Попаданка поневоле

В письменном столе нашлись тетради.

Учебные: история империи, родословные великих домов, основы придворного этикета. В тетради по этикету на полях было аккуратно написано:

«Если молчать достаточно долго, взрослые начинают говорить сами».

Я невольно зауважала прежнюю Кени. Она была не лишена ума.

В другой тетради — упражнения по каллиграфии.

Строка за строкой:

«Род Руперт служит Тени, но не принадлежит ей».«Тень помнит кровь».«Два голоса — не раскол, если корень один».

Я перечитала последнее.

— Злата, кто мне это диктовал?

— Не знаю, миледи. Возможно, наставник.

— Насколько я с ними ладила?

— Один уехал через три дня.

— Почему?

— Вы сказали, что его лекции пахнут варёной репой.

Я зажмурилась.

— Я была ужасным ребёнком.

— Вы были очень одарённой, миледи.

— Злата.

— Да, миледи. Иногда ужасным.

Я почти улыбнулась. Потом открыла следующую тетрадь, и улыбка моментально исчезла с лица.

Там были рисунки.

Не детские цветочки, не птицы, не лошади.Символы.Круги.Ломаные линии.Пятна, похожие на разломы.Тени, вытягивающиеся из-под дверей.

И на одной странице — силуэт башни, а под ним фраза:

«Когда род признает невозможное, дверь откроется не там».

Пальцы стали холодными.

Не там — это где? Какая дверь? Архив? Разлом? Тело?Голова услужливо предложила десяток вариантов, и все были плохими.

— Это тоже моё?

Злата посмотрела на рисунок и побледнела.

— Я не видела эту тетрадь раньше.

Это было хуже всего.

Потому что, если Злата, знавшая мою жизнь лучше меня, не видела её, значит, прежняя Кени прятала её намеренно.

Я перевернула страницу.

Там был рисунок фонтана.Императорский фонтан.Орёл.Мраморный венок.В воде — две тени. Одна высокая, тонкая. Другая меньше, с распущенными волосами.

Я уставилась на страницу.

— Скажи мне, пожалуйста, что я часто рисовала фонтаны.

— Нет, миледи.

— Фаза фонтанов?

— Не припоминаю.

— Орлов?

— Тоже нет.

— Фаза мраморных императоров, которые орут пророчества?

Злата посмотрела на меня с ужасом.

— Что?

— Неважно.

Я аккуратно закрыла тетрадь. Сердце билось непозволительно быстро, настолько, что казалось: не выдержит этого ритма и остановится. Если бы я сейчас была в своём теле из реальности, уверена, что схлопотала бы паническую атаку, но, судя по всему, тело Кени не страдало данным расстройством. Хоть что-то хорошее.

Значит, прежняя Кени знала.Или видела.Или кто-то вложил ей в руки рисунки будущего.

Я не могла даже списать это на себя как на автора, потому что такого я не писала. И вообще это не в моём стиле, мой мозг на такое точно не способен.

А фраза «не помню» в последнее время перестала звучать как успокоение. Она звучала как угроза.

— Миледи, — осторожно сказала Злата. — Может, стоит показать это госпоже Моргане?

Моргана задаст вопросы.Терренс задаст вопросы.Церковь задаст вопросы.

А у меня на большинство вопросов имелись ответы вроде «авторский черновик был неполным» и «кажется, моя прошлая версия тоже занималась пророческим самосаботажем».

— Пока нет.

— Миледи

— Я покажу. Но сначала мне нужно понять, что это.

— А если опасно?

Я посмотрела на рисунок фонтана.

— Злата, сегодня я въехала в императорский фонтан на магической карете, которую признала древняя родовая Тень, после чего мраморная статуя объявила, что закон нарушен. Опасность уже не спрашивает разрешения.

Она помолчала, после чего опустилась передо мной на колени и нежно, по-матерински, взяла меня за руку и, заглянув в глаза, произнесла:

— Это разумно.

— Нет. Это ужасно. Но звучит хорошо, поэтому оставим.

Я спрятала тетрадь под матрас. Потом передумала. Достала. Спрятала в ящик стола. Снова передумала. Взяла в руки.

Злата наблюдала. Любой, кто бы сейчас её видел, подумал бы, что она уже ждёт не дождётся, когда покинет эти покои и ринется за успокаивающим зельем. Хотя зелье для горничной наверняка дорого, так что — за успокаивающей настойкой.

— Я ищу место, куда спрятать тайную тетрадь с пророческими рисунками так, чтобы её не нашёл дом, состоящий из людей, у которых профессия — находить тайное.

— Это будет сложно.

— Капитан Очевидность, я заметила.

В итоге тетрадь легла под матрас — настолько очевидное место, что, возможно, становилось гениальным. Или просто глупым. У меня сегодня был день, когда разница между гениальностью и глупостью зависела исключительно от осанки.

После этого Злата показала мне портреты.

Они висели в маленькой боковой комнате, почти скрытой между панелями. Внутри пахло пылью, воском и закрытыми воспоминаниями.

На стенах — несколько полотен.

Молодая Моргана. Всё такая же холодная, красивая, с глазами, в которых уже тогда было очень много расчёта.Терренс — мальчик лет десяти. Серьёзный до абсурда. Такой ребёнок, которому дарили деревянных солдатиков, а он расставлял их по уставу.

И я.То есть не я.Кени.

На первом портрете — девочка лет пяти. Русые волосы, тонкое лицо, большие глаза. Сидит на стуле слишком прямо для ребёнка. В руках держит куклу за ногу, будто не понимает, что с ней полагается делать.

На втором — лет десяти. Бледная. Слишком худая. Взгляд в сторону, не на художника. На губах выражение человека, у которого уже тогда были претензии к окружающей действительности.

На третьем — почти нынешняя я. Лет пятнадцати. Та же внешность. Только глаза — тише. Глубже, печальнее.

Портретная Кени смотрела мимо меня.Будто знала, что однажды я буду стоять здесь и пытаться понять, была ли она настоящей.

— Когда написали этот?

— Прошлой осенью, миледи.

Прошлой осенью. Меньше года назад.

Художник видел её. Слуги видели её. Моргана писала ей. Терренс предупреждал её о воронах без головы. Злата укладывала ей волосы.

Эта девочка была.А теперь её не было.

На маленьком столике под портретами стояла шкатулка.

Я открыла.

Засохший цветок. Серебряная пуговица. Маленький кусочек чёрного камня. Треснувший медальон и записка, которую я аккуратно развернула.

Почерк Кени.

«Если я забуду, это не значит, что этого не было».

Я медленно опустилась на стул.

Если я забуду.

Значит, знала, что забудет? Или боялась? Или это было не о ней?

Я читала снова и снова, пока буквы не начали расплываться.

Сегодня утром я думала, что главная проблема — оказаться в книге. Потом — что главная в изменении сюжета. Потом — что в родовой магии.

А теперь выяснялось, что у тела была жизнь. И эта жизнь, похоже, готовилась к тому, что я однажды её заберу.

Я резко встала.

— Нужно идти готовиться к приёму.

— Уже?

— Если продолжу думать, упаду в обморок. Или начну искать вторую тетрадь. А я не уверена, что переживу ещё одно «дверь откроется не там».

— Миледи

— Нет. Платье. Причёска. Нужно нарисовать лицо человека, у которого всё под контролем.

— Какое именно лицо?

— Не знаю. У Морганы позаимствуем.

— У госпожи Морганы это не лицо, миледи. Это состояние души.

— Тогда у Терренса.

— У лорда Терренса тоже.

— Прекрасно. Значит, я единственная в семье с обычным лицом, и именно поэтому у нас проблемы.

Злата впервые за весь день улыбнулась.Руперты, видимо, заразили всех сдержанностью.

Платье было красивым. Оно было баснословно дорогим и, судя по всему, ненавидело меня.

Оно не садилось там, где должно было, собиралось там, где не должно, и в целом вело себя как политический противник, внедрённый в гардероб с долгосрочными целями.

— Не дышите, миледи, — сказала Злата, затягивая шнуровку.

— Это долгосрочный совет?

— На время застёжки.

— Хорошо. Потому что у меня уже были опасения насчёт дворцовой моды.

В зеркало на меня смотрела девушка шестнадцати лет.Бледная. В тёмно-синем платье с серебром. Кени Линкс Руперт.

Наследница, которой не должно было быть. Девушка, у которой были письма, портреты, тетради, странные рисунки, пророческие фразы, безголовый ворон в биографии и огромный талант создавать проблемы заблаговременно.

Я подняла подбородок и улыбнулась ей.На этот раз лучше.

В дверь постучали.

Терренс вошёл и окинул меня уже привычным оценивающим взглядом.

— Приемлемо.

— Спасибо. Я тоже рада тебя видеть.

— Я не сказал, что рад.

— Я решила услышать это между строк.

— Там этого не было.

— Ты ужасно экономишь на добрых чувствах.

— В нашей семье это называется дисциплиной.

Он подошёл ближе. Заметил письма на столе. Потом — портретную комнату. Потом — шкатулку, которую я, конечно, не закрыла до конца.

Взгляд стал чуть уже.

— Ты смотрела вещи.

— Это мои вещи.

— Да. — Пауза. — Почему ты выглядишь так, будто вскрыла государственный архив?

— Потому что нашла кое-что.

Я взяла записку и протянула ему.

Он прочитал. Лицо не изменилось. Терренс Руперт мог читать объявление о конце света с выражением лица, как если бы принесли не тот сорт чая. Но пальцы на бумаге чуть напряглись.

— Где это было?

— В шкатулке под портретами.

— Помнишь, когда написала?

— Нет.

Пауза.

— Совсем?

— Совсем.

Он сложил записку.

— Не показывай Церкви.

— Моргане?

— Пока не знаю.

— Почему?

— Потому что, если покажу ей всё, она начнёт задавать вопросы, на которые у меня нет ответов.

— Она всё равно начнёт.

— Знаю. Но пусть хотя бы после приёма.

Он вернул мне записку.

— Что ещё?

Я молчала.Но он и без слов понял.

— Кени.

Я закрыла глаза. Потом открыла.

— Тетрадь. Рисунки. Фонтан.

Взгляд стал холодным.

— Покажи.

— После приёма.

— Сейчас.

— Если начнём смотреть тетрадь, не пойдём на приём.

— Возможно, так будет лучше.

— Моргана сказала, что отказ — признак слабости.

— Моргана не видела тетрадь.

— Вот именно.

Мы смотрели друг на друга.

Это был не спор. Это было столкновение двух стратегий выживания. Терренс хотел информацию. Я хотела время. И платье, не дававшее нормально дышать, поддерживало мою позицию.

— После приёма, — сказал он наконец.

— После приёма.

— Без глупостей.

— Я стараюсь.

— Ты сегодня въехала в фонтан.

— Не лучший пример. Но возражение принято.

Он повернулся к двери.

Я спрятала записку в рукав, и, конечно же, Терренс заметил. Бывает ли хоть что-то, что бы он не замечал? Я вот уже прихожу к выводу, что точно нет.

— Это плохое место.

— Зато драматичное.

— Кени.

— Хорошо.

Я переложила записку за корсет.

Он закрыл глаза на одну секунду.

— Ещё хуже.

— Зато Церковь туда не полезет без серьёзного скандала.

Терренс открыл глаза. Посмотрел на меня. И — совсем чуть-чуть — угол его рта дрогнул.

И снова демоверсия улыбки. Но в этой скупой на эмоции семье я и ей рада.

— Это, к сожалению, разумно.

Я почувствовала странную гордость. Когда Терренс Руперт признаёт, что твоя глупость разумна, это почти семейная награда.

Мы вышли в коридор вместе.

Моргана ждала у лестницы.

Посмотрела на меня. На Терренса. На мою осанку. На платье. На лицо.

— Достаточно, — сказала она.

В устах Морганы это было почти «прекрасно».

Мы сели в карету, и, к моему счастью, поместье было недалеко от Императорского квартала, поэтому уже через двадцать минут нас провожали по императорскому дворцу прямо в зал приёмов.

Впереди нас ждали придворные, шёпот, улыбки, Александр — возможно, всё ещё с героически сдерживаемым смехом, — святые рыцари, которые наверняка уже мысленно составляли донесение, и весь двор, готовый наблюдать, как Руперты делают вид, что въезд в фонтан был частью маршрута.

Я шла между Морганой и Терренсом.Единым голосом.Единым фасадом.Единой семейной катастрофой в трёх лицах.

Где-то в Церкви, возможно, прямо сейчас, святой рыцарь по имени, которого я не прописывала, садился писать донесение.

«Сего дня, первого июля, при въезде кареты дома Руперт»

Я очень надеялась, что у него было медленное перо. Ведь нам очень сильно нужно было время.

А у прежней Кени его не осталось совсем. Потому что где-то в моей комнате, под матрасом, лежала тетрадь девочки, которой не должно было быть.

Девочки, которая рисовала фонтан до того, как я в него въехала.Девочки, которая писала: «Если я забуду, это не значит, что этого не было».

Я сжала пальцы.Подняла подбородок.И улыбнулась.

На этот раз почти правильно.

Потому что, если уж я была авторской ошибкой, — то хотя бы должна была выглядеть как дорогая авторская ошибка из приличной семьи.

А это, как выяснилось, в доме Руперт было почти то же самое, что план.

Г