Попаданка поневоле

— Ты мой брат.

Он замер.

Очень тонко. Почти незаметно. Почти — но я видела, потому что знала, как он двигается. Знала его маски. Знала, что их несколько и что каждая надета поверх предыдущей. И знала, что сейчас одна из них дала микротрещину — тонкую, как волосок, но вполне реальную.

— Да, — сказал он после паузы. — Я твой брат.

Не «старший». Не «единственный близкий человек». Не «тот, кто тебя терпит».

Просто факт. Сухой. Осторожный. Точный.

И почему-то именно от этой сухости у меня сжалось сердце. Потому что я написала этого человека одиноким, а он даже подтверждал родство так, будто любая теплота была роскошью, которую нужно экономить.

— И я, судя по всему, регулярно доставляю тебе проблемы, — сказала я.

— Обычно, — ответил он почти нежно.

Если измерять нежность по шкале Терренса Руперта, где ноль — это подвал и молчание, а десять — это он не угрожает тебе в первую же минуту разговора.

— Что произошло вчера? — спросила я.

Он коротко помолчал.

— Ты вошла в малую галерею, увидела родовой портрет прадеда, сказала: «А почему у него лицо как у налогового инспектора с запором?» — и упала в обморок.

Я закрыла глаза.

— О боже.— Какого именно?

Я открыла глаза.

Терренс смотрел совершенно серьёзно.

Я не выдержала и засмеялась. Не красиво, не мелодично — нервно, с хрипотцой, как человек, который понял, что мир сошёл с ума, но у мира хотя бы чувство юмора в порядке, и за это отдельное спасибо.

Терренс молча ждал.

Когда я наконец успокоилась, он произнёс:

— Мать хочет тебя видеть.

Мне сразу стало не смешно. Быстро и окончательно.

Моргана Руперт.

Герцогиня Теневых Пределов.

Женщина, которая могла одним взглядом заставить дворянина вспомнить все свои преступления — включая те, которые он ещё только планировал.

Мы с соавтором писали её как одну из самых опасных женщин Империи. Не опасных в смысле «держит яды», хотя, возможно, и это. Опасных в смысле «видит тебя насквозь и молчит об этом, пока не решит, что тишина ей больше не выгодна».

А теперь она была моей матерью.

— Прямо сейчас? — спросила я.— После того, как тебя оденут.

Я посмотрела на себя. Ночная сорочка, распущенные волосы, лицо человека, которому только что вручили роль в спектакле без репетиций, текста и базового понимания жанра.

— А если я скажу, что не готова?— Она скажет, что это не имеет значения.— Логично.— Кени.

Я подняла взгляд.

Терренс смотрел иначе. Всё ещё холодно.

— Что бы ни случилось — не спорь с ней сегодня. Просто слушай. Отвечай коротко. Не шути.

Я нервно улыбнулась.

— То есть запретить мне всё, что я умею, и посмотреть, что останется?— Именно.— Прекрасная стратегия.

Он повернулся к двери, но остановился.

— И ещё.— Что?— Если ты действительно что-то не помнишь — скажи мне. Не ей.

Сказано сухо. Почти без интонации. Как инструкция по безопасности, а не как забота.

Но смысл был очевиден.

Он не доверял мне.

Но был готов прикрыть.

Это было, наверное, самое сложное для понимания сочетание из всех возможных. И самое — хотя он бы ни за что не согласился с этим словом — человеческое.

Я сглотнула.

— Хорошо.

Терренс кивнул и вышел.

А я осталась стоять перед зеркалом, в теле Кени Линкс Руперт, сестры человека, у которого по всем законам моего же мира сестры быть не могло.

И поняла главное.

Я не просто попала в Атэрис.

Я уже изменила канон.

Своим существованием.

До того, как успела что-либо сделать.

Это было одновременно страшно и, если совсем честно, немного лестно.

* * *

Марта вернулась через пять минут с отрядом горничных — организованным, сосредоточенным, с таким видом, будто они шли выполнять государственную задачу.

И началась первая пытка.

Платье.

Раньше я, как автор, очень любила описывать платья. С удовольствием, со вкусом, с деталями. Бархат. Шёлк. Корсеты. Вышивка серебром. Юбки, струящиеся, как вода. Образ, эстетика, красота, которую создаёшь из ничего, кроме слов.

Теперь я хочу официально, публично и со всей искренностью извиниться перед каждой своей героиней.

Корсет — это не одежда.

Это архитектурное решение с политическим подтекстом против ваших внутренних органов.

— Потерпите, миледи, — сказала Марта, затягивая шнуровку с профессиональным хладнокровием.— Я уже терплю, — сообщила я.— Ещё немного.— Марта, если ещё немного, моя печень эмигрирует в соседнее герцогство и подаст на политическое убежище.

Одна из младших горничных фыркнула. Коротко. Непроизвольно. И немедленно пожалела об этом.

Марта посмотрела на неё — тихо, без слов, одним взглядом, который сказал всё необходимое.

Фырканье умерло молодым, не оставив наследников.

— Леди Кени, — строго произнесла Марта, — благородные девушки не говорят о печени.— А она о нас говорит?— Что?— Ничего. Продолжайте, пожалуйста.

Платье выбрали тёмно-серое, с серебряной вышивкой — красивое до невозможности и неудобное до состояния, которое в прошлой жизни я бы назвала уголовно наказуемым. Волосы собрали в причёску, именуемую, по словам Марты, «полуофициальной утренней укладкой». По моим ощущениям — «черепная конструкция класса B с претензией».

Когда меня наконец поставили перед зеркалом, я выглядела прекрасно.

Чуждо.

Но прекрасно.

Что-то примерно между «парадный портрет» и «человек, который не понимает, почему все части тела сейчас находятся именно там».

— Идёмте, миледи, — сказала Марта. — Герцогиня ждёт.

Мне захотелось лечь обратно в кровать, укутаться в это возмутительно роскошное одеяло и сообщить всем, что попаданчество отменяется по техническим причинам, перенос — на неопределённый срок.

Но я пошла.

* * *

Моргана Руперт сидела в кабинете.

Точнее — не просто сидела. Она занимала пространство полностью, без переговоров, с ощущением, что любой другой вариант был бы нелогичен.

Высокая женщина с серебристыми волосами в низком узле. Лицо красивое, строгое, почти без возраста — из тех лиц, которые не стареют, потому что возраст счёл за лучшее держаться на почтительном расстоянии. Глаза — серые, как у Терренса, но иначе. У Терренса они были холодными. У неё — точными.

На столе перед ней лежали бумаги. Письма. Карты. Печати. Свидетельства активной управленческой деятельности человека, у которого нет времени на праздные беседы, но который найдёт время, если понадобится.

Когда я вошла, она не подняла голову сразу.

Сначала дописала строку. Поставила точку. Посыпала чернила песком. Дала им высохнуть. Убедилась в результате.

И только потом посмотрела на меня.

— Кени.

Я присела в реверансе.

Ну, попыталась. Колени дрогнули, корсет перераспределил мои рёбра по новой схеме, и я застыла где-то посередине между «изящный поклон» и «сейчас я упаду лицом в ковёр, и это будет не так элегантно, как хотелось бы».

Моргана наблюдала.

Терренс, стоявший у стены, тоже наблюдал.

Я выпрямилась, сделав вид, что так и задумывала.

— Матушка, — сказала я.

Слово вышло странно. Не моё. Не её. Но правильное для этой роли — как реплика в спектакле, текст которого кто-то другой написал ещё до моего рождения. Этого рождения.

Моргана указала на кресло.

— Садись.

Я села. Аккуратно. Не как имперская леди и не как человек в здравом уме, а как кто-то, кто боится, что платье взорвётся при неосторожном движении.

Моргана смотрела долго. Так, как смотрят, когда оценивают не внешность, а то, что за ней.

— Терренс говорит, ты многое не помнишь.

Медленно повернула голову к брату.

Он стоял у стены. Невозмутимый. Прямой. Ни единого признака вины на лице.

Предатель, — сообщил мой внутренний голос. Элегантный, хладнокровный предатель.

— Не всё, — сказала я вслух. — Обрывки.— Врачи считают, что это следствие истощения.— Врачи оптимисты, — сказала я.

Моргана приподняла бровь.

Терренс за её спиной закрыл глаза. Очень терпеливо.

Я осознала, что прошло меньше тридцати секунд, а инструкция «не шути» уже официально нарушена.

— Простите, — быстро добавила я. — Я хотела сказать, что надеюсь на полное восстановление.

Моргана изучала меня. Без спешки. С профессиональным вниманием, которое хуже любого допроса, — потому что допрос хотя бы объявляет о своих намерениях.

— Твой язык стал острее, — заметила она наконец.— Возможно, ударилась не тем местом.

За спиной Морганы Терренс издал звук, очень похожий на тщательно сдержанный кашель.

Моргана вдруг улыбнулась.

Едва. Краешком. На секунду — но это была улыбка, а не её имитация.

— Любопытно.

И вот тут мне стало по-настоящему неуютно.

Потому что когда опасная женщина говорит «любопытно», это никогда — никогда — не является признаком того, что всё в порядке. Это значит, что тебя уже мысленно разобрали на части, изучили, сложили обратно и решили, что ты можешь пригодиться в каком-то пока не объявленном качестве.

— Ты помнишь, зачем мы направляемся в столицу? — спросила она.

Столица. Люминар. Совет. Виверна. Веста. Бал.

Я осторожно ответила:

— Из-за расследования. И совета. И приближающегося бала дебютанток.— Верно.

Моргана отложила перо — с таким видом, будто закрыла одну главу и открыла следующую.

— Император подозревает дома в нелояльности. Руперты под особым вниманием. Терренс должен был уже быть в Эккарде, проводить расследование, но из-за твоего обморока пришлось отказать Императору. Поэтому ты поедешь со мной в Люминар. Будешь представлена при дворе.

Внутри меня всё похолодело — медленно, планомерно, как зима.

При дворе.

Рядом с Беатрис.

Рядом с Вестой.

Рядом с сюжетом, который я написала и который теперь существовал без моего редакторского контроля. Стоп. Терренс не поехал в Эккард? Как? Это же была важная точка для сюжета: там он должен был познакомиться с Вестой. Вследствие этого знакомства они должны были немного сблизиться, он — укоротить шипы и заинтересоваться Вестой, а она — разглядеть в нём союзника, который сильно поможет ей при апокалипсисе. Твою ж мать. Я буквально ощущаю, как весь сюжет пошёл по одному месту.

— Я? — переспросила я.— Да.— Но я после приступа— Именно поэтому. Твоё отсутствие вызовет вопросы. Вопросы сейчас нам не нужны.

Разумеется. Политика. Видимость. Дом Руперт не демонстрирует слабость. Даже если слабость — это попаданка, которая вчера назвала прадеда налоговым инспектором и упала в обморок от собственной дерзости.

— Понимаю, — сказала я.— Нет, — спокойно ответила Моргана. — Пока не понимаешь. Но поймёшь — и быстрее, чем тебе кажется.

Она взяла один из документов и протянула мне. Лист был исписан мелким почерком — очень мелким, убористым, с плотными строками. Родовые протоколы поведения при дворе. Кому кланяться. Кому улыбаться. Кому не смотреть в глаза. С кем никогда не оставаться наедине. Целый кодекс выживания в элегантном переплёте.

Моё внутреннее «я», которое в прошлой жизни прокручивало пользовательские соглашения не читая, тихо заплакало.

— Разумеется, — сказала я вслух.— И ещё, Кени.

Я подняла взгляд.

Моргана смотрела прямо — без украшений, без предисловий.

— Твоё существование — политический факт. Не подарок. Не слабость. Не украшение. Факт. И если этот факт начнёт вести себя непредсказуемо — его будут пытаться использовать. Все. По очереди и одновременно.

Я сглотнула.

— Я понимаю.— Нет, — повторила она третий раз — спокойно, без раздражения. — Но скоро начнёшь.

Она кивнула Терренсу.

— Проследи, чтобы сестра добралась до столицы без новых обмороков.— Слушаюсь, матушка.

Сестра.

Он сказал это ровно. Без интонации. Как факт.

Но внутри меня что-то дрогнуло.

Потому что для этого мира я уже была кем-то. Не пустым местом. Не человеком за экраном. Не автором, который придумал Атэрис в три ночи под кофе и дедлайн.

А Кени Линкс Руперт.

Сестрой Терренса.

Дочерью Морганы.

Переменной, которую никто не вводил в уравнение, но которая уже изменила его решение.

* * *

Следующие два дня прошли в тумане, который назывался «образование».

Меня не просто учили. Меня вбивали в двор — методично, системно, с той же любовью, с которой садовники вбивают колья для роз: не жестоко, но без сантиментов.

Кто такой граф Альтерин и почему ему нельзя обещать встречу. Почему герцогиня Бромт улыбается только тем, кого считает полезными, и что это означает, если она улыбнулась тебе. Почему при Кассиане нельзя произносить слово «мятеж» без немедленных последствий для своей биографии. Почему про Императрицу Беатрис нужно говорить уважительно, но не восторженно — потому что восторг она расценивает как попытку задобрить, а задабривают только те, кому есть что скрывать.

Последнее меня особенно напрягло.

Потому что я знала Беатрис. Не лично — как автор. Я знала её боль. Её ложь. Её план. Знала, зачем она устраивает бал и чем он закончится. Знала, что она не просто злодейка, — и что именно это делало её по-настоящему опасной.

Картонного злодея легко ненавидеть. Беатрис была раной, которая научилась носить платья, улыбаться нужным людям и планировать на три хода вперёд.

И теперь мне предстояло с ней встретиться.

Весте — тоже.

Рэйчел появится. Касиэль ещё в клетке. Аукцион восьмого. Бал пятнадцатого.

Я знала точки на карте.

Но не знала, как они теперь соединятся, потому что моё существование уже сломало две фундаментальные вещи. Наследование Рупертов: я была второй наследницей в мире, где должен был быть только один наследник. И Терренс не обвинил Весту ложно в заговоре.

И утром первого июля, когда родовая карета въезжала в ворота императорского дворца, я в полной мере осознала, насколько это серьёзно.

* * *

Карета управлялась теневой магией крови. Подчинялась прямому наследнику. По канону — только Терренсу.

Мы ехали молча. Терренс просматривал документы. Я пыталась не думать о том, что через несколько минут увижу дворец, где Беатрис строит планы, Кассиан параноит, Александр влюбляется, а у меня нет ни одного нормального плана, кроме «не умереть и по возможности не навредить сюжету больше, чем уже успела».

Карета замедлилась у ворот. Стража проверила документы.

Терренс коротко сказал:

— Во двор.

Карета двинулась. И тут впереди я увидела огромный мраморный фонтан — белый, нарядный, явно рассчитанный на то, чтобы производить впечатление, а не служить парковочным местом для родовых экипажей.

И я, совершенно непроизвольно, вполголоса прошептала:

— Только бы не в него.

Карета услышала.

Точнее — родовая магия услышала. Оба голоса. Оба приказа.

Терренс: «Во двор».

Я: «Не в фонтан».

Магия, видимо, восприняла наличие двух источников команд как демократическую процедуру и решила выполнить оба условия одновременно — с логической последовательностью, которая возникает, когда два взаимоисключающих требования пытаются существовать в одном пространстве.

Она въехала во двор.

И не в фонтан.

А потом осознала, что фонтан мешает второму условию, и попыталась его объехать. Справа. Слева. Через тень. Сверху — на всякий случай.

Одновременно.

Дальше всё произошло в темпе, который мог бы оценить только хороший режиссёр комедии или очень плохой архитектор.

Теневые лошади раздвоились.

Карета подпрыгнула.

Терренс впервые за всё время произнёс нечто, чего я от него определённо не ожидала, — коротко, чётко и совершенно не аристократически.

Я завизжала.

Мраморный дворец оказался неприятно близко.

Фонтан — ещё ближе.

А потом мир стал водой, холодным камнем, каменным орлом и торжественной тишиной нескольких десятков людей, которые только что стали свидетелями чего-то, для чего в протоколах не существовало подходящего раздела.

И вот теперь я сидела здесь.

Мокрая.

Официально признанная. Родовой магией Рупертов. В присутствии стражи, придворных, двух святых рыцарей, садовника в обмороке и наследного принца, который хохотал, опершись о колонну.

Где-то очень глубоко внутри меня бывшая авторша этой истории тихо и методично стучалась головой о воображаемую стену.

Потому что я наконец поняла одну очень простую вещь.

Я не просто попала в сюжет.

Я его переписывала.

Без черновика. Без редактора. Без кнопки «отменить».

И мир это уже заметил.

Статуя — тоже.

* * *

Как я докатилась до жизни такой?

Хотите узнать?

Очень жаль.

Я всё равно расскажу. Потому что человек, сидящий по пояс в императорском фонтане, имеет полное моральное право на монолог.

Глава 2. Человек, которого нет

Выбираться из фонтана достойно — это отдельное искусство.И, конечно же, оно мне было не знакомо.

Более того, подозреваю, что в высшем свете Аэтериса этому не обучали даже в самых дорогих пансионах и академиях. Там, конечно, могли быть уроки реверанса, игры на клавесине, вышивания гербовых лилий и пассивно-агрессивной беседы за чаем, но предмета «Как покинуть императорский фонтан после публичного магического унижения» в расписании, скорее всего, не было.

А зря. Мне бы такое точно пригодилось.

Процесс выглядел следующим образом: правая рука держалась за орла, левая — за край, одна нога — туда, другая — обратно; юбка — самый главный враг всей моей жизни, и прошлой, и этой; вода — персональный противник с личными мотивами и, судя по всему, давней обидой. Несколько раз я почти вставала. Несколько раз снова плюхалась. Один раз моя юбка издала звук, который можно было бы записать как «мокрое отчаяние», — если бы кто-то занимался акустической документацией аристократических катастроф.

Судя по лицам придворных, в данный момент этим занимались все присутствующие.

На третий раз стража переглянулась, и двое двинулись вперёд с явным намерением помочь.Один был в парадном доспехе. Второй, кажется, всю жизнь мечтал совершить героический поступок, но не предполагал, что этот поступок будет включать извлечение аристократки из фонтана за локоть.

Оба остановились у края и замерли.

Потому что подать руку даме, которая сидит по пояс в воде, держится за имперского орла и смотрит на окружающих с выражением лица «если кто-нибудь сейчас скажет хоть слово, я стану легендой уже по совершенно другой причине», — задача не для слабых духом.

— Не надо, — сказал Терренс.

Голос был такой, что оба стражника остановились, как будто он произнёс не слова, а команду «замри» на магически закреплённом языке.

— Сама, — добавил он, глядя на меня.

Это было одновременно оскорблением, инструкцией и кратким изложением его отношения к моей личности за последние десять минут.

Я встала сама.Юбка потянула вниз. Я же, в свою очередь, потянула её вверх. Мы поспорили несколько секунд с переменным успехом. Юбка явно считала, что, раз уж мы попали в фонтан, то должны остаться там до конца сезона — до первого снега, до следующего правления, до смены династии. Я придерживалась иной точки зрения.

В итоге победила я. Ну, это было чисто технически.

Выбралась из фонтана абсолютно мокрая, без одной туфли, с волосами, которые сделали что-то абсолютно неописуемое в процессе контакта с водой.

Моё отражение в воде посмотрело на меня снизу вверх.Я посмотрела на него сверху вниз.

«Авторская ошибка» выглядела убедительно.

С другой стороны фонтана один из придворных попытался сделать вид, что он не смотрит.Честно сказать, получалось у него очень плохо.

Он смотрел всем лицом — включая уши.

— Стой, — скомандовал Терренс.

Я замерла.

Он подошёл и остановился рядом. Вода по-прежнему стекала с него — аккуратно, будто даже она понимала, что у Терренса Руперта должна быть хорошая осанка при любых обстоятельствах. Если с меня вода стекала как с человека, то с него она стекала как с памятника, временно оказавшегося в неприятном климате и намеренного при первой возможности этому климату высказать.

Смотрел он не на меня.На карету.На лошадей.На герб с двумя тенями.

Потом произнёс очень тихо, только для меня:

— Улыбнись.

Я моргнула.

— Что?

— Улыбнись. Сейчас. Спокойно. Как будто ты знала, что так и будет.

Я посмотрела на него с искренним изумлением.

— Ты хочешь, чтобы я улыбнулась? Стоя у фонтана? Мокрая? Без туфли?

— Да.

— Терренс, я потеряла туфлю.

— Улыбнись, Кени.

— Это не решит проблему туфли.

— Зато решит проблему зрителей.

Это был не приказ и не угроза, скорее инструкция по выживанию, упакованная в одно слово.

Я улыбнулась.

Думаю, зрители, глядя на это подобие улыбки, решили, что я только что магическим образом нашла в фонтане что-то кислое и незаметно это умяла, пытаясь при этом улыбнуться.

Терренс, приняв неизбежное как личный проект, повернулся к принцу.

— Ваше высочество. — Голос ровный. Никаких следов фонтана. Никаких следов унижения. Никаких следов того, что пять минут назад он был частью водной архитектурной композиции. — Приносим свои извинения за неожиданный характер нашего появления.

Александр, который уже почти взял себя в руки, снова потерял часть своих манер при виде нашего совместного вида.

Он кашлянул в перчатку.

— Нет-нет. Это это было — Пауза, наполненная героической борьбой с собственным лицом. — Примечательно.

— Родовая магия отреагировала на непредвиденные обстоятельства, — произнёс Терренс.

Тоном, не допускающим уточняющих вопросов о природе этих обстоятельств. Или их причинах. Или о том, кто именно сказал: «Только бы не в него».

— Это, безусловно, объясняет, — согласился Александр с серьёзностью, которая давалась ему явно титаническими усилиями и, возможно, специальными упражнениями.

— Моя сестра нуждается в комнате и смене платья.

— Конечно. — Принц взмахнул рукой, и трое слуг немедленно пришли в движение. — Ввиду особых обстоятельств прибытия — с удовольствием.

«Особые обстоятельства прибытия» — это, конечно, звучало лучше, чем «два Руперта въехали в фонтан под крики мраморного императора».

Дворцовый этикет был прекрасен тем, что мог завернуть любой кошмар в кружевную салфетку. Хоть мокрую, хоть сухую, хоть слегка покусанную каменным орлом.

Я с достоинством сняла вторую туфлю — ту, что ещё оставалась, — потому что ходить в одной туфле ещё хуже, чем в полностью мокрых чулках, и взяла её в руку.

С туфли капало.С меня капало.Государственная репутация дома Руперт, по моим ощущениям, тоже капала — тихо, методично.

Не понимаю как, но, глядя на Терренса, можно было подумать, что всё произошедшее — это тщательно продуманный дипломатический ход. Судя по всему, дипломатия в Аэтерисе требовала исключительных нервов.

— Благодарю, — сказала я принцу.

Александр посмотрел на туфлю у меня в руке. Потом на меня. Потом снова на туфлю — каталогизируя произошедшее для внутренних нужд. В его глазах что-то блеснуло.

— Леди Кени Руперт. — Он чуть склонил голову. — Ваш приезд запомнится.

— Я старалась.

Терренс тихо произнёс в мою сторону — ровно так, чтобы слышала только я:

— Я тебя убью.

— После смены платья, — попросила я. — Пожалуйста.

— Посмотрим.

Я решила считать это дипломатической победой, потому что это был не отказ.

Комнату нам выделили быстро — небольшую, явно гостевую, с видом на внутренний двор. Слуги принесли горячую воду, полотенца и что-то из запасов дворцового гардероба: тёмно-синее платье чуть не того размера, но с такими же серебряными деталями, которые, судя по всему, дворец считал универсальным решением для любых Рупертов.

Видимо, где-то в гардеробной существовал принцип: если человек из дома Тени — дайте ему что-нибудь тёмное, добавьте серебра и пусть не жалуется. И молчит. Желательно чтобы делал он это с достоинством.

Ну, я и не жаловалась.Я была слишком занята тем, чтобы не оставить лужу на ковре.

Злата, которая каким-то непостижимым образом успела добраться до дворца раньше, чем мы добрались до сухого состояния, появилась в дверях морально готовая к чему-то подобному.

— Миледи.

— Злата.

— Вы в порядке?

— Если говорить о физическом состоянии, то относительно. Ну а морально — нет. А про репутационное состояние я вообще молчу, это уже скорее философский вопрос.

Злата посмотрела на моё платье.Потом на мои волосы.Потом на туфлю в моей руке.Потом снова на платье — как будто надеялась, что ситуация изменится, если смотреть достаточно долго.

Как бы ни было прискорбно об этом говорить, но ситуация не изменилась.

— Я принесу полотенце.

— Лучше два. Одно для меня, второе — для чувства собственного достоинства. Оно тоже промокло.

— Да, миледи.

Решив взять на себя хотя бы одну вещь, поддающуюся контролю, она начала разбирать мои волосы. Судя по выражению лица, волосы организованно сопротивлялись.