Призма пофигизма. Сказка для тревожных

Я вышла из кабинета живая, не уволенная и даже с чувством лёгкого превосходства. Потому что видела его в клетчатых штанах.

Призма работала.

Эксперимент второй. Очередь в поликлинике.

О, это был высший пилотаж.

Вы знаете эти очереди? Когда талон на 10 утра, а в кабинет заходишь в 11:45, потому что перед тобой бабушка с двадцатью вопросами, потом мамаша с орущим ребёнком, потом мужчина, которому «только спросить», и он спрашивает сорок минут.

Я стояла в этой очереди и чувствовала, как закипаю. Великое Пятно пульсировало. Внутри поднималась волна праведного гнева: «Да сколько можно! У меня тоже дела! У меня тоже жизнь! Я тоже занятой человек!»

Я достала Призму.

Посмотрела на очередь. Посмотрела на закрытую дверь кабинета. Посмотрела на часы.

Ну и что?

Ну и что, что я опоздаю? Опоздаю – переживу. Ну и что, что очередь длинная? Она не вечная. Ну и что, что бабушка задаёт дурацкие вопросы? Ей, может, страшно. Она одна. Врач – единственный человек, который с ней сегодня поговорит.

Я убрала стекло и вдруг заметила, что дышать стало легче. Пятно сжалось. Я стояла в очереди и не злилась. Я просто стояла. Смотрела в окно. Думала о своём.

В кабинет я зашла в 11:52. И даже не злая.

Эксперимент третий. Провальный. Солнце.

Не смотрите через Призму на солнце.

Я предупредила.

Мне просто стало интересно, что будет. Вдруг она покажет мне какие-то космические тайны? Вдруг я увижу другие миры?

Я увидела яркие круги перед глазами и полчаса чихала. Призма, к счастью, не расплавилась, но я поняла: у всего есть границы. Даже у волшебства.

Эксперимент четвёртый. Домашний. Самый сложный.

Вечер. Тяжёлый день на работе. Я прихожу домой и мечтаю только об одном: залезть в ванну, потом в пижаму, потом под плед и чтобы меня никто не трогал хотя бы полчаса.

Но дома – дети.

Сын встречает меня в коридоре с таким лицом, будто только что похоронил хомячка. Хотя хомячка у нас нет, слава богу.

– Мам, я двойку получил, – выдаёт он.

И замирает. Ждёт бури.

Обычно буря случается. Я начинаю длинную лекцию про то, что учиться надо, что без образования никуда, что я на работе вкалываю, а он, значит, двойки тащит, что стыдно, что позор, что вот у Людмилы из бухгалтерии сын – отличник, а ты…

В общем, вы знаете этот монолог. Сами его, может, в детстве слушали. Сами, может, теперь произносите.

В этот раз я полезла в карман за Призмой.

Сын смотрит на меня виноватыми глазами. Щёки красные, лохматый, форма мятая, пуговица болтается на нитке. Живой, тёплый, мой.

Я смотрю на него через стекло.

Ну и что?

Ну, двойка. Что случится? В космос не возьмут? Так он и не собирался. Доктором наук не станет? Может, и не надо. Инженером? Тоже не факт. Умрёт от голода под забором из-за одной двойки по математике в девятом классе? Статистика говорит, что вряд ли.

Я убираю стекло. Сын всё ещё стоит и ждёт приговора.

– Расстроен? – спрашиваю я.

Он кивает.

– Я тоже расстраиваюсь, когда у меня что-то не получается, – говорю я. – Давай вечером разберём, что там было. Вместе. А сейчас иди ешь.

Сын моргает. Он не верит своим ушам. Обычно после двойки как минимум час ада.

– Иди-иди, – говорю я. – Я устала. Иди.

Он уходит на кухню. Через минуту оттуда слышится звон вилок и его разговор с сестрой. Жизнь продолжается.

Я иду в комнату к дочке. Она лежит на кровати, уткнувшись в телефон. Лежит тут, судя по позе, уже часов пять. Уроки не сделаны, комната не убрана, обещала помочь с уборкой – не помогла.

Внутри уже привычно закипает. Великое Пятно дышит огнём.

– Ты опять целый день в телефоне? – начинаю я голосом, который мне самой не нравится.

Дочка не отрывается от экрана:

– Ага.

– А уроки?

– Успею.

– А комната?

– Потом.

Обычно в этот момент я взрываюсь. Начинаю про то, что телефон отберу, что она не ценит, что я работаю, а она, что зрение испортит, что погулять надо, что живое общение, что…

Достаю Призму.

Смотрю на дочку через стекло. Она лежит, укутанная в плед, волосы растрёпаны, на щеке подушкой отпечаток. В телефоне у неё, кажется, какая-то игра. Или переписка с подружками. Она улыбается краешком губ.

Ну и что?

Ну, просидела в телефоне. Что случится? Мир рухнет? Нет. Зрение испортится? Может быть. Но не за один день. Уроки не сделаны? Сделает вечером, когда я сяду рядом и проконтролирую. Комната не убрана? Уберёт завтра. Или послезавтра. Или я её убью, но это уже крайняя мера.

Я убираю стекло и сажусь на край кровати.

– Что там у тебя? – спрашиваю я мирно.

Дочка подозрительно косится на меня.

– Игра, – говорит она осторожно.

– Классная?

– Ага. Там надо ферму строить.

– Покажешь?

Она удивлённо, но показывает. Я смотрю, как она строит свою виртуальную ферму, и думаю о том, что мы с ней давно вот так просто не сидели. Рядом. Без претензий. Без лекций.

Через полчаса она сама откладывает телефон и идёт делать уроки. Сама. Без скандала.

Я сижу на её кровати, верчу в руках Призму и улыбаюсь.

Главное открытие.

За эту неделю я поняла главное.

Призма – это не волшебная палочка. Она не решает проблемы. Она не платит долги, не лечит болезни, не исправляет двойки и не вытаскивает детей из телефонов.

Она делает другое. Она снимает с проблемы слой ужаса.

Знаете, как бывает: проблема размером с таракана, а кажется драконом. Орёт, дышит огнём, заслоняет небо. Ты стоишь перед этим драконом и думаешь: «Всё, это конец».

А Призма показывает: это просто таракан. Ну, большой. Ну, страшненький. Но таракан. Его можно прихлопнуть тапком. Можно не прихлопывать, если вам не жалко. Можно просто вынести на улицу и отпустить. Он же маленький.

Дракон сдувается до насекомого. И становится не страшно.

А когда не страшно – начинаешь думать головой. А не паникой. А это, оказывается, очень полезный навык.

Техника безопасности.

За эту же неделю я выяснила, на что нельзя смотреть через Призму:

На солнце (уже было, не повторяйте).

На паспорт с долгами по кредитам (долги не исчезают, проверено).

На весы утром после праздников (цифры те же, а иллюзия, что они меньше, опасна для психики).

На фотографии бывших (становятся просто людьми, теряется весь трагизм – обидно).

И на что нужно смотреть обязательно:

На себя в зеркало в плохой день.

На список дел, когда руки опускаются.

На новости, когда кажется, что мир сошёл с ума.

На детей, когда хочется их убить (в переносном смысле, конечно).

На будущее, когда страшно.

Вечер воскресенья.

Я сидела на кухне, пила чай и вертела в руках своё стекло. Оно уже не казалось мне мутным и бесполезным. В нём была какая-то своя красота – в этих царапинах, в этой неровной поверхности, в этом потёртом шнурке.

– Ты хорошая, – сказала я Призме. – Ты мне нравишься.

Призма, как обычно, промолчала. Но мне показалось, что она довольно сверкнула на свету.

Из комнаты доносились голоса детей. Они уже не ругались, а о чём-то спорили – кажется, делили последнюю шоколадку. Обычно этот звук включал у меня режим «Срочно вмешаться и навести порядок». А сейчас я просто слушала.

Они есть. Они живы. Они спорят из-за шоколадки, а не из-за чего-то серьёзного.

За окном шёл дождь. На работе ждала новая неделя. В груди чуть заметно пульсировало Великое Пятно – напоминало о себе, но уже без прежней настойчивости.

Я поднесла Призму к глазам и посмотрела на дождь.

Капли стали просто каплями. Не символом тоски, не знаком свыше, не предвестником депрессии. Просто водой, которая падает с неба, чтобы потом напоить землю.

Ну и что?

Ну и ничего.

Просто дождь.

Просто дети.

Просто жизнь.

Глава 4 Волшебное слово «Ну и что?»

Знаете, есть слова, которые мы произносим каждый день, даже не задумываясь.

«Привет», «пока», «как дела», «нормально», «что ж так долго-то», «кто последний в очереди», «это просто счастье какое-то», «это просто кошмар какой-то».

Слово «ну и что» я тоже произносила раньше. Но совсем не так, как научил меня дед Пихто.

Раньше это было оружие. Знаете, такой подростковый аргумент, когда нечего возразить, а спорить хочется. Мама говорит: «Надень шапку». А я отвечаю: «Ну и что?» В смысле — и что ты мне сделаешь, всё равно не надену.

Или коллега говорит: «Ты опять опоздала». А я: «Ну и что?» В смысле — подумаешь, ничего страшного.

Агрессивное такое «ну и что». С вызовом. С подтекстом: «отстань».

Дед Пихто научил меня другому «ну и что». Тихому, спокойному, даже немного ленивому. Такому, от которого у проблем как будто сдуваются шины.

Как это работает

Представьте: вы стоите перед огромной горой проблем. Она чёрная, страшная, нависает над вами и вот-вот рухнет. Вы смотрите на неё и думаете: «Как я это переживу? Как я это выдержу? За что мне это всё?»

А теперь представьте, что вы подходите к этой горе близко-близко, тыкаете в неё пальцем и говорите:

— Ну и что?

И гора задумывается. Потому что вопрос-то хороший. А действительно — ну и что?

Что случится, если это произойдёт? Что случится, если не произойдёт? Что случится, если я это переживу? Что случится, если не переживу? Спойлер: переживу, куда денусь.

ОГЭ

Прошло несколько недель с тех пор, как у меня появилась Призма. Я уже довольно ловко с ней управлялась, но иногда забывала. Особенно в стрессовых ситуациях.

И вот ситуация. У сына ОГЭ. Девятый класс — это вам не шутки. Это первый настоящий экзамен в жизни. От него вроде бы ничего не зависит, все говорят, что это просто репетиция ЕГЭ, но попробуйте объяснить это материнскому сердцу.

Все родители в чате уже месяц в истерике. «Ах, какие сборники купить! Ах, какие репетиторы нужны! Ах, мой не спит, не ест, всё учит! Ах, мой спит и ест, но не учит — это ещё страшнее!»

Я тоже переживала. Честно. Великое Пятно пульсировало, подкидывало картинки: сын сидит бледный, ничего не помнит, двойка, не сдаст три предмета, не получит аттестат, не поступит в колледж, пойдёт в армию, а потом будет работать дворником, а ведь могли бы вырастить человека...

В общем, вы знаете этот сериал. Ужастик в голове, который крутят на повторе.

Вечер перед первым экзаменом. Сын сидит за столом, перед ним раскрыты учебники, но он в них не смотрит. Он смотрит в стену. Глаза пустые.

— Мам, — говорит он тихо. — А вдруг я не сдам?

Я подхожу, сажусь рядом. Хочется сказать что-то бодрое, вроде «ты всё выучил, ты справишься, не переживай». Но язык не поворачивается. Потому что я не знаю, выучил ли он. И справится ли. И вообще — откуда мне знать?

И тут я вспоминаю про Призму. Нащупываю её в кармане, сжимаю в кулаке.

Ну и что?

Ну, не сдаст. Что случится?

Будет пересдача. Летом. Два шанса. Не сдаст пересдачу? Останется в девятом классе. Ну и что? Великие люди иногда по два года в одном классе сидели. Мой дядя, между прочим, девять классов три года заканчивал. А потом в лётное училище поступил. И летал. Командиром экипажа.

Не поступит в колледж? Можно в десятый пойти. Не захочет в десятый? Можно работать пойти, а потом вечером учиться. Не захочет работать? Захочет, куда денется. Есть хочется всегда.

Я смотрю на сына. Он такой большой уже, а глаза испуганные, как в детстве, когда он боялся темноты.

— Слушай, — говорю я. — Давай так. Ты идёшь и сдаёшь как можешь. Если сдашь — отлично. Если нет — придумаем что-нибудь. Люди как-то живут после несданных экзаменов. Даже счастливо живут.

Он смотрит на меня с недоверием.

— Правда?

— Правда. Ну и что, что экзамен? Экзамен — это просто экзамен. Это не конец света. Это даже не конец недели.

Он молчит. Потом кивает.

— Ладно, — говорит. — Пойду спать тогда. А то уже голова не варит.

И уходит.

Я сижу на его месте, смотрю на раскрытые учебники и думаю: «Господи, ну и где я была с этой Призмой, когда сама экзамены сдавала? Наверное, в три раза меньше бы нервов потратила».

Дочка и подруги

С дочкой, как вы уже поняли, всё сложнее. Она у меня в том возрасте, когда подруги — это всё. Без подруг — жизнь не жизнь, существование не имеет смысла, солнце не светит, трава не растёт.

И вот в один прекрасный день она приходит из школы и сразу видно — что-то случилось. Лицо красное, глаза на мокром месте, губы поджаты.

— Мам, — говорит она и сразу в слёзы. — Мам, они дуры. Они... они...

Дальше идёт текст, который я не буду здесь воспроизводить, потому что там много нелитературных выражений про её лучших подруг.

Я её обнимаю, глажу по голове, даю выплакаться. Потом веду на кухню, наливаю чай с чем-то вкусным. Сажусь напротив.

— Рассказывай.

И она рассказывает. История старая как мир: поссорились из-за мальчика. Точнее, одна подруга сказала другой, что третья видела, как первая смотрела на мальчика, который нравится второй, хотя первая вообще на него не смотрела, а просто мимо проходила, но вторая не поверила, и теперь все против всех, и жизнь кончена.

Я слушаю и киваю. Внутри включается привычная материнская программа: «Сейчас я пойду в эту школу, сейчас я этим дурам всё выскажу, сейчас я им устрою, сейчас я классной руководительнице позвоню, сейчас я их родителям...»

Обычно я бы уже закипала. Великое Пятно пульсировало бы, подкидывая картинки: дочь останется одна, без подруг, будет сидеть в школе в углу, никто с ней не разговаривает, травля, депрессия, психолог, антидепрессанты, больница...

В общем, сценарий хуже, чем у Стивена Кинга.

Но тут я вспоминаю про Призму. Нащупываю её в кармане.

Ну и что?

Ну, поссорилась с подругами. Что случится?

Помирятся. Не помирятся — найдут новых. В институте, в компании, на курсах, на работе. Я сама со школьными подругами почти не общаюсь. И ничего, жива.

Ну, плачет сейчас. Это нормально. Это пройдёт. Это просто гормоны, возраст, первая любовь, первая дружба, первые предательства. Без этого никак.

Я смотрю на дочку через Призму. Она сидит, вся опухшая от слёз, в растянутой футболке, с чашкой чая в руках. Такая родная, такая маленькая ещё, хотя считает себя уже взрослой.

— Слушай, — говорю я. — А хочешь, я тебе одну историю расскажу?

— Какую?

— Про то, как я в девятом классе поссорилась с лучшей подругой из-за того, что она сказала, что у меня дурацкая стрижка.

Дочка оживляется. Она любит мои подростковые истории.

— И что было?

— Ну, мы полгода не разговаривали. Я рыдала каждую ночь. Думала, жизнь кончена. А потом она перешла в другую школу, и я нашла новую подругу. И сейчас даже не помню, как ту первую звали. Кажется, Света. Или Оксана.

Дочка смотрит на меня, и в глазах у неё появляется что-то новое. Не боль, а любопытство.

— То есть это пройдёт?

— Всё проходит, — говорю я. — И хорошее, и плохое. Это просто жизнь.

Она допивает чай и уходит в свою комнату. Через час я слышу, как она с кем-то переписывается и даже смеётся.

Ну и что? А ничего. Всё как-то само устаканилось.

Главное открытие недели

За эту неделю я поняла про «ну и что» главное.

Этот вопрос работает как фильтр. Он отделяет реальные проблемы от выдуманных. Отсеивает панику, оставляя факты.

Сын не сдаст экзамен? Факт: есть пересдача. Есть второй год. Есть армия, работа, техникум, вечерняя школа. Есть куча вариантов.

Дочка поссорилась с подругами? Факт: подростки ссорятся и мирятся. Это нормально. Это часть взросления.

Начальник орёт? Факт: он орёт на всех. Это его способ общения. Это не про меня.

Денег нет? Факт: деньги бывают и будут. Были же до этого. Исчезли? Появятся.

«Ну и что» — это не отрицание проблемы. Это уменьшительное стекло для страха.

Тренировка

Я начала тренироваться задавать этот вопрос по любому поводу.

Зуб болит — ну и что? К врачу схожу. Не умру же.

Соседи шумят — ну и что? У них ремонт. Когда-нибудь кончится.

В новостях опять ужасы — ну и что? Я ничего не могу с этим сделать прямо сейчас. Значит, нечего и травиться.

Мама позвонила с претензиями — ну и что? Она любит поворчать. Это её способ заботы.

Дети не слушаются — ну и что? Они дети. Вырастут — перестанут. Или не перестанут, но это уже их проблемы.

Границы применимости

Но тут важно не переборщить. Я быстро поняла, что «ну и что» не работает в некоторых случаях.

Когда ребёнок действительно в беде — тут не до вопросов. Тут надо действовать.