Послезавтра Саша не пойдёт в школу

Он встал коленками на сиденье и облокотился о стол. На столе уже стояла тарелка с горкой оладий. Пышных, румяных, с пузырьками масла в ямочках. Рядом розетка со сметаной, белой и густой, и баночка малинового варенья. Варенье просвечивало рубиновым, и в нём плавали тёмные точки. Мама говорила, что это косточки, но Саша всегда переживал, что это маленькие жучки.

— Мам, а помнишь, мы прошлым летом малину собирали? — спросил Саша, разглядывая баночку. — У бабушки на даче. И я весь в малине был.

— Помню, — мама фыркнула. — Ты не столько собирал, сколько ел. Полную корзинку обещал, а принёс горсточку.

— Она вкусная была! — возмутился Саша. — Я не виноват, что она в рот сама просилась.

— Сама просилась, как же, — мама поставила перед Сашей кружку. Кружка была его любимая с динозавриком. Динозаврик был зелёный, с длинной шеей и маленькой головой, и Саша точно знал, что это брахиозавр, потому что папа объяснил: брахиозавры ели листья с верхушек деревьев, а тираннозавры ели всех подряд. Саша не любил тираннозавров.

— Брахиозавры хорошие, — сказал Саша, глядя на кружку. — Они никого не едят.

— Конечно, хорошие, — согласилась мама. — С такой-то шеей. Попробуй кого-нибудь съешь, когда голова высоко, а тело далеко.

— А тираннозавры плохие, — добавил Саша. — Они бы даже оладьи украли.

— Оладьи? — мама засмеялась. — Ну, знаешь, от тираннозавра я бы и сама не отказалась. Бегает быстро, всех пугает, цены бы ему не было на рынке. Стоял бы за мной в очереди за курицей, и все бы расступались.

Саша представил тираннозавра в очереди за курицей, с сумкой в маленьких лапках, и захихикал. Тираннозавр стоял и нервно стучал хвостом по полу, а тётя Клава из соседнего подъезда косилась на него и прижимала к себе авоську.

— Чай или молоко? — спросила мама, подражая официантке из ресторана, куда они ходили прошлой зимой и заказывали гренки с сыром и грибами. Она даже плечи расправила и подбородок подняла, точь-в-точь как та девушка с блокнотиком.

Саша помнил тот ресторан. Там было тепло и пахло вкусной едой. Мама весь вечер тогда улыбалась, пока наблюдала, как сын с удовольствием кушает гренки, которые она купила на последние в то время деньги.

— Чай. С сахаром. Две ложки.

— Ого, две ложки! Ты у меня сладкоежка.

Мама насыпала сахар, размешала, звякнув ложкой о стенки кружки. Саша любил этот звук — дзынь-дзынь-дзынь — чистый и уютный. Он взял оладью руками. Она была горячая, маслянистая, пальцы сразу стали блестящими, и макнул в сметану. Потом в варенье другой стороной. Откусил. Тесто было мягкое, дырчатое, с хрустящей корочкой по краям, и варенье смешивалось со сметаной в кисло-сладкое.

— Вкусно? — спросила мама.

— Угу, — жуя и улыбаясь промычал Саша.

— Жуй нормально, — мама легонько щёлкнула его по носу пальцем, испачканным в муке. На кончике носа осталось белое пятнышко. — А то будешь как тот хомяк, которого вам в живом уголке в садике показывали.

— Я не хомяк! — Саша потёр нос рукавом, размазывая муку ещё больше. — Хомяки маленькие.

— А ты у нас большой. Целый первоклассник.

Саша снова откусил оладью и задумался. Слово «первоклассник» давно звучало со всех сторон. Мама говорила, папа говорил, даже бабушка по телефону сказала: «Ну что, первоклассник, готов?» Саша пока не знал, готов ли. Вроде готов. А вроде и нет. В садике всё было понятно, а школа — это что-то новое, большое, с длинными коридорами и строгими учителями. Саша представлял учительницу высокой, в очках и с указкой. Указка была волшебная: кого коснётся, тот должен отвечать.

Из коридора донеслось бормотание. Папа возился с лампой. Саша повернул голову и увидел его через открытую дверь: папа стоял на табуретке в прихожей, задрав голову к потолку, и пытался вкрутить лампочку в старый плафон. Плафон был жёлтый от времени, с трещиной сбоку, и патрон болтался, не давая лампочке зацепиться за резьбу.

— Да что ж ты, зараза — папа дунул на цоколь, как дуют на горячий чай, и снова потянулся к плафону. — Не вкручивается, хоть тресни.

— Пап, а почему ты на неё дуешь? — крикнул Саша. — Она же не горячая.

— Потому что! — папа даже не обернулся. — На лампочки всегда надо дуть. Такая традиция. Ты что, не знал?

— Не знал, — честно ответил Саша. — А зачем?

— Затем, что если не дуть, она не вкрутится. Проверено наукой.

— Какой наукой?

— Лампочковедением, — папа хмыкнул. — Изучай, сын, пока я жив.

Мама фыркнула в ладонь и покачала головой. Саша не понял, шутит папа или нет. Иногда папа говорил такие вещи с серьёзным лицом, что невозможно было догадаться. Однажды он целый час рассказывал, что в их подвале живёт дракон, который ест старые газеты. Саша почти поверил и даже попросил показать. Папа вздохнул и сказал: «Дракон улетел в отпуск, вернётся в следующем году». Мама потом долго смеялась, а Саша ещё неделю заглядывал в подвальное окошко со двора.

— Валь, ты есть иди! — крикнула мама. — Остынет же!

— Сейчас, сейчас, Олесь У меня тут контакт отходит. Без света сидеть ведь не хочешь?

— А мы вечером при свечах посидим, романтично!

Папа хмыкнул и чуть не уронил лампочку, но поймал у самого пола, покачал головой. Движение было такое ловкое. Лампочка уже летела вниз, а папина рука метнулась и подхватила её у самого ковра. Как фокусник. Саша даже рот открыл.

— Ты видела? — спросил он маму. — Он её поймал!

— Видела, — мама кивнула. — У него реакция, как у вратаря. В молодости в футбол играл, до сих пор не разучился.

— А почему перестал?

— Потому что встретил меня, — мама улыбнулась. — И на футбол времени не осталось. Пришлось выбирать: футбол или я.

— И он выбрал тебя?

— Выбрал, — мама обернулась к Саше и подмигнула. — Потому что я лучше футбола.

Саша смотрел на папу. Папа был высокий, и когда он стоял на табуретке, его голова почти касалась потолка. На нём была старая клетчатая рубашка с закатанными рукавами и домашние штаны с пузырями на коленях. Пузыри эти мама называла «коленки-верблюдки», и папа каждый раз обижался, но не сильно. Он щурился, подносил лампочку к глазам, вертел её в пальцах, и Саша подумал, что папа похож на часовщика из мультика, только чинит не часы, а свет.

— Пап, а ты можешь часы починить? — спросил Саша.

— Какие часы? — папа удивлённо обернулся, чуть не потеряв равновесие на табуретке. — У нас что, часы сломались?

— Нет, но если сломаются.

— Ну — папа задумался. — Часы — это сложно. Там шестерёнки, пружинки. У меня пальцы толстые, не пролезут. А вот будильник я однажды чинил.

— И как?

— Он теперь звонит на полчаса позже, — папа вздохнул. — Но я считаю, это даже лучше. Хочешь встать в семь, то ставь на полседьмого, и всё работает.

Мама прыснула со смеху и замахала на папу лопаткой:

— Никаких будильников ему не давай! У нас один будильник уже «отремонтированный» в кладовке пылится.

— Он не пылится, он ждёт своего часа! — возразил папа. — Буквально.

Саша не совсем понял шутку, но на всякий случай улыбнулся. Ему нравилось, когда папа и мама так разговаривали. Быстро, весело, перекидываясь словами, как горячей картошкой. Иногда они начинали спорить о чём-нибудь неважном. Кто забыл выключить свет в ванной или кто доел вчерашний суп, и Саша сначала пугался, а потом понимал: они не ругаются, они просто так разговаривают. Громко.

— Вкрутилась! — объявил папа и спрыгнул с табуретки. Табуретка под ним жалобно скрипнула, и папа похлопал её по сиденью, как будто извиняясь. Лампа загорелась тусклым, жёлтым, но ровным светом. — Порядок. Теперь можно и поесть.

Он зашёл на кухню, потрепал Сашу по голове, ладонь была тёплая и пахла металлом, затем сел напротив. Саша тут же почувствовал запах. Железный, чуть маслянистый, как от гаечного ключа или монет. Папины руки всегда так пахли после ремонта. Однажды Саша спросил почему, и папа ответил: «Это запах труда, сынок. Когда вырастешь, тоже будешь так пахнуть». Саша не был уверен, что хочет пахнуть трудом, но на всякий случай запомнил.

Мама тут же подвинула ему тарелку.

— Ешь давай. Герой-лампочковкручиватель.

— Герой, — согласился папа и взял оладью. Он посмотрел на маму с любовью, и откусил сразу половину. — А знаешь, Сашка, если бы я не вкрутил эту лампочку, мы бы так и сидели в темноте вечером.

— Мама сказала при свечах, — напомнил Саша.

— При свечах — это романтика, — папа взял в рот вторую половину оладьи и заговорил с набитым ртом: — А романтика — это когда ты хочешь сидеть в темноте. А когда не хочешь — это называется «сломанная лампочка». Чувствуешь разницу?

— Чувствую, — сказал Саша. — Романтика — это по желанию. А сломанная лампочка — это когда тебя заставляют.

— Во-о-от! — папа поднял палец вверх, на пальце блестела капелька масла. — Зри в корень, сын. Философ растёт.

— Он у нас ещё и стратег, — добавила мама, ставя перед папой кружку с чаем. — Вчера ранец три раза пересобрал. На всякий случай.

Саша удовлетворённо кивнул и допил чай. На дне кружки остались сахарные крупинки, и он попытался выудить их языком, но не достал. Брахиозавр на кружке смотрел на него одобрительно. У него-то язык был длинный, он бы достал. Саша показал кружке язык и отставил её в сторону.

Ему было хорошо. Солнце било в кухонное окно, и на полу лежал жёлтый прямоугольник света. В прямоугольнике танцевали пылинки. Саша любил за ними наблюдать, они кружились, как снег, только медленнее и теплее. Он протянул руку и попытался поймать одну ладонью. Пылинка ускользнула, и Саша поймал только воздух. Мама наливала себе чай, папа жевал, лампа горела, варенье блестело.

— Мам, а почему пылинки танцуют? — спросил Саша, глядя на солнечный прямоугольник.

— Это не пылинки танцуют, это воздух двигается, — мама села напротив и обхватила кружку обеими ладонями. — Тёплый воздух поднимается вверх, холодный опускается вниз, и вот они кружатся.

— Как будто они живые, — сказал Саша.

— Может, и живые, — неожиданно согласился папа. — Кто их разберёт. Может, у них своя жизнь, свои дела. Вот эта пылинка, — он ткнул пальцем в воздух, — спешит на работу. А эта в магазин за молоком.

— А эта в школу, — подхватил Саша. — Как я.

— Точно, — папа кивнул. — Видишь, как торопится. Опаздывает, наверное.

Саша проводил «школьную» пылинку взглядом. Она поднялась к потолку и пропала из виду, наверное, уже села за парту.

— Мам, а завтра воскресенье? — спросил Саша, хотя знал ответ.

— Воскресенье.

— А послезавтра школа?

— Школа, — мама улыбнулась. — Я уже форму погладила, но надо будет только букет завтра с утра купить. Ты у нас самый готовый первоклассник во всём дворе.

— А какой букет? — оживился Саша. — Из чего?

— Из гладиолусов, наверное. Или из астр. Я ещё не решила. Завтра пойдём на рынок и выберем. Хочешь со мной?

— Хочу! — Саша подпрыгнул на табуретке. — Я сам выберу! Можно красные? Или лучше жёлтые? А может, и красные, и жёлтые?

— Можно всё, что угодно, — мама засмеялась. — Хоть радугу соберём. Будет самый красивый букет во всей школе.

Саша расправил плечи. Первоклассник. Это слово звучало важно, как «космонавт» или «капитан». Он представил, как войдёт в класс, сядет за парту, откроет тетрадь. Пенал с динозаврами уже лежал в ранце. Прописи в косую линейку. Цветные карандаши, шесть штук, новенькие, остро заточенные. Папа точил их вчера вечером, сидя на балконе, и стружка падала на газету, закручиваясь спиральками. Саша потом собрал несколько штук, они были похожи на маленькие деревянные цветы.

— Пап, а ты в школе как учился? — спросил Саша.

— По-разному, — папа откинулся на спинку стула. — Иногда хорошо, иногда не очень. Но больше хорошо. Я же ответственный был, как ты.

— А двойки получал?

— Бывало, — папа вздохнул, но глаза его смеялись. — Один раз по математике. Я тогда неправильно задачку решил, про поезда, которые едут навстречу друг другу. У меня они проехали мимо и не встретились.

— Как это?

— Ну, я перепутал условия, где какой поезд едет. Один в Москву, другой в Ленинград, а я их обоих в Москву отправил. Вот они и не встретились, в одну сторону же катились.

— И что сказала учительница? — Саша даже рот приоткрыл от любопытства.

— Сказала, что я гениальный диспетчер, но плохой математик, — папа развёл руками. — А потом я исправил. Потому что математика — это важно. Без неё никуда.

— Даже лампочку не вкрутить? — хитро спросил Саша.

— Лампочку особенно! — папа поднял указательный палец. — Лампочка — это физика, электричество, сопротивление материалов Я, когда её вкручивал, три формулы в уме решил.

— Врёт он, — мама легонько толкнула папу плечом. — Никаких формул. Просто дунул посильнее, и всё.

— Дуновение — это тоже физика, между прочим, — папа сделал серьёзное лицо. — Аэродинамика.

Саша слушал их и улыбался. Ему нравилось, как они так разговаривают. Их голоса переплетались, как нитки в совёнке на наволочке. Получался узор, тёплый и уютный.

— А можно ещё раз ранец собрать? — спросил он.

— Ты его уже три раза собирал, Саш, — мама засмеялась. — Он не убежит, честное слово.

— Я просто проверить. Вдруг я что-то забыл.

— Что ты мог забыть? Там всё по списку.

— Вдруг карандаш один выпал? — не сдавался Саша. — Или ластик потерялся.

— Ластик не потерялся, — мама покачала головой. — Я вчера сама смотрела. Но если хочешь — проверяй. Только завтра. А сегодня суббота, планов много: бабушка придёт, пойдёте гулять.

— Бабушка Нина?

— Ага. Обещала к десяти. Так что доедай и умываться.

Саша запихал в рот остаток оладьи и запил чаем. Чай был сладкий, с привкусом малины — это от варенья, которое осталось на губах. Он вытер рот рукавом пижамы, и мама цокнула языком, но не рассердилась. Только погрозила пальцем, тем самым, на котором до сих пор белело пятнышко муки.

— Саш, ты как поросёнок, честное слово. Послезавтра в школу пойдёшь, там рукавом не вытирайся хотя б, там же салфетки есть.

— Я буду вытираться салфеткой, — пообещал Саша.

— И не чавкай.

— И не чавкаю.

— И не крутись на стуле.

— Мам! — Саша рассмеялся. — Я всё запомню! Я уже взрослый!

— Конечно, взрослый, — папа отодвинул тарелку и откинулся на спинку стула. Стул скрипнул под ним, и папа похлопал себя по животу. — Ты у нас вообще молодец. В школе всем покажешь, как надо. Салфетки — это по-взрослому. Я вот до сих пор иногда забываю.

— Он забывает, — подтвердила мама. — Я за ним два года следила, пока он не привык.

— Зато теперь я образцовый муж, — папа поклонился, не вставая со стула. — Салфетки, вилки-ножи, всё как положено.

— Угу, а вчера кетчуп с рубашки оттирал, — напомнила мама.

— Это был не кетчуп, это был томатный соус. Разные вещи.

— Один хрен — пятно.

Саша слушал их перепалку и хихикал. Потом спрыгнул с табуретки и побежал в ванную. По дороге он наступил на скрипучую половицу, ту самую, басовитую, и ему показалось, что половица сказала ему: «В школу, в школу». Саша остановился на секунду и прошептал половице в ответ:

— Я знаю. Послезавтра.

Половица молчала, но Саше показалось, что она одобрительно скрипнула. Или это просто дом дышал. Дома тоже умеют дышать, особенно по утрам, когда солнце нагревает крышу и металл чуть расширяется.

В ванной пахло зубной пастой и папиным одеколоном. На зеркале ещё не высохли капли воды, папа умывался и брызгался, как всегда. Саша придвинул маленькую скамеечку к раковине, встал на неё и посмотрел на себя в зеркало. Из зеркала на него глядел мальчик с растрёпанными волосами и белым пятном от муки на носу. Глаза у мальчика были голубые, как у мамы. Саша пошевелил бровями, мальчик в зеркале тоже пошевелил. Высунул язык, мальчик высунул в ответ. Саша рассмеялся.

— Сашка, ты там не утонул? — донёсся мамин голос из кухни.

— Нет! — крикнул Саша. — Я умываюсь!

— С мылом?

— С мылом!

Саша взял мыло, круглое, розовое, с выдавленным на боку цветочком, и начал намыливать руки. Пена была белая и пушистая, как облака, и пахла чем-то сладким, не то земляникой, не то жвачкой. Саша надул из ладоней пузырь, и тот лопнул, обдав его мелкими брызгами. Мыльная капля попала на нос, и Саша чихнул. Потом сполоснул руки и умыл лицо. Затем приступил в чистке зубов мятной недавно купленной зубной пастой. Ему не нравилась такая паста, он больше любил со вкусом жевачки. После Саша вытерся полотенцем и снова посмотрел в зеркало. Теперь мальчик в зеркале был чистый, румяный, с мокрой чёлкой, прилипшей ко лбу.

— Готов к школе? — спросил Саша у своего отражения.

Отражение кивнуло.

— И я готов, — сказал Саша и спрыгнул со скамеечки.

Когда он вернулся в комнату, мама уже убирала со стола, а папа сидел у окна и листал газету. Газета шуршала, как осенние листья во дворе. Саша подошёл к папе и заглянул через плечо. На первой полосе была фотография большого дома с разбитыми окнами, а под ней много мелких букв, которые Саша ещё не умел читать. Только отдельные слова: «город», «школа», «улица». Но одно было заметнее других — «теракт». Саша не знал его, но оно встречалось в газете чаще других.

— Пап, а ты научишь меня читать газеты? — спросил Саша.

— Конечно, научу, — папа опустил газету и посмотрел на Сашу поверх очков. Очки у папы были только для чтения, и в них он становился похож на профессора. — Сначала выучишь буквы, потом слова, а потом и газеты будешь читать. Но газеты скучные, лучше книжки.

— А какие книжки?

— Разные. Про путешествия, про зверей, про дальние страны. Про динозавров. Хочешь про динозавров?

— Хочу! — Саша подпрыгнул. — Про брахиозавров!

— Будет тебе про брахиозавров, — папа потрепал его по голове. — В библиотеку сходим, выберем.

— А сегодня?

— Сегодня гулять с бабушкой, — напомнила мама из кухни. — И вообще, не торопи время. Всё будет: и школа, и книжки, и динозавры. А пока иди одевайся. Бабушка скоро придёт.

Саша побежал в свою комнату. На стуле висела его одежда на сегодня. Джинсы и футболка с тираннозавром. Тираннозавра Саша не любил, но футболку любил. Её подарила бабушка Нина на день рождения, и Саша носил её, потому что нельзя обижать подарок. Он сдёрнул футболку со стула, натянул через голову и запутался в рукаве. Пришлось позвать маму.

— Застрял? — мама вошла и помогла ему выпутаться. — Вечно ты спешишь. В школе главное не спеши. Всё делай спокойно, не торопясь. Учительница будет говорить — слушай. Спрашивает — отвечай. Упала ручка — подними. И ничего не бойся.

— Я не боюсь, — сказал Саша, хотя в животе у него на секунду что-то ёкнуло. Как будто маленький мячик подпрыгнул.

— Вот и правильно, — мама присела перед ним на корточки и поправила воротник футболки. Глаза у неё были серьёзные и тёплые. — Школа — это интересно. Узнаешь много нового, найдёшь друзей. А если что-то не получится, мы с папой поможем. Договорились?

— Договорились, — Саша кивнул и обнял маму за шею. От неё пахло оладьями, мылом и чем-то родным. Тем самым запахом, с которого началось утро.

Сейчас я понимаю: это был последний нормальный завтрак. Последний раз, когда мама пела, а папа ворчал на лампочку. Через сутки от этой кухни останутся только осколки кружки с динозавриком и запах газа, который перебьёт все остальные запахи на много лет вперёд. Но в то утро я не чувствовал ничего, кроме вкуса варенья и желания скорее стать первоклассником.

Часть 2. Бабушка

Ровно в десять в дверь позвонили. Три коротких звонка, один за другим, с одинаковыми промежутками, так звонила только бабушка Нина. Саша как раз сидел в своей комнате и рассматривал новый пенал с динозаврами на крышке. Пенал пах клеёнкой и типографской краской, внутри лежали две ручки и заточенные папой разноцветные карандаши. Саша бросился открывать, выскочил в коридор, поскользнулся на ковре и проехал последние полметра на носках, врезавшись в дверь плечом. Внутри что-то глухо стукнуло, и мама тут же отозвалась:

— Не спеши, не спеши. Дверь не убежит. И плечо не казённое.

— Я не специально, — пробормотал Саша, потирая ушиб. — Ковёр скользкий.

— Ковёр уже десять лет как скользкий, а ты всё никак не запомнишь.

Но Саша уже не слушал. Он пытался повернуть ручку. Дверная ручка была тугой, старая латунь с вытертым до блеска узором. Мама сто раз просила папу смазать замок, но папа всё время забывал купить машинное масло. Саша навалился на ручку всем телом, упёрся ногой в косяк, дёрнул, и дверь распахнулась с протяжным скрипом. В коридор вошла бабушка.

Сначала вошёл запах. Бабушка Нина пахла валокордином, мятными леденцами и ещё чем-то старым. Не плохим, а просто старым, как пахнут книги в библиотеке или пыль на чердаке. Этот запах въелся в её одежду.

У бабушки были седые волосы, уложенные волнами под платок. Она ходила в парикмахерскую раз в месяц и всегда возвращалась оттуда с этой самой укладкой, твёрдой, как шлем, потому что «мастерша» (как говорила бабушка Нина) не жалела лака. У бабушки были морщины на лбу и вокруг рта, глубокие, как трещины на старой картине. Саша любил трогать эти морщины пальцем, когда бабушка разрешала. Они были как складочки на бумаге, которую согнули и снова разгладили, только до конца разгладить уже не получалось.

— Ну, здравствуй, внучок, — бабушка наклонилась и поцеловала Сашу в макушку. Губы у неё были сухие и прохладные. — А ну, покажь руки.

Саша вытянул руки ладонями вверх. Он знал этот ритуал: бабушка всегда проверяла, чистые ли у него руки и не грызёт ли он ногти. Бабушка осмотрела ладони, перевернула их тыльной стороной, проверила ногти. Провела шершавым пальцем по краю каждого ногтя, и Саша поёжился, было щекотно.

— Чистые. Молодец. А то некоторые ходят с трауром под ногтями, и ничего, не стыдно. Обувайся, пойдём. Олеся, нам до обеда?

Мама вышла из кухни, вытирая руки полотенцем. Полотенце было в красную и белую клетку, любимое мамино, которое бабушка привезла ещё когда-то из Белоруссии, когда ездила к сестре. От него пахло стиральным порошком и чем-то съестным, потому что мама только что жарила оладьи.

— До обеда, до обеда, — сказала мама. — Только Сашке шарф возьмите, если ветер поднимется. Он у нас горло бережёт к школе.

— Какой шарф, Олесь? — бабушка всплеснула руками. — Сентябрь на дворе, не октябрь. Ты его в шарф закутай, он до школы доехать не успеет — сопреет.

— Ну всё равно. Вдруг похолодает. Сентябрь месяц обманчивый. Утром солнце, днём дождь, вечером ветер. Я тебе говорю, мам, возьмите шарф.

— Ох, Олеся, ты как была перестраховщица, так и осталась. Помню, в детстве ты куклу на прогулку выносила, так у неё и шапка, и шарф, и варежки, хотя кукла пластмассовая. Ей-богу.

Мама улыбнулась и ничего не ответила. Она сложила руки на груди и прислонилась плечом к дверному косяку, глядя на Сашу с какой-то особенной нежностью, какая бывает только у мам, когда они смотрят, как их дети обуваются перед прогулкой.

Саша начал обуваться. Ботинки были новые, купленные специально к школе, но мама разрешила их немного разносить, «чтобы ноги привыкли». Они стояли в прихожей на газетке и блестели, как два маленьких чёрных автомобильчика. Саша взял левый ботинок и заглянул внутрь, проверяя, нет ли там жука или камешка. Внутри пахло кожей и картоном. Он натянул левый ботинок, потом правый, завязал шнурки. Шнурки были белые, скользкие, и узел получился кривой, одна петелька больше другой.

— Дай поправлю, — бабушка наклонилась, но Саша отстранился.

— Я сам.

— Сам так сам. В школе тебя всё равно научат, там учительница строгая, она тебе не бабушка. За каждый кривой шнурок будет замечание в дневник.

— А у меня нет дневника, — сказал Саша.

— Будет. Всё у тебя будет. И дневник, и прописи, и учебник по арифметике. Обулся? Молодец. Сойдёт. Пойдём.

Они вышли в подъезд. Дверь за ними закрылась тяжело, с чмокающим звуком, потому что папа приклеил по периметру резиновый уплотнитель, чтобы не дуло. В подъезде пахло сыростью и кошками. На втором этаже жила старушка с четырьмя кошками, и запах от них поднимался по лестнице до самого верха, смешиваясь с запахом побелки, влажной штукатурки и старого дерева. Лампочка на площадке мигала уже неделю, и никто её не менял. Она вспыхивала и гасла, вспыхивала и гасла, и тени на стенах дёргались, как живые.

— Ба, а почему лампочку не меняют? — спросил Саша.

— Потому что электрик человек занятой. Или ленивый. Или и то и другое. Не спотыкайся.

Саша считал ступеньки, спускаясь: семь, восемь, девять. Он всегда считал ступеньки, потому что, если считать, спускаться было не скучно. На десятой ступеньке была трещина, в которую Саша всегда наступал левой ногой — ритуал. Если наступить правой, то случится что-то плохое. Сегодня он случайно в спешке наступил правой. Саша замер на секунду, сердце стукнуло сильнее, но он подумал: «Может, пронесёт? Бабушка же рядом». Он взял бабушку за руку, и они пошли дальше.