Джейн из Лантерн-Хилл

Люси Мод Монтгомери

Джейн из Лантерн-Хилл

Lucy Maud Montgomery

JANE OF LANTERN HILL

© Захарова А., перевод на русский язык, 2026

© Издание на русском языке, оформление. Издательство «Эксмо», 2026

* * *

В память о Лаки, бывшем очаровательным ласковым соратником на протяжении четырнадцати лет

Глава 1

Джейн всегда казалось, что Джой-стрит[1] совсем не подходит ее название. Это, скорее, самая унылая улица в Торонто… с другой стороны, за одиннадцать лет весьма ограниченных передвижений Джейн видела не так уж много городских улиц.

Джой-стрит должна быть веселой, рассуждала она, с радостными, утопающими в цветах дружелюбными домиками, кричащими вслед: «Как дела?», когда проходишь мимо, с деревьями, которые приветливо машут ветками, и подмигивающими в сумерках окнами. Но Джой-стрит выглядела темной и неряшливой: по обеим сторонам высились грязные, почерневшие от времени старомодные дома, чьим высоким окнам и в голову бы не пришло кому-нибудь подмигнуть. А деревья были такими старыми, огромными и величавыми, что напоминали деревья не больше, чем маленькие потерянные растения в зеленых горшках у заправочной станции на углу. Бабушка пришла в ярость, когда старый дом Адамсов снесли и построили на его месте новую красно-белую заправку. Она запретила Франку покупать там бензин. Но все-таки, считала Джейн, это самое веселое место на всей улице.

Джейн жила в доме под номером шестьдесят – огромном зубчатом строении из кирпича с колоннами у крыльца, с высокими георгианскими окнами, с башнями и башенками всюду, куда только можно уместить башню или башенку. Его окружала высокая металлическая ограда с коваными воротами – в былые дни эти ворота славились по всему Торонто, – Фрэнк запирал их каждый вечер, и у Джейн возникало неприятное чувство, будто она узница, которую сажают под замок.

Участок вокруг дома был просторнее, чем у большинства соседей. Лужайка перед входом, где из-за ряда старых деревьев вдоль забора с трудом пробивалась трава, и внушительных размеров задний двор между домом и Блур-стрит – все равно недостаточно широкий, чтобы хоть немного заглушить нескончаемый шум и гвалт Блур-стрит, особенно громкий и назойливый там, где она соединялась с Джой-стрит. Знакомые удивлялись, как это миссис Роберт Кеннеди с ее состоянием продолжает жить здесь, вместо того чтобы купить любой дом в Форест-Хилл или Кингсвей[2]. Налоги на такую громаду, как дом шестьдесят по Джой-стрит, должно быть, непомерные, а само строение безнадежно устарело. Но миссис Кеннеди лишь презрительно улыбалась в ответ на подобные высказывания, даже если они исходили от ее сына, Уильяма Андерсона – единственного члена семьи, которого она уважала, поскольку он успешно вел дела и собственноручно сколотил состояние. Она никогда не любила его, но он заставил ее уважать себя.

Дом шестьдесят на Джой-стрит целиком и полностью устраивал миссис Кеннеди. Она впервые вошла туда невестой Роберта Кеннеди, когда Джой-стрит считалась самой модной среди улиц, а дом, построенный отцом Роберта, – одним из самых роскошных особняков Торонто. И в ее глазах ничего не изменилось. Она прожила здесь сорок пять лет и будет жить до конца своих дней. Тем, кому не нравится, оставаться не обязательно. Эта фраза сопровождалась ироничным взглядом в сторону Джейн, которая никогда не говорила, что ей не нравится Джой-стрит. Но бабушка, как давным-давно обнаружила Джейн, обладала непостижимой способностью читать мысли.

Однажды темным, тусклым днем, когда все кругом запорошил снег, Джейн сидела в «кадиллаке» и ждала Фрэнка, который, как обычно, должен был отвезти ее в школу Святой Агаты. Внезапно до ее ушей долетел разговор двух дам, стоящих на углу.

– Ты когда-нибудь видела настолько безжизненный дом? – поинтересовалась дама помоложе. – Как будто он давным-давно умер.

– Тридцать лет назад, вместе с Робертом Кеннеди, – отозвалась ее спутница. – Прежде жизнь здесь била ключом. Никто во всем Торонто не устраивал таких приемов. Роберт Кеннеди любил светскую жизнь. Красавец, и такой радушный! Никто не понимал, как он мог взять в жены миссис Джеймс Андерсон – вдову с тремя детьми. А ведь в девичестве она была Викторией Мур, дочерью старого полковника Мура… Аристократическая семья. Ну, конечно, тогда она была красивая, как картинка, и с ума по нему сходила. О, моя милая, она его просто боготворила. Ни на секунду не хотела выпускать его из виду. А первого мужа, как я слышала, она не любила. Роберт Кеннеди умер спустя пятнадцать лет их брака – сразу после рождения первенца, насколько мне известно.

– И она живет одна во всем замке?

– О, нет. С двумя дочерьми. Одна из них вдова или что-то вроде… и еще, кажется, с ними живет внучка. Говорят, старая миссис Кеннеди страшная тиранка, но младшая дочь, вдова, достаточно жизнерадостна, чтобы появляться во всех местах, о которых пишут в «Субботнем вечере». Очень хорошенькая… и умеют же люди одеваться! Это та, что дочь Кеннеди, вся в отца. Она, наверное, боится приглашать друзей на Джой-стрит. Эта улица не мертвая, хуже – она гниющая. Я помню времена, когда Джой-стрит была одной из самых модных улиц в городе. И посмотри, во что она превратилась теперь.

– Следы былой роскоши.

– Да и этого почти не осталось. Вон, в пятьдесят восьмом доме теперь пансионат. Но миссис Кеннеди поддерживает свое жилище в пристойном виде, хотя с балкона, как можно заметить, уже начинает сползать краска.

– Как хорошо, что я здесь не живу, – хихикнула ее подруга, пока они перебегали дорогу, чтобы сесть в такси.

«Ее можно понять», – подумала Джейн. Хотя, если бы ее спросили, где бы ей хотелось жить помимо Джой-стрит, дом шестьдесят, она не нашлась бы с ответом. Большинство улиц по дороге в школу выглядели злобными и неприветливыми, поскольку школа Святой Агаты – дорогая, изысканная частная школа, куда Джейн отправила бабушка – теперь тоже оказалась в старомодном, отжившем свой век районе. Но школа Святой Агаты не возражала. Следует понимать, что Святая Агата осталась бы Святой Агатой даже в пустыне Сахара.

Дом дяди Андерсона в Форест-Хилле выглядел потрясающе со своими ландшафтными лужайками и садами камней. Но жить там ей тоже не хотелось. Любой едва ли не со страхом проходил по лужайке, опасаясь повредить дядюшкин драгоценный зеленый бархат. Приходилось держаться выложенных каменной плиткой дорожек. А Джейн хотелось бегать. В школе тоже не побегаешь, за исключением спортивных игр, но с ними у Джейн не ладилось. Она всегда чувствовала себя неуклюжей. В свои одиннадцать она вытянулась так, как большинство девочек в тринадцать, и теперь возвышалась над всеми одноклассницами. Им это не нравилось, и Джейн чувствовала себя всюду лишней.

Что же касается дома шестьдесят на Джой-стрит… бегал ли там кто-нибудь хоть раз? Джейн казалось, мама должна была – она ступала так легко и беспечно, будто из ее ступней росли крылья. Однажды Джейн решилась пробежаться по коридору, длиной едва ли не в половину квартала, распевая при этом песни. Бабушка, которая, как оказалось, была дома, появилась в дверях столовой и смерила ее взглядом, с ненавистной Джейн улыбкой на мертвенно-бледном лице.

– И что же, – спросила она елейным голосом, ненавистным Джейн еще больше, – побудило тебя к подобному всплеску, Виктория?

– Я бегала просто для веселья, – объяснила Джейн. Ей казалось, ничего мудреного в этом нет. Но бабушка улыбнулась и проговорила так, как она одна умела:

– На твоем месте я бы больше так не делала, Виктория.

И Джейн больше так не делала. Таков был эффект, производимый бабушкой, какой бы маленькой и морщинистой она ни была: такой маленькой, что долговязая, длинноногая Джейн почти сравнялась с ней ростом.

Джейн ненавидела, когда ее называли Викторией. Но так звали ее все, кроме мамы: для мамы она была Джейн Виктория. Джейн догадывалась, что бабушке это не по душе – она знала, что по какой-то неведомой причине бабушка на дух не переносит имя Джейн. А Джейн оно нравилось – всегда нравилось, – и она думала о себе как о Джейн. Викторией ее назвали в честь бабушки, а вот откуда взялось имя Джейн, она не знала. Среди Кеннеди и Андерсонов никого так не называли. Лет в одиннадцать она начала подозревать, что это имя досталось ей по линии Стюартов, о чем Джейн очень сожалела. Ей не хотелось думать, что именем она обязана отцу. Отца Джейн ненавидела так, как только может ненавидеть маленькое сердечко, вовсе не созданное для ненависти – даже по отношению к бабушке. Временами Джейн боялась, что все-таки ее ненавидит – и это было бы просто ужасно, ведь бабушка заботится о еде и одежде и дает ей возможность учиться. Джейн знала, что должна любить бабушку, но это давалось ей отнюдь не просто. Зато маме, очевидно, не стоило никакого труда. Впрочем, бабушка любила маму, а это совсем другое дело. Любила ее так, как никого на свете. А Джейн она не любила – Джейн всегда это знала. И чувствовала, как не нравится бабушке любовь матери по отношению к ней.

– Ты разводишь вокруг нее слишком много церемоний, – однажды презрительно бросила бабушка, когда мама переживала из-за больного горла Джейн.

– Она – все, что у меня есть.

Бледное лицо бабушки покраснело.

– Полагаю, я пустое место, – проговорила она.

– О, мама, ты же знаешь, я не это имела в виду, – жалобно отозвалась мама, всплеснув руками – этот ее жест всегда напоминал Джейн двух маленьких белых бабочек. – Я хотела сказать… что она… это мой единственный ребенок…

– И ты любишь этого ребенка – его ребенка – больше, чем меня!

– Не больше… просто по-другому, – умоляюще возразила мама.

– Неблагодарная! – процедила бабушка. Всего одно слово, но сколько яда ей удалось в него вместить. На этом она вышла из комнаты со все еще алеющими щеками и горящими голубыми глазами под заиндевело-белыми волосами.

Глава 2

– Мамочка, – еле выговорила с распухшим горлом Джейн, – почему бабушка не хочет, чтобы ты любила меня?

– Милая, это вовсе не так, – склоняясь над Джейн, ответила мама, похожая на розу в свете лампы с розовым торшером.

Но Джейн знала, что не ошибается. Знала, почему мама лишь изредка целует или ласкает ее в присутствии бабушки. Это заставляло бабушку сердиться – тихим, ледяным, жутким гневом, который словно замораживал воздух вокруг нее. Джейн даже радовалась, что мама не часто осмеливалась на нежность. Зато восполняла ее, когда они оставались наедине. Но как же редко они оставались наедине! Даже сегодня времени у них почти не оставалось – мама уходила на званый прием. Она посещала их почти каждый день – то один, то другой, – иногда не только вечером, но и после обеда. Джейн нравилось смотреть на нее перед выходом. Мать знала это и обычно устраивала так, чтобы у Джейн получалось взглянуть. Она всегда носила чудесные наряды и выглядела прелестно. Джейн не сомневалась, что у нее самая красивая мама в мире. И задавалась вопросом, как у настолько очаровательной матери могла родиться такая невзрачная и неуклюжая дочь.

– В красавицу не превратишься – у тебя слишком широкий рот, – сообщила ей как-то девочка из школы Святой Агаты.

Мамины губы напоминали розовый бутон, крошечный и алый, с ямочками в уголках. А глаза голубые… но не ледяные, как у бабушки. Голубые глаза могут быть совершенно разными. Мамины походили на небо, просвечивающее между огромными облаками летним утром. Волосы напоминали теплое, подвижное золото, и сегодня мама уложила их, откинув со лба, локонами за ушами и возле шеи. Она надела платье из желтого крепа с прикрепленной к изящному плечу чудесной розой более насыщенного желтого цвета. Джейн казалось, что мама походит на прекрасную золотую принцессу с бриллиантовым браслетом, едва заметно сияющим на кремовом сатине кожи. Бабушка преподнесла ей этот браслет ко дню рождения на прошлой неделе. Бабушка всегда дарила маме красивые вещи. И выбирала одежду – прелестные платья, шляпки, накидки. Джейн не знала, что, по общественному мнению, миссис Стюарт излишне наряжается, но ей казалось, что маме нравятся вещи попроще, и она только притворяется, что любит роскошь, чтобы не задеть бабушку.

Джейн очень гордилась красотой матери. Все в ней замирало от восторга, когда она слышала восхищенный шепот: «Разве она не прекрасна?» Она почти забыла о больном горле, глядя, как мама надевает роскошную парчовую накидку под цвет глаз, с воротником из серой лисицы.

– Какая же ты милая, мамочка! – проговорила Джейн, протягивая руку и касаясь маминой щеки, когда та наклонилась ее поцеловать. Это все равно что коснуться розового лепестка. И ее ресницы лежали на щеках, как шелковые веера. Некоторые люди, как давно выясняла Джейн, выглядят тем лучше, чем дальше находятся, но чем ближе наклонялась мама, тем казалась прекраснее.

– Доченька, ты очень плохо себя чувствуешь? Мне совсем не хочется оставлять тебя одну, но…

Мама не закончила, но Джейн знала, что она хотела сказать: «Бабушке не понравится, если я останусь».

– Мне уже лучше, – благородно отозвалась Джейн. – Мэри присмотрит за мной.

Но когда мама ушла, шурша тафтой, Джейн почувствовала, как в горле встает огромный ком, не имеющий никакого отношения к опухшим миндалинам. Слезы уже готовы были брызнуть из ее глаз… но Джейн не позволила себе заплакать. Много лет назад, когда ей было не больше пяти, она услышала, как мама кому-то похвалилась: «Джейн никогда не плачет. Она не плакала, даже когда была младенцем». И с того дня Джейн всегда следила за тем, чтобы не расплакаться, даже ночью, лежа в кровати. У мамы так мало поводов гордиться: нельзя подвести ее хотя бы в одном.

Но она чувствовала себя страшно одинокой. За окном завывал ветер. Высокие окна уныло громыхали, и дом, казалось, заполонили враждебные звуки и шорохи. Ей хотелось, чтобы Джоди пришла и посидела с ней. Но она знала, что об этом бесполезно даже мечтать. Она отлично помнила тот единственный раз, когда Джоди заходила в дом шестьдесят.

– Зато, – пробормотала Джейн, стараясь находить во всем светлую сторону, несмотря на саднящее горло и головную боль, – сегодня мне не придется читать им Библию.

Под «ними» Джейн подразумевала бабушку и тетю Гертруду. Мама появлялась изредка, поскольку почти всегда уходила в гости. Но каждый вечер перед отходом ко сну Джейн полагалось читать главу из Библии бабушке и тете. Ни один час в сутках не был Джейн ненавистен сильнее. И она прекрасно понимала, что именно поэтому бабушка и заставляла ее читать.

Читать всегда садились в гостиной, куда Джейн неизменно заходила с содроганием. Огромная, тщательно обставленная комната, заполненная настолько, что передвигаться по ней, ничего не опрокинув, получалось с трудом, и вечно холодная, даже в самые теплые летние вечера. А уж какой холод там стоял зимой! Тетя Гертруда брала с мраморной столешницы, стоявшей посреди комнаты, огромную семейную Библию с тяжелой серебряной застежкой и перекладывала на маленький столик между окнами. Затем тетя с бабушкой садились за столом друг напротив друга, а Джейн – между ними, пока прадедушка Кеннеди хмурился на нее со старой, потускневшей картины в тяжелой, потемневшей от времени позолоченной раме, окаймленной по обеим сторонам синими бархатными занавесками. Та женщина на улице сказала, что дедушка Кеннеди был приятным и доброжелательным, но явно не его отец. Джейн искренне считала, что он выглядит так, будто готов перекусить гвоздь.

– Открой четырнадцатую главу «Исхода», – приказывала бабушка. Глава, разумеется, каждый вечер менялась, но тон бабушкиного голоса – нет. Он всегда выбивал Джейн из колеи, и она не могла найти нужное место. А бабушка с ненавидящей улыбкой, словно говорившей: «Так ты даже этого не можешь сделать», протягивала тонкую, морщинистую руку, украшенную богатыми старомодными кольцами, и открывала нужное место с поразительной точностью. Джейн спотыкалась и оговаривалась в словах, которые отлично знала, просто от волнения. Иногда бабушка велела: «Погромче, Виктория, будь добра. Я надеялась, в школе Святой Агаты тебя научат хотя бы открывать рот при чтении, раз уж не сумели научить географии и истории». И Джейн повышала голос так внезапно, что тетя Гертруда подскакивала. А на следующий же вечер могло звучать: «Не так громко, Виктория, будь любезна. Мы не глухие». И голос несчастной Джейн стихал почти до шепота.

После чтения бабушка и тетя Гертруда склоняли головы и повторяли «Отче наш». Джейн пыталась произносить слова молитвы вместе с ними, что оказывалось непростой задачей, поскольку бабушка обычно на несколько слов обгоняла тетю. Джейн всегда произносила «аминь» с благодарностью. Красивая молитва, окруженная чудным ореолом многовекового поклонения, теперь вызывала у Джейн ужас.

Затем тетя Гертруда захлопывала Библию и с поразительной точностью убирала на то же место на центральном столике. Наконец Джейн, прощаясь, целовала их с бабушкой перед сном. Бабушка всегда оставалась сидеть, а Джейн наклонялась и целовала ее в лоб.

– Доброй ночи, бабушка.

– Доброй ночи, Виктория.

Но тетя Гертруда, отличавшаяся высоким ростом, стояла возле центрального стола, и Джейн приходилось тянуться к ней. Тетя слегка наклонялась, и Джейн целовала ее узкое сероватое лицо.

– Доброй ночи, тетя Гертруда.

– Доброй ночи, Виктория, – отзывалась тетя Гертруда тонким, ледяным голосом.

И Джейн выходила из комнаты, порой даже умудрившись ничего не сдвинуть с места.

– Вот вырасту – и ни за что не буду читать Библию и молиться, – шептала она себе под нос, поднимаясь по длинной великолепной лестнице, о которой прежде говорил весь Торонто.

Как-то вечером бабушка с улыбкой спросила:

– Как тебе Библия, Виктория?

– Мне кажется, она ужасно скучная, – честно призналась Джейн. Сегодня глава состояла из сплошных «крузей» и «опонов», а Джейн знать не знала, что такое крузи и опоны[3].

– А! Думаешь, твое мнение что-нибудь значит? – спросила бабушка, улыбаясь тонкими, как бумага, губами.

– Тогда зачем спрашивать? – поинтересовалась Джейн, и ее тут же холодно отчитали за дерзость, хотя у нее не было ни малейшего намерения дерзить. Стоило ли удивляться, что в тот вечер она поднималась по лестнице, полная глубокого отвращения к дому шестьдесят на Джой-стрит? Но ей не хотелось его ненавидеть. Ей хотелось любить его… подружиться с ним… сделать для него что-то. Вот только у нее не получалось – дом отказывался становиться дружелюбным. И ни в чем не нуждался. Тетя Гертруда и Мэри Прайс, кухарка, и Фрэнк Дэвис, слуга и шофер, все для него делали. Тетя Гертруда не позволяла бабушке завести экономку, поскольку предпочитала управляться с домом сама. Высокая, хмурая, сдержанная тетя Гертруда, так сильно не походившая на ее мать, что Джейн с трудом верилось, что они сестры даже наполовину, была ревнительницей порядка и систематичности. В доме шестьдесят все полагалось делать определенным образом и в определенные дни. Дом сверкал пугающей чистотой. Ледяной взгляд серых глаз тети Гертруды не выносил ни соринки. Она ходила по дому, расставляя вещи по местам, и ничто не ускользало от ее внимания. Даже маме оставалось только заботиться о цветах на столе, когда приезжали гости, и зажигать свечи к обеду. Джейн понравилось бы выполнять такие обязанности. А еще – полировать серебро и готовить. Больше всего на свете ей хотелось научиться готовить. Время от времени, когда бабушка уезжала из дома, она простаивала на кухне, наблюдая, как готовит добродушная Мэри Прайс. На вид – несложно… Джейн казалось, что у нее бы отлично получилось, если бы ей только позволили. Готовить еду, должно быть, так весело. Даже запах почти так же хорош, как сама трапеза.

Но Мэри Прайс не разрешала. Она знала, что хозяйка не одобряет разговоров мисс Виктории со слугами.

– Виктория воображает себя домохозяйкой, – заявила однажды бабушка во время воскресного обеда, на котором, по обыкновению, присутствовали дядя Уильям Андерсон, его жена Минни, дядя Дэвид и тетушка Сильвия Коулманы со своей дочерью Филлис. У бабушки замечательно выходило прилюдно заставлять других чувствовать себя смешно и глупо. И все равно Джейн задумалась, что сказала бы бабушка, узнай она, что Мэри Прайс в спешке попросила ее помыть листья салата. Джейн знала, как поступила бы бабушка. Отказалась бы к ним прикасаться.

– А разве девушке не полагается быть хозяйственной? – поинтересовался дядя Уильям, но не в защиту Джейн, а потому, что не упускал возможности заявить о своем убеждении, что место женщины – на кухне. – Каждая девушка должна уметь готовить.

– Не думаю, что Виктория стала бы учиться готовить, – отозвалась бабушка. – Ей просто нравится болтаться в местах, подобных кухням.

Бабушкин тон подразумевал, что у Виктории никуда не годный вкус, а кухни – место почти непристойное. Джейн оставалось только гадать, отчего мама вдруг покраснела и что за странное, мятежное выражение на секунду промелькнуло в ее глазах. Но всего на секунду.

– Как твоя учеба в школе Святой Агаты, Виктория? – полюбопытствовал дядя Уильям. – Поправила отметки?

Джейн не знала, поправила ли. Этот страх преследовал ее денно и нощно. Она знала, что ежемесячный отчет об успеваемости оставлял желать лучшего – бабушка приходила в ярость, и даже мама жалобно спрашивала, не может ли она приложить чуть больше усилий. Джейн делала все возможное, но история и география казались такими скучными и монотонными. Арифметика с письмом давались легче. Арифметикой она даже могла блеснуть.

– Слышала, Джейн пишет великолепные сочинения, – саркастично заметила бабушка. По неведомой Джейн причине ее способность хорошо писать сочинения никогда не нравилась бабушке.

– Ай-ай, – покачал головой дядя Уильям. – Виктории не составит труда сдать экзамены, если она захочет. Нужно только учиться как следует. Она уже достаточно взрослая, чтобы это понимать. Какая столица у Канады?

Джейн отлично знала столицу Канады, но дядя Уильям выстрелил в нее этим вопросом так неожиданно, а все гости отложили в сторону приборы и прислушались – так что именно в это мгновение Джейн нипочем не могла вспомнить название. Она покраснела… запнулась… заерзала. Если бы в этот момент Джейн посмотрела на мать, то увидела бы, как та подсказывает ей одними губами, но была не в силах поднять глаза. Ей хотелось умереть от стыда и унижения.

– Филлис, – попросил дядя Уильям, – подскажи Джейн столицу Канады.

Филлис тут же отозвалась:

– Оттава.

– О-т-т-а-в-а, – отчеканил дядя Уильям, глядя на Джейн.

Джейн чувствовала, что все они, не считая мамы, высматривают в ней недостатки, а теперь тетя Сильвия надела пенсне с привязанной к нему длинной черной лентой и поглядела сквозь него на Джейн, будто пыталась запомнить, как выглядит девочка, которая не знает столицу собственной страны. Парализованная ее взглядом, Джейн выронила вилку и мучительно сжалась, поймав бабушкин взгляд. Бабушка позвонила в серебряный колокольчик.

– Не могли бы вы принести Виктории еще одну вилку, Дэвис? – проговорила бабушка таким тоном, как будто Джейн уже использовала несколько вилок.

Дядя Уильям положил только что отрезанный кусочек куриной грудки на край блюда. Джейн надеялась, что он достанется ей. Белое мясо ей перепадало нечасто. В отсутствие дяди Уильяма Мэри разделывала птиц на кухне, а Фрэнк обносил блюдо вокруг стола. Джейн лишь изредка решалась положить себе грудку, поскольку знала, что бабушка наблюдает за ней. Однажды, когда она положила себе два крошечных кусочка, бабушка одернула ее:

– Не стоит забывать, моя милая Виктория, что другие люди тоже могут захотеть грудку.

Но теперь Джейн казалось, что ей повезет, если достанется ножка. Дядя Уильям вполне мог оставить ей куриную шею в качестве наказания за неназванную столицу Канады. Зато тетушка Сильвия от всей души положила ей двойную порцию репы. Джейн терпеть не могла репу.

– У тебя совсем плохой аппетит, Виктория, – укоризненно заметила тетушка, когда гора репы нисколько не уменьшилась.

– О, я думаю, с аппетитом у нее все в порядке, – проговорила бабушка так, будто все остальное было не в порядке. Джейн всегда чувствовала, что за бабушкиными словами стоит нечто большее. Вероятно, в тот момент она оставила бы свою решимость и расплакалась, не будь рядом мамы. А мама смотрела на нее так нежно, с таким пониманием и сочувствием, что Джейн тут же набралась храбрости и больше не пыталась запихнуть в себя репу.

Филлис, дочь тети Сильвии, ходила не в Святую Агату, а в Хиллвуд-Холл – более новую и дорогостоящую школу, – и могла назвать столицу не только Канады, но и каждой провинции. Джейн не любила Филлис. Иногда Джейн устало размышляла о том, что, должно быть, это с ней что-то не так, раз вокруг столько людей, которые ей не нравятся. Но Филлис вела себя так снисходительно… а Джейн ненавидела, когда до нее снисходят.