меняется в первую секунду — мозг отказывается обрабатывать информацию. Просто женщина смотрит на мужа который висит под потолком, и не понимает что это значит. А потом — крик. Нечеловеческий, животный вой, который разбудил всех соседей на этаже. Крик матери, жены, вдовы. Крик который Малышев уже не услышал. Но Сергей услышал.

Он слышал его пока тьма не сомкнулась окончательно. И этот крик присоединился к хору голосов которые теперь жили в его голове. Алина: «Зачем ты меня не любил?». Артём: «Почему ты меня не любил?». И теперь новый голос — голос мертвого Малышева, который ничего не спрашивал, а просто беззвучно смотрел из-под полуопущенных век с немым укором.

— Я не хотел, — прошептал Сергей в пустоту. — Я не знал.

Но пустота не отвечала. Она просто ждала. Потому что это был только третий круг.

Красная Москва

Голосов стало три. Они больше не звучали по отдельности — теперь это был хор. Три голоса, три тональности, три ритма. Они накладывались друг на друга как грязные пятна на стекле, сквозь которое уже не видно солнца. Сергей пытался отделить один от другого, но не мог. Алина говорила про любовь. Артём — про пустоту. Малышев молчал, но его молчание было громче крика.

А потом добавился четвертый.

Четвертый голос был самым тихим и самым страшным. Он не кричал. Не обвинял. Не спрашивал. Он просто ждал. И в этом ожидании было что-то такое древнее и невыносимое, что Сергей хотел умереть — окончательно, бесповоротно, без возврата. Но смерть была недоступной роскошью. Он был заперт между мирами как преступник в карцере, и каждая новая жизнь была новой камерой.

Переход начался с запаха.

Запах духов «Красная Москва». Тяжелый, сладкий, приторный. Так пахнет молодость которая давно прошла. Так пахнет старость которая пришла незаметно. Так пахла его мать.

Сергей открыл глаза и увидел потолок. Побелка, пожелтевшая от времени и папиросного дыма. Трещина, бегущая от угла к люстре. Люстра старая, трехрожковая, с тканевыми абажурами которые когда-то были белыми а теперь стали серыми от пыли. Он знал этот потолок. Смотрел на него в детстве когда болел и не шел в школу. Смотрел когда приезжал на каникулы из института. Смотрел когда приезжал на выходные уже взрослым, с женой и детьми. Пока не перестал приезжать.

Он был дома.

В том самом доме где вырос. Где прошли первые семнадцать лет его жизни. Маленькая двушка на окраине районного центра. Кухня шесть метров. Ванная совмещенная. Балкон, заваленный старыми банками и лыжами которые никто не выкидывал потому что «жалко, вдруг пригодятся».

Тело было чужим. Опять. Но на этот раз чужое тело было странно знакомым. Будто он носил его когда-то давно, в прошлой жизни, а потом забыл. Руки лежали поверх одеяла — тонкие, с выпирающими венами и пигментными пятнами. Пальцы скрючены артритом. Ногти коротко подстрижены и покрыты бесцветным лаком — старая привычка, советская еще, «чтоб аккуратно было».

Тело его матери.

Вернее, тело Тамары Петровны Корнеевой, семидесяти четырех лет, вдовы, матери двоих детей. Бывшей учительницы математики. Женщины которая одна подняла двоих после смерти мужа. Которая отказывала себе во всем чтобы у детей было не хуже чем у других.

Сергей лежал в ее кровати и чувствовал как болит спина. Старая боль, привычная. Межпозвоночная грыжа которую она заработала таская тяжелые сумки с тетрадями. Болит каждый день, особенно по утрам когда надо вставать. Но сегодня было особенно плохо. Что-то давило в груди. Не сильно, не остро — просто неприятно, как будто кость застряла в горле.