Разбит, но не сломлен

«Только Бог знает, что тут стряслось», — пожал плечами Серафим и вышел на набережную.

То, что открылось его взору, повергло парня в настоящий шок. Вместо бескрайнего синего моря, обычно шумевшего до самого горизонта, перед ним расстилалась бесконечная, сочная зеленая трава. Она уходила вдаль, создавая сюрреалистичную иллюзию огромного изумрудного поля.

Серафим застыл в полном замешательстве. Еще неделю назад здесь бились волны. Подойдя к краю набережной, он посмотрел вниз и заметил лишь крошечный, едва заметный ручеек. В голову ударила безумная мысль: «А вдруг это и есть море? Всё, что от него осталось...» Парень перелез через ржавый железный забор, спрыгнул вниз, зачерпнул ладонью воду из ручья и поднес к губам. Вода была соленой.

Внутри всё перевернулось от дикого, липкого страха. Он не понимал, что происходит и куда могла бесследно исчезнуть целая толща воды. Не найдя рационального объяснения, Серафим поддался панике и побежал. Человек всегда боится неизвестности, особенно когда он абсолютно один. Парень несся сломя голову, не обращая внимания на резкую, обжигающую боль в легких. Мимо безумным калейдоскопом пролетали обугленные силуэты сгоревшего города, но он продолжал бежать, не оглядываясь.

Выбившись из сил, он рухнул на землю лишь на окраине леса. Тяжело дыша и глядя назад на «Северный», он мысленно поклялся себе, что больше никогда сюда не вернется. Отдохнув и придя в себя, Серафим медленно побрел к дому, пытаясь выстроить хоть какую-то логическую версию случившегося. «Раз я до сих пор не встретил ни одной живой души в округе, возможно, человечество погибло и единственный выживший был он? Но как такое могло произойти?» — строго спрашивал он себя. Но разум отказывался это постигать. Впрочем, узнавать правду было уже не у кого.

Подходя к крыльцу, он увидел ждущего его Виля. Пес вел себя странно: он отчаянно скреб лапами дверь и просился внутрь, что было на него совершенно не похоже — старик недолюбливал сидеть в четырех стенах. Серафим открыл замок и впустил собаку, подумав, что чуткое животное просто уловило его собственную тревогу. Парень на автомате взял старую тряпку у порога, тщательно вытер псу лапы от уличной грязи и прошел в дом.

Внутри всё было залито тревожным багровым светом — лучи заходящего солнца пробивались сквозь окна, окрашивая комнаты в цвет крови. Взглянув на настенную стойку в коридоре, Серафим оцепенел: удочки не было. Он осознал, что выронил её где-то по дороге, когда бежал от пустого моря, и вдруг нервно рассмеялся.

— Надо же так сильно испугаться, чтобы даже удочку выкинуть, — вслух протянул он в пустом доме. — Ладно, у меня ещё две осталось. Хотя теперь и ловить негде, кроме пруда, а зимой он замерзает... Да пофиг. Всё равно скоро сдохну.

В ванной Серафим тщательно вымыл руки, тупо глядя в грязное зеркало. Взгляд оставался таким же мертвым и депрессивным. Он взял лежавший на раковине нож, забрался в ванну прямо в одежде и закинул ноги на край. Бесцельно уставившись в потолок, он размышлял о своей жизни. Тишина снова резала уши. Лезвие ножа легко легло на вены, словно смычок на струны скрипки, готовое сыграть последний аккорд, но со двора вдруг донесся пронзительный лай и скулеж Виля.

— Ладно, — выдохнул парень, опуская нож.

Он спустился на кухню. Виль тревожно бродил по коридорам и продолжал поскуливать.

— Я тебя понимаю, брат, я тоже по ним скучаю, — с грустью бросил ему Серафим.

Заглянув в полупустой холодильник, юноша сиротливо вздохнул — нормальной еды почти не осталось. Он принялся инспектировать шкафы и полки: запасы консервов таяли на глазах. Примерно прикинув объемы, он понял, что провизии хватит максимум на весну, в крайнем случае — до середины лета. Но эта мысль его не ранила. Парень принялся чистить картошку, выращенную в собственном огороде. Виль устроился в углу кухни, вытянув хвост струной и внимательно наблюдая за хозяином.

Пожарив ужин, Серафим вывалил в тарелку всю картошку, взял масляную лампу и перешёл в гостиную — там ему казалось, что он не так одинок. За окном уже вовсю властвовала глухая темнота, и лишь тусклая лампочка над крыльцом выхватывала из мрака кусок двора. Картошка получилась слегка недожаренной, но Серафим безучастно поглощал пищу, не обращая внимания на вкус.

Вдруг в прихожей раздался оглушительный, резкий стук в дверь.

Серафим подскочил на месте, едва не выронив вилку. Сердце бешено заколотилось.

— Мне ведь не показалось...

Он обернулся и посмотрел на Виля. Пес стоял в стойке и глухо рычал, вся шерсть на загривке вздыбилась. Медленно, стараясь не шуметь, Серафим подошел к окну гостиной и осторожно выглянул во двор. В свете старой лампы на крыльце стоял мужчина, полностью одетый в плотную черную одежду. От его тела в холодный весенний воздух поднимались густые клубы пара.

«Кто это еще такой?» — пронеслось в голове Серафима. Ему стало по-настоящему жутко. На всякий случай он вернулся на кухню, схватил длинный нож и заправил его за пояс штанов на пояснице, прикрыв майкой. В этот момент по дому снова разнеслись тяжелые удары, еще более агрессивные, чем в первый раз. Серафим подошел к порогу и заглянул в глазок. На улице стоял молодой парень с короткой стрижкой. В его лице и позе не читалось явной агрессии. Напротив, он выглядел смертельно уставшим — этот потухший взгляд Серафим слишком хорошо знал по собственному отражению в зеркале.

«Вроде не похож на врага», — подумал он. Щелкнул замок. Приоткрыв дверь на узкую щель, Серафим подозрительно уставился на незваного гостя.

— Ты кто такой и зачем пришел? — прямо спросил он, крепче сжимая рукоять спрятанного ножа.

— Меня зовут Гаврило, и у меня для тебя послание, — лениво ответил незнакомец, шмыгнув носом.

— Хорошо, говори свое послание. — Тон Серафима был строг, но это был первый раз, когда он разговаривал с человеком после смерти матери.

— Слушай, я несколько часов был в пути, чтобы добраться до этой глуши и передать тебе слова. Так что давай хотя бы в дом зайдем, с ног валюсь, — нагло потребовал парень, делая шаг вперед.

Серафим смерил его недоверчивым взглядом. Гость действительно не выглядел крупным или опасным. Пока хозяин разглядывал его, Гаврило смотрел прямо в глаза, словно безмолвно прося о помощи. Тяжело вздохнув, Серафим всё же решился. Он отступил, освобождая проход, и приглашающе повел свободной рукой, второй поправляя майку на спине. Незнакомец расплылся в улыбке, поблагодарил и переступил порог. Сняв плотную куртку, он остался в одной белой майке. Серафим отметил про себя, что хотя гость и невысок — едва доставал ему до плеча, — но сложен атлетически: мускулатура была развита отлично.

— Куда идти? — спросил Гаврило, озираясь.

— За мной.

Серафим привел его в гостиную. На столе в свете масляной лампы сиротливо остывал недоеденный ужин. Гаврило без приглашения сел на стул напротив. Несколько секунд они молча разглядывали друг друга, пока Серафим не принялся доедать картошку.

— Ну, теперь выкладывай, что там за сообщение. А я пока закончу, — нарушил тишину хозяин, подвигая к себе тарелку.

— Слышь... — с внезапной наглостью начал Гаврило. — Как ты, наверное, понял, я не ел уже очень долго. Не мог бы ты поделиться? Мне бы хоть пару ложек.

Серафим не собирался разбрасываться едой, учитывая свои скудные запасы.

— Извини, у меня у самого продуктов в обрез, так что поделиться не могу, — отрезал он, не поднимая глаз.

Повисла мертвая тишина, длившаяся несколько мучительных секунд.

— Да как ты смеешь, эгоист чертов?! — вдруг свирепо заорал Гаврило, ударив кулаком по столу. — У тебя тарелка полная, аж через край валится, а тебе жалко отсыпать голодному?!

Серафим вскинул голову и обомлел. Лицо Гаврило исказилось в яростной, безумной гримасе. Глаза налились дикой ненавистью, челюсти сжались с такой силой, что из-под десен потекла струйка крови. Тяжелое, прерывистое дыхание заполнило комнату. Вены на шее и руках гостя раздулись, готовые лопнуть; его била крупная дрожь. Было очевидно, что он готов растерзать Серафима прямо здесь и сейчас.

Но хозяина смутило другое. Он опустил взгляд на свою тарелку: картошки в ней действительно оказалось неестественно много, будто кто-то навалил её с горой. В этот же миг что-то неуловимо мелькнуло перед глазами. Парень почувствовал, как по подбородку течет что-то горячее и липкое. Опустив глаза еще ниже, Серафим в первобытном ужасе увидел, что из его собственной глотки торчит рукоять ножа. Густая кровь заливала воротник, а тяжелые капли, скапливаясь на острие, с глухим стуком падали прямо в тарелку с ужином…

Серафим моргнул.

Он стоял возле плиты на кухне, сжимая в руке лопатку. На столешнице стояла наполовину полная сковорода картошки. Парень неподвижно замер, пытаясь прийти в себя.

— Опять это чувство дежавю...

Аппетит странным образом пропал. Переложив половину порции в тарелку, Серафим взял масляную лампу, прошел в гостиную и сел за стол. Его не покидало стойкое, леденящее душу чувство, что всё это он уже делал.

Он сидел неподвижно, словно покорно ожидая чего-то. Предчувствие не обмануло — из прихожей донеслись громкие, уверенные удары в дверь. На этот раз страха не было, сердце билось ровно. Все происходящее казалось заранее написанным сценарием, который он заучил наизусть.

Серафим спокойно подошел к порогу, приоткрыл дверь и увидел на крыльце коротко стриженного парня.

— Ты кто такой и зачем пришел? — неосознанно, слово в слово повторил свою реплику Серафим.

— Меня зовут Гаврило, и у меня для тебя послание.

Каждая произнесенная фраза казалась избитым клише. Возникло четкое ощущение забытой книги: ты не помнишь дословно реплики персонажей, но стоит им заговорить, как в памяти мгновенно всплывает продолжение. Выслушав гостя, Серафим не увидел причин отказывать. Он понимал: окажись он сам на месте этого парня, точно так же просился бы внутрь.

— Разувайся и проходи, — спокойно произнес он, отступая в сторону.

Гость поблагодарил, снял обувь и спросил, куда идти. Серафим привычно проводил его в гостиную и указал на стул напротив. Сам он собирался приступить к еде, как Гаврило с той же наглостью в голосе выдал:

— Слышь, ты знаешь, что я уже давно не ел... Не мог бы ты поделиться со мной?

Серафим перевел взгляд на свою скромную порцию и вспомнил про оставшуюся в сковороде картошку. Интуиция — подсказывала, что на этот раз лучше накормить чужака.

— Хорошо, сейчас принесу, — ровно ответил он и поднялся со стула.

— Спасибо тебе огромное, брат, — искренне улыбнулся Гаврило.

Выкладывая еду на чистую тарелку, Серафим поймал себя на мысли, что впервые за долгие годы с кем-то делится пищей. От этого осознания губы едва заметно дрогнули в улыбке. Впрочем, оставлять гостя на ночь он не собирался: пусть расскажет своё послание и проваливает. Вернувшись, он поставил тарелку перед Гаврило и сел на свое место. Тот снова рассыпался в благодарностях, и они принялись за ужин.

Ели молча. Как только тарелки опустели, Гаврило сыто вздохнул и откинулся на спинку стула.

— Фух, это было чертовски вкусно. Боюсь, если бы ты меня не накормил, я бы тебя точно прирезал, — с легкой, пугающе дружеской улыбкой выдал он.

Услышав эту фразу, Серафим даже не вздрогнул. Он ни на секунду не сомневался в правдивости этих слов.

— Ну, а теперь давай к делу, — бесстрастно произнес хозяин.

— Совсем скоро сюда прибудут очень опасные люди, — мгновенно посерьезнел Гаврило. — Они заберут тебя в рабство и заставят много страдать. Собственно, ради этого предупреждения я и проделал весь этот путь. Они станут предлагать тебе работу, сулить золотые горы, огромные деньги и роскошную жизнь. Ну, ты понял. Будут сладко петь, но твоя задача — ни в коем случае не соглашаться. Понял?

— А что конкретно за работу они предложат? — прищурился Серафим.

— Да какая разница! — грубо оборвал его Гаврило. — Просто откажись от любого их предложения, вот и всё!

— Но почему я должен отказываться, даже не выслушав?

— Ты тупой, что ли?! — сорвался на крик гость, но тут же шумно выдохнул и заговорил тише: — Если ты согласишься, я потеряю свое место, и моей жизни конец. Я ведь за тебя, дурака, переживаю... Боюсь, ты просто не выдержишь того, через что довелось пройти мне.

— А может, ты переживаешь исключительно за собственную шкуру? — холодно парировал Серафим. — Пришел сюда, чтобы спасти свою должность и не потерять комфорт? Будешь дальше наслаждаться жизнью и потягивать шампанское, пока я сижу здесь и гнию в четырех стенах в полном одиночестве?

— НЕ ГОВОРИ ТАК! — Гаврило буквально взвился со стула, его лицо исказилось от бешеного прилива крови. — Ты понятия не имеешь, через какой ад мне пришлось пройти, чтобы получить это место!

— Но я тебя услышал. Ты не оставляешь мне выбора, — так же ледяным тоном ответил Серафим.

В то же мгновение рука гостя хищно метнулась под стол. Серафим не успел даже моргнуть, как тяжелое стальное лезвие с глухим стуком пробило его правую кисть, намертво пригвоздив её к деревянной столешнице.

Раздирающий крик боли вырвался из горла юноши. Из глаз брызнули слезы, перед взором всё поплыло. Кровь густым темным потоком хлынула на стол, мгновенно заливая пустые тарелки. Гаврило, тяжело и прерывисто дыша, принялся медленно обходить стол. Вены на его шее вздулись, зубы сжались с такой силой, что изо рта снова показалась кровь. Он был в настоящей, первобытной ярости.

— Тебе нужно было просто со всем согласиться, — тихо, с пугающим спокойствием произнес он, резко сменив тон на вкрадчивый. — Но нет, тебе обязательно надо было вынюхивать, как драной псине. Наверху только и твердили про твоего отца: каким великим человеком он был, какая легенда! Думали, и сынок у него под стать. А ты посмотри на себя — ничтожество, неспособное сделать и шага. Мне придется убить тебя, Серафим. Убить, чтобы они тебя не нашли и не забрали вместо меня. Так что всё кончено.

Серафим вцепился левой рукой в рукоять ножа, пытаясь вытащить лезвие из дерева, но пальцы скользили по залитому кровью металлу, а любая попытка шевельнуться отзывалась новой, невыносимой вспышкой агонии.

— Что, сил не хватает? — глумливо усмехнулся Гаврило. Он шагнул вперед и намертво перехватил горло Серафима стальными пальцами. — Ничего, я облегчу твои страдания.

Воздуха катастрофически не хватало. В ушах снова возник тот самый звенящий гул секундных стрелок из детства, а перед глазами начали сгущаться темные пятна. Нападавший давил на кадык со всей своей атлетической силой, глядя на жертву с чистой, безумной ненавистью.

Вдруг из угла гостиной бесшумной серой тенью метнулся Виль. Старый пес, собрав последние силы, в яростном прыжке обрушился на спину Гаврило. Не ожидавший атаки мужчина пошатнулся, поскользнулся на ковре и с глухим грохотом рухнул на пол. Овчар мгновенно вцепился мертвой хваткой в его плечо, глухо и страшно рыча. Он рвал плоть с такой яростью, что убийца судорожно закричал.

Серафим хрипло вдохнул холодный воздух, хватаясь за освобожденное горло. Сознание возвращалось медленно, но увиденное заставило его похолодеть: Гаврило, несмотря на ранение, обладал колоссальной физической силой и уже перехватывал пса за морду, пытаясь свернуть ему шею. Виль слабел на глазах — годы брали свое. Парень понимал, что в одиночку его друг не справится.

Единственным препятствием оставался нож в ладони. Времени на то, чтобы аккуратно расшатать лезвие, не было. Закричав от ярости и нахлынувшего адреналина, Серафим рванул правую руку вверх со всей дури, буквально разрывая собственную плоть о края стального клинка. Новая волна боли едва не лишила его чувств, он рухнул на колени, но рука была свободна. От резкого толчка стола масляная лампа опрокинулась, стекло разбилось, и пламя мгновенно перекинулось на сухой ковер.

— Ах ты тварь! — прохрипел Гаврило. Мощным ударом он отшвырнул от себя собаку и тяжело поднялся на ноги.

Виль отлетел к стене и остался лежать неподвижно. Ярость, чистая и первобытная, окончательно вытеснила из разума Серафима остатки страха. Боль ушла на второй план, мир сузился до одной цели. Бросившись на кухню, он выхватил с подставки первый попавшийся массивный нож и в затяжном прыжке вернулся в гостиную, которую уже охватывало пламя. Гаврило не прекращая бил ногами лежащего пса. Серафим, обезумевший, тяжело топая по горящему полу, бросился на врага, занося клинок над головой.

Убийца начал разворачиваться, когда Серафим всем своим весом обрушился на него. Стальное лезвие с влажным хрустом вошло аккурат в чужую глотку.

Раздалось жуткое, булькающее хрипение. Кровь брызнула фонтаном, заливая пол, руки и лицо Серафима. Он отпрянул и неподвижно, словно каменное изваяние, смотрел, как противник судорожно цепляется пальцами за разорванную шею, падает на колени, корчится в агонии и, наконец, затихает в стремительно растущей луже собственной крови. Серафим взглянул на свои руки — они были по локоть в чужой и своей крови, края раны на пробитой кисти жутко расходились. Но он не чувствовал вины за убитого человека. Он вообще ничего не чувствовал. Казалось, всё происходящее — неправда. Ни боли, ни сожаления, абсолютная пустота и окровавленные руки.

В комнате повисла зловещая тишина, нарушаемая лишь треском пожираемых огнем досок. С каждой секундой пожар разгорался всё сильнее, пламя жадно слизывало старые обои, перекидывалось на диваны и рассыхающиеся шкафы. Дом безудержимо горел.

Серафим, шатаясь, подошел к Вилю. Пес больше не дышал. Его глаза были полуоткрыты и безжизненны. Последнее существо, связывавшее юношу с родителями и дававшее хоть какой-то смысл его существованию, ушло навсегда. Теперь Серафим остался абсолютно один, а всё, что он имел, сгорит в этом безжалостном огне.

Юноша опустился на колени прямо на залитый кровью и освещенный пламенем ковер, бережно коснувшись остывающей шерсти друга. Слезы обожгли щеки, крупные капли падали на изувеченную голову пса.

— Извини меня... Пожалуйста, извини, — захлебываясь рыданиями, шептал он. Душевная боль оказалась во сто крат сильнее той физической, что пульсировала в разорванной ладони. Серафим заревел — громко, отчаянно, выплескивая в рев всё то горе, что копилось в нем долгие годы.

Но времени на скорбь не оставалось. Комната стремительно заполнялась едким черным дымом, казалось, что старые перекрытия вот-вот рухнут, погребая Серафима под собой.

Кое-как подняв тяжелое тело овчара на руки, Серафим, едва держась на ногах от кровопотери и шока, побрел к выходу, собираясь вынести друга во двор. Но стоило ему плечом толкнуть входную дверь и ступить на крыльцо, как в глаза ударил резкий, ослепляющий свет мощных тактических фонарей. В полумраке весеннего двора четко вырисовывались несколько массивных темных силуэтов в тяжелой экипировке, державших наперевес штурмовые автоматы.

— Вот он! — рявкнул резкий, металлический голос.

Последнее, что запомнил Серафим до того, как мир вокруг него окончательно погрузился во тьму, — это сокрушительный удар оружейного приклада, пришедшийся прямо в лицо.