Щекотливые вопросы

— Хорос просил не обсуждать это с ним, чтобы не втягивать в возможные неприятности. Я не думаю, что нам с Вами стоит обсуждать это, госпожа.

Женщина шагнула вплотную. Это ещё зачем? Её глаза впились в девушку, и жилы внутри напряглись. Ладони в карманах стали влажными.

— Речь об Оренэй? — уверенно произнесла женщина. — Ты желаешь подвинуть её с пьедестала? Это не проблема. Я добуду всю необходимую информацию, только прошу, не подставляй под удар моего сына.

— Что Вы, Трифти моя подруга! — Литти отступила на шаг, но ящерка вмиг выросла перед ней снова.

— Проблемы с Долсон? — Она набрала воздуха, будто прыгала в море, и произнесла: — С сёстрами Черрети?

— Да дело в золотых самцах! — выпалила Литти, и на секунду даже стрекотание в траве затихло. Она глубоко вздохнула. — Я знаю о них. Знаю, что младенцев-мальчиков забирают во дворец, госпожа Одери. Вы работаете в архивах? Тогда Вам должно быть известно больше меня. Их… их передают первоначальному самцу, я права?

На секунду женщина окаменела. Два глаза, точно рисунок на фарфоре, смотрели, не мигая, а грудная клетка забыла дышать. Первым задрожал хвост. Здоровый, подогнутый вокруг туфель, в два раза крупнее, чем молодой хрящевой отросток, что только-только восстанавливался у её сына, пурпурный хвост вытянулся кзади, став твёрдым, как ветка, и только его кончик, будто у гремучей змеи, затарабанил по сухой земле. Женщина вытянулась. В одно мгновение всё лицо её изменилось, словно к Литиции применили иллюзорную магию, за которой она не узнавала знакомых. Ящерка улыбнулась приветливо, как встречают почётных, бесконечно чужих гостей.

— Я прошу прощения, что отняла Ваше время, госпожа Роялни, — сказала она, и хвостом, что вдруг снова стал мягким, обвила колени, делая шаг назад. — Я не могу помочь Вам в этом вопросе. Хоть я и не поняла до конца, о чём идёт речь. Я желаю Вам победы на Игрищах во имя нашего славного королевства.

С каждым предложением она отходила на шаг, словно почуяла хворь и опасалась ею заразиться.

— Славится гордая Феминистия, — повиновалась чемпионка упоминанию королевства, но растерянно, как дети повторяют новые правила, ещё не понимая зачем.

Ящерка же подобрала хвост в руки, сумбурно, словно не понимала, что делает, и пятилась, не отрывая от девушки взгляд. На затвердевших, почти не сгибающихся ногах она неловко поклонилась в пояс и, даже не дожидаясь ответа, заспешила к городу.

Литиция поклонилась ей уже в спину. Холодной рукой она вытерла пот со лба. Под капюшоном не хватало воздуха, как в голове не хватало места от быстро плодящихся мыслей. Они распирали череп настойчивым пульсом, скребли вопросами, на которые не было ответов. Натянув ткань до самых бровей, она заспешила вперёд по пыльной дороге. Чёрта с два она ещё хоть раз заговорит о золотых самцах! По крайней мере, с живыми.

***

У ворот на Аллею Благости никого не было. Литиция низко поклонилась, прежде чем переступить порог, за которым её ждут ответы. Как только она ступила на чернозём, по ногам вплоть до середины голени, прямо через туфли поднималась клокочущая вибрация. Из самой земли, словно что-то под ней нескончаемо ворочалось. Деревции стояли невысокие, ни одного листика, ничего кроме сфер на них не росло, но солнце пробивалось сквозь их ветви неохотно. Девушка углубилась по главной широкой тропинке. Множество гномоподобных деревциев протягивалось в первых рядах. За ними росли человеческие, но невысокие. Среди них затесалось много ящеров. Подол серой мантии шуршал за спиной, пока Литти неспеша шагала всё глубже. Яркие сферы вспыхивали, откликаясь патриотическими песнями на её поступь. От сферы к сфере, в которых сменялись мотивы, она напевала себе под нос. Лица немужей, утопленные в сухой коре, не меняли застывших выражений: выпученные глаза, изуродованные усилием черты, истошно вопящие челюсти, теперь уже, правда, не издававшие ни звука. Первая благость Аллеи — осознание немужем его порока.

Под ногой хрустнул корень. Сухой. Он торчал из земли, а внутри был полностью обезвоженным. Литти шагнула к деревцию. Хиленькое, накренённое, всего с одной созревающей сферой, и та слишком маленькая и бледная. Сучков было мало. Всего две крупные ветви. Обе клонились вниз.

— Так ты не принесёшь королевству благость! — отругала спортсменка деревций, хоть он и не понимал.

Она приподняла тяжёлую ветку, с которой рос, медленно ворочаясь, бледный туманный сгусток. Но стоило отойти, ветвь снова наклонилась к земле. Сфера молчала. Литти, недовольно вздохнув, встала напротив деревция. Молодые черты самца покрылись корой. Но не твёрдой. На бровях проступал мох, рот открывался в глубокое дупло, пустое и иссохшее. Девушка присмотрелась к чертам. Выражение крика — первой благости — искажало их, но они всё ещё узнавались.

— Том? — протянула она в полный голос. Окружающие сгустки света от соседних деревциев засияли, запели громче, переливаясь огнями. Несколько сфер вошли в резонанс, исполняя тёплыми женскими голосами одну и ту же колыбельную. Литиция, не веря глазам, шагнула ближе к хлипкому стволу с дуплом. Прямо перед ней на уровне носа беззвучно вопило лицо. Знакомое. «Литти-большие тити!» — как сейчас вскричал в голове его детский, ещё не сломавшийся голос, всегда теряющийся за хохотом одноклассниц и эхом длинных глиняных коридоров, по которым убегали его ботинки.

— Литти! Девочка Литти, — вдруг провыла единственная сфера на ветке женским голосом, наложив имя на известный весёлый мотив.

Чемпионка отступила. Туманный сгусток, внутри которого дрожал слабый свет, закрутился активнее, будто туча в самый разгар урагана. «Литти, девочка Литти» — повторило оно.

Сердце забилось под мантией. Руки схватились за полы и плотно запахнули их, словно в полотенце после купели. Всё ярче единственная сфера деревция разгоралась розовым свечением, набухала, как молочная пенка в кастрюльке, и пела: «Литти, девочка Литти», снова и снова путая текст известной песни.

— Так вот, почему ты так вёл себя. Ты — немуж. — Чемпионка отступила ещё на полшага. — Как же я не разглядела в школе…

Голоса других сфер забивались в уши, как гул плохо настроенных тромбонов. Слова колыбельных в них звучали неестественно. Вибрация земли больше не успокаивала. Выпустив на лицо пряди, как штору, девушка зашагала от нездорового деревция подальше. Так далеко, где перестанет слышать своё имя.

Под ногами хрустели опавшие веточки. Далеко впереди, между высокими мускулистыми стволами, мелькала фигура слуги. Самец складывал созревшие сферы на большую повозку, и та сияла ими, будто сорванными с неба звёздами. Чемпионка нырнула под раскидистые кроны деревциев-эльфов. Здесь начинался настоящий бурелом. Самые причудливые сплетения и непроходимые чащи, в которых так любят играться дети. Но здесь детей не было. Полкилометра до фестиваля с толпой чужестранцев. Какие уж дети! Девушка вздохнула.

На каждой табличке выжженные буквы указывали на год посадки, и лишь некоторые сообщали также имя госпожи, распознавшей немужа и сообщившей о нём. Неподалёку от невысокой горки с торчащей лопатой разрослось непривычно высокое растение, увешанное яркими сферами, которые уже пора было собирать. Надпись перед ним гласила «именем Её Благородия госпожи Микотти». Литти воскликнула. Быстро присев перед пыльной табличкой, она начисто вытерла надпись ладонью. Сомнений не осталось: младшая советница главушки Молочных Озёр! Ей тоже пришлось столкнуться с немужем, и она не смолчала — лично воздала благость королевству.

— Какая молодец! — Ладони взлетели в воздух и с хлопком сложились у шеи.

За паутиной веточек, врастающих друг в друга непролазной паутиной, терялось солнце. Крона не несла ни одного листика, и тяжёлые ветви трещали, покачиваясь, как тросы старого корабля. Даже в глубине древесного лабиринта наливались молодые сферы. Ещё слишком яркие и небезопасные. Их музыка вырывалась крикливо, обрывисто и больше напоминала бредовое бормотание, чем привычные песни.

— Что ж, ты-то мне и нужен! — оттряхнув ладони, заявила спортсменка.

Она украдкой оглянулась. Слуга, что складывал сферы где-то у входа на Аллею, остался далеко позади. Отсюда его не было видно. Кругом царствовал гул, волнообразно нарастающий и стихающий. Он плакал многоголосьем, укутывая девушку, как и густая древесная паутина, от лишних глаз и ушей.

Она придержала спадающие ветви. Те кренились книзу, напоминая побеги плакучей ивы. Внутри же колючей кроны, сплошь поросшей сучками, плодоносной и яркой, она оказалась, точно в волшебном гнезде, усеянном свечками. Лицо эльфа, сухое, затянутое толстой корой, почти полностью слилось с древесным рисунком.

Девушка обернулась вокруг себя. Яркая крона осыпала нежно-голубыми всполохами. Спелые сферы пульсировали, напевали мелодично, молодые — крикливо, но в два раза ярче сияли. Рука под мантией коснулась ствола, довольно проползла снизу вверх.

— Хвала учёным Феминистии, деревций! — Рука довольно похлопала по стволу. Голубые огни сияли в глазах, что жадно впитывали окружавшее их убранство. — Благодаря им ты и тебе подобные обретают истинное обличие, в котором способны принести благость королевству!

Яркие плоды откликнулись гимном. Как их музыка разлилась по Аллее, так и улыбка разлилась у девушки по лицу. Она надолго прислонилась спиной к стволу растения, которому никогда не следовало рождаться, как самцу, и спела вместе с хором его голосов. Когда последние трубы отзвучали, с ветвей полился детский смех, свист и неровные аплодисменты маленьких ладошек.

— У тебя была большая семья, — догадалась Литиция, и тут же деревций откликнулся новой песней, популярной в садиках среди младших групп. Девушка его остановила. — Но ещё тебя велела посадить сама советница главушки. А значит, ты работал в её дворце. — Тут же она приказала: — Любимая песня главушки!

Созревшие плотные сгустки сразу стали повторять слова девушки. Они растягивали их в разных мотивах, вспоминали песни, имевшие слова «любимая» или «дворец», но не исполняли приказ, как разумные существа. А вот незрелые, яркие светочи вели себя иначе. Молодые сферки закричали резкими голосами, перебивая всех. Они пели иностранную композицию, в которой Литти не разбирала слова. Мелодия была задорная. Мажорная скрипка, бубенцы, насвистывания, словно крики из кабака. Слышалось даже, как каблук выбивает удары о половицы. И где это помощник главушки мог такое слышать…

Пока песня играла, Литти ухватилась за толстые ветки, подтянулась и, оперившись ногами о ствол, забралась в пышную крону. Ветви лезли в лицо, другие оттягивали мантию. Зато не упадёшь. Переплетения сучьев, будто сотни раскрытых ладоней, создавали идеальное полотно, почти что гамак. Она пролезла ещё выше, туда, где сияла молодая сфера, совсем острая, не закутанная туманом. Провалившись в колючее гнездо, девушка добралась до цели только к самому концу песни. Нижние пухлые сферы замолкли. Литти убрала пряди с лица. Добравшись до верхушки, она уже вся взмокла, и пыль на ладонях свалялась в мокрую грязь. Новое пожелание она сказала персонально для молодой сферы, чьи воспоминания ещё не отшлифовала защитная магия:

— Золотые самцы!

— Золотые самцы? — переспросила та голосом госпожи Микотти, высоким и требовательным, и тут же все нижние сферы снова запели. Но голос главушки перебивал их пение: — Почему не золотые мальчики? Почему не золотые мужи? Мой избранник что, такой же ширпотреб, как обычная челядь? Несправедливо!

Пурпурные глаза раскрылись. Крепко держась за ветки, девушка глянула за спину. Сквозь сухие сплетения хорошо просматривалась Аллея. Сияния голубых, жёлтых огней в ближайших кронах. Сотни, тысячи деревьев и ни души в округе.

— Вытянутые яйца! — шепнула Литиция в самую яркую точку светоча. Он вскричал в ответ тем же голосом, громко ахая и изображая стоны. В ту же секунду Аллея сошла с ума. Друг за другом сферы подхватывали охи, входя в резонанс и превращая стоны в песню. Залившись пунцовым жаром, девушка протараторила, забираясь с носом в незрелый светоч: — Первоначальный самец!

Опера страсти, уже охватившая Аллею, не кончалась. Молодая сферка никак не реагировала. Немного погодя, девушка повторила громче, но на это лишь несколько сфер добавили к своим пениям слово «самец». Она нахмурилась, сложила ладони у яркого плода и попробовала снова:

— Двойники!

Вальс вздохов продолжался. Ни одна из сфер не нашла, что ответить на это, и просто продолжила музыкальные сочетания громких охов и инструментов. Голоса мешали думать. Спортсменка вскричала единственное, что вспомнила под атакой стонов:

— Младенцы-мальчики!

Аллея продолжала стонать. Но яркое светило, молодой плод, перед самым лицом замер. Острые язычки тумана потемнели, приняли фиолетовый оттенок, совсем чёрный в сердцевине и задрожали, как настоящий огонь. Голос юной девушки, тот же самый, что только что отдавал приказы, теперь вздрагивал.

— Почему? — Через искажение воспоминаний в нём был слышен разлом. — Почему я должна его отдать? Не хочу! Не хочу! — Сфера вдруг так завизжала, что Литти вздрогнула.

Ладони взметнулись к ушам. Замерев на секунду, чемпионка снова высунулась из паутины веток и увидела вдалеке церемонию. Два слуги, несколько дам в цветастых платьях, госпожа, регистрирующая процесс, и охранницы, волочащие по земле саженец. Голова девушки спешно юркнула обратно в крону. Посадка не быстрая, но лучше переждать. Тут же на глаза попалась неглубокая ямка. Прямо перед деревцием, в котором спортсменка пряталась. Свежая насыпь, лопата и воткнутая рядом с ними табличка. Не доставало лишь саженца.

— Вот чёрт!

Яркий светоч быстро нашёл, что ответить. Аккомпанемент вокруг сразу сменился. Плечи накрыло кипящей волной, под которой вздыбились волосы, ударившись в липкий пот. Не высовываясь из веток, Литти вгляделась в тропинку. Идут прямо к ней, к чемпионке, покинувшей лагерь в чужой мантии, чтобы расспросить саженец, работавший во дворце! Лучше и не придумать! Скользкими пальцами она быстро отколола брошь, чтобы снять мантию. Ткань она скрутила в плотный шарик. Бросок между веток, он шлёпнулся возле ствола. Туфли засуетились в воздухе. Скользнуть по коре, ухватиться за выступ. С хрустом собирая сучки по пути, чемпионка ухнула на землю. Из-за деревциев выплывала церемония. Впопыхах Литти накрылась мантией и, пригибаясь к земле, понеслась к дальнему выходу. Монотонное чтение церемониального текста споткнулось, когда она уже скрывалась в зарослях. Она не остановилась. Не обернулась. Пульс бешено колотил, и с той же скоростью подошва била по чернозёму. Мантия норовила слететь с головы, но Литти держала её обеими руками, даже не пытаясь на бегу застегнуть на брошь. Ещё через несколько метров чащи она, наконец, остановилась, обернулась к густому саду за спиной и только тогда поняла, что броши у неё с собой нет.

— Проклятье! — воскликнула она, и сферы вокруг притаились, медленно затихая друг за другом.

Стройные ряды костлявых растений погрузились в тишину. Одна только настойчивая вибрация подбиралась к ногам через обувь, и где-то далеко в глубине, не способный протолкнуть сквозь паралич ни единого слова, вопил самец. Скоро он начнёт приносить благость. Литти, тяжело дыша, двинулась к выходу. Щёки горели, платье липло к спине, а под капюшон как будто подложили горячих углей. Но она не спешила открывать лицо. Вдруг резко, будто кто-то рассёк крик взмахом лопаты, ворвалась тишина.

— Благости! — шепнула под нос чемпионка, не оборачиваясь, и с сухим хрустом туфли зашагали вперёд.

***

Было тихо. Ящер на краю постели не храпел и не ворочался. Литти в шестой раз перевернулась на спину, но уже не закрывала глаза. Вверх уходил розовый купол. Через отверстие в самой высокой точке шатра внутрь залетали блёстки. Откуда они вообще берутся? Она вздохнула.

С улицы доносилось слабое щебетание сфер. Утреннее. К холодным плечам она подтянула одеяло, скомканное посередине кровати, а заодно и накрыла ящера. Он лежал на боку, отвёрнутым к гобеленовой стенке, будто за всю ночь ни разу не двинулся. По бледным, слегка желтоватым чешуйкам струился рассеянный свет. Бесцельно пальцы бродили по спине ящера, пока под них не угодил пузырёк. Толстый и плотный. Подсохнув по контуру чешуи неровной трещиной, он так и просился под ноготь. В голове шипел морской шум. Не то спокойствие, что бывает в горячей ванне, когда смотришь, как пальцы медленно тонут под водой, а что-то больше похожее на танец голосов, которые окружают, когда садишься у фонтана на людной площади. Ты слушаешь всех сразу и в то же время никого конкретно, истории облетают тебя, скрывают, как лоскутные афиши доску для объявлений.

Хруст. Чешуйка откололась от Хороса. Палец угодил в ямку, открывшуюся под сухим пузырьком. Кожа под ним оказалась сочной, насыщенной, как надкусанная вишня. Литти замерла. Ящер, сонно втягивая воздух, неспешно развернулся под одеялом с недоумённым видом. Сощуренный, слегка обиженный взгляд не требовал слов.

— Я случайно, — шепнула Литти. Рука так и застыла, и девушка быстро подобрала её к груди, специально приспустив одеяло перед бледным, чуть отдающим желтизной ящером, одна маленькая пурпурная искорка на плече которого вмиг разбудила в животе огненных угрей.

— Не надо их ковырять, сами отвалятся, — протянул тот, зарываясь бочком в подушку, и в ответ потянулся к руке чемпионки. Его пальцы оказались сухими, но он старался не прижиматься ими, а только слегка вести поверху, будто листочком. — Тебе из-за этого не понравилось вчера щекотаться, из-за линьки?

В уме с трудом сложились воспоминания прошлого вечера. Похвала госпожи за высокую выносливость, косой взгляд Долсон за ужином, часовая мучительная разминка перед сном. Лицо сморщилось.

— Нет, Хорос. Просто прятаться, пока нам не одобрили союз, — это сковывает.

Самец тяжело вздохнул. Не поверил? Он заправил прядь волос ей за ухо и долго разглядывал что-то в глазах с грустным, почти траурным видом. Литти не выдержала:

— Что?

На это он поджал губы и развернулся на спину. Она притянула тёплое одеяло до шеи.

— Помнишь, я просил не втягивать меня в то, что может оказаться опасным? — Его сонный, чуть першащий голос обращался прямо в потолок. — Если бы я этого не просил, … ты рассказала бы мне, кто ты?

Слова сбили с толку, будто карточный фокус.

— В каком смысле «кто я»?

Он обернулся.

— Я знаю, что ты шпионка.

Заявление врезалось, словно слизняк в лицо. Она опешила, а он смотрел не мигая, но чем дольше тянулось молчание, тем чаще вздымалась его грудь и всё чаще прыгал его взгляд с одного её глаза на другой.

— Ты чего несёшь-то? — наконец, выпалила Литти.

Она резко села в кровати, и, точно испугавшись внезапной атаки, ящер вдруг сгруппировался, закрывая лицо.

— Я никому не рассказывал, госпожа, и не расскажу! Я буду молчать, и мне ничего за это не нужно! Я только… хочу понять, кто я в этой схеме?

Плашмя ладонь влетела в его плечо. Подсохшие роговые чешуйки треснули группой, будто горстка орешков под камнем. Ящер покорно сжался, и за это девушка ударила его ещё сильнее. Первые сухие чешуйки посыпались на кровать.

— Что это ты там «не расскажешь»? Я — патриотка, Хорос! Как ты смеешь обвинять в шпионаже будущую госпожу свою? Подлец!

— Я никому не донесу, клянусь чувствительностью!

— Ах он не донесёт! — Она размахивалась всё сильнее, но это только распаляло костёр обиды внутри. От ударов горела ладонь, и за это снова хотелось стукнуть ящера лишь сильнее. — Что это ты собрался не доносить!? Что ты несёшь вообще!?

— Пожалуйста, не убеждай меня, что мне всё мерещится! — Он будто говорил сам с собой, с гобеленом, с воздухом, но не с ней. Как яркого солнца, он избегал её глаз. — Я знаю правду.

— Да какую правду!? — В этот раз девушка ударила одеяло, двумя руками, от бессилия.

Вместо ответа самец поднялся на ноги прямо на постели, обогнул спортсменку и, быстро сдёрнув со стула свою светло-серую мантию, покинул шатёр. Литти не поверила глазам. Около минуты она смотрела на колыхающийся полог, за которым то ярче золотились лучи, то снова тускнели. Щебетание постепенно набиралось, и в нём нельзя было распознать, какие голоса принадлежали живым птицам, а какие пародировали сферы.

Всунув стопы в пушистые тапочки, чемпионка подошла к резной ширме в центре палатки, где на невысоком табурете стоял таз. Несмотря на теплый воздух шатра, вода оказалась ледяной, и умывание мгновенно настроило на лад состязаний.

Когда она обсушила лицо полотенцем, под полог вернулся Хорос. Бравая стойка, возбуждённый вид. В руке он держал бумажный лоскут. Чьё-то письмо. Мантия висела раскрытая нараспашку и придавала даже бледным чешуйкам щекотливый вид. Разбуженное нутро вновь заворочалось.

— «Литиция Роялни», — зачитывал он, большими шагами сближаясь с девушкой и тыча в чернила, — «Воспитанница Олеандра и Растофьи Роялни, биологические родители неизвестны». Твои воспитатели — владелица цветочной лавки и бумажный фермер! Не говори мне, что ты попала в институт щекотального дела за таланты, Литиция. Ты, безусловно, блестящая чемпионка, но каждый из нас знает, как на самом деле попадают на арену. Тебя внедрили по спецзаданию, я прав?

Перед лицом дрожал бежевый лист, каллиграфический выверенный почерк приводил цитаты из архива. «Сынок, она не та, за кого себя выдаёт. Прошу тебя, одумайся». Чернила пульсировали в глазах, и воздух вдруг стал холодным. Она сделала шаг назад. Колени подогнулись.

— Госпожа моя! — Хорос дёрнулся наподхват, но она устояла.

Ледяные ладони прижались к лицу. Какие яркие малиновые стены! В них томилось слишком много непригодного для дыхания воздуха. Ничего не говоря, Литти протопала на улицу неустойчивыми шагами.

Снаружи солнце блестело в камнях, в грядках перед шатрами, отражалось от лепестков гладиолусов, разливаясь в них яркими красными, фиолетовыми цветами. Рядом вновь возник ящер.

— Дай сюда! — Рывком девушка отобрала письмо.

Зрачки прыгали по строчкам. Цитаты, ссылки на архивные записи, уговоры подыскать новую пару. «Любая ящерка будет счастлива взять в затенье элитного чемпиона! Может, ты не приумножишь статус, но сможешь его сохранить. Снизь планку, пока ты ещё привлекателен».

— Она врёт! — крик пролетел стрелой через спящий лагерь. На секунду щебетание смолкло, и уши наполнило собственное дыхание. Она вернула бумажный лоскут ящеру, чьи глаза сами бегали в поисках правды. — Мы столкнулись с ней позавчера у границы фестиваля. Я была в твоей мантии, бежала к Аллее. Я не понравилась ей! Она всё придумала. Правда?

— Слепки записей настоящие. — Растерянно самец сжал в пальцах письмо. — Ты… ты что, не знала?

— О том, что мои родители — мои воспитатели? Кто вообще станет такое скрывать!?

Она заправила волосы, прижала ладони ко лбу, но собственное тело казалось тюрьмой. Кожа делалась неудобной, словно грязный костюм, пропитанный остывшим потом, жёсткий и клейкий. Мысли зудели в костях, а лагерь, каждый надувающийся парусом полог, каждаябархатная тропинка, собирающаяся на поворотах в гармошку аккуратно, будто её намеренно складывали, напоминал декорации, лгал.

Хорос притронулся к её волосам. Рука инстинктивно его оттолкнула, но он поднёс прядь к её носу. Темнеющую, плавно переходящую в угольный прядь.

— А твои метаморфозы?

— Какие ещё, к чёрту… — взгляд застрял в собственных волосах. Она гневно вырвала их из рук ящера. — Да не скрываюсь я ни от кого, Хорос!

Она решительно ворвалась обратно в шатёр. Несколько грузных шагов до зеркала, и острые ножницы сами легли в её руку. Подобрав копну, почерневшую на концах, она занесла лезвие, пыша гневом.

— Стой! Госпожа! — Ящер бросился в ноги. С занесённым лезвием, девушка содрогалась всем телом, пока самец хватался коготками за её лодыжки. — Литиция, я всё неправильно понял! Ты задавала столько вопросов, так необычно себя вела, набросилась на меня в первую ночь, я… прости меня! Стать затеньем человеческой чемпионки для меня — предел мечтаний. Я так боялся это упустить, и решил, что это всё чудесный сон. Мама сказала, ты опасна, и я… испугался.

— Думаешь, я заколдована? — звенели пугливые льдинки её голоса на острие раскрытых ножниц.

— Что?

— Как немужи. Растения, случайно рождённые в обличие самцов и потому ненавидящие их природу. Я такая же, ненастоящая? Заколдованная разрушить Феминистию, и потому стремлюсь туда, где мне быть не надо. Все эти мысли в моей голове, все мои чувства, и эта тяга… я создана, чтобы уничтожить единственное, чем восхищаюсь — моё королевство?

— Славится гордая Феминистия, — продолжая обнимать её ноги, прошептал самец клич, обязательный при упоминании королевства.

Чешуя на его хвосте затрещала от крутых изгибов, в которые тот закручивался, пока Хорос подбирал слова. Руки спортсменки обмякли. С опущенными плечами она разглядывала чужое отражение в зеркале, и когда ящер аккуратно потянул за ножницы, она позволила себя обезоружить. Быстро они вернулись на трюмо. Хорос поднялся на ноги и глядел не в отражение, а ей прямо в глаза.