Призма пофигизма. Сказка для тревожных

Призма пофигизма. Сказка для тревожных

Философская сказка для тех, кто устал бояться

Вступление. Откуда берутся тревоги и куда уходит спокойствие

Знаете, есть люди, которые просыпаются утром и сразу улыбаются.

Я не из таких.

Утром я ненавижу весь мир. Я просыпаюсь утром и сразу вспоминаю, что не сделала вчера, что нужно сделать сегодня и что, скорее всего, пойдёт не так в ближайшие пять минут. Ещё не открыв глаза, я уже чувствую его – тяжёлое, тёплое, липкое. Оно лежит у меня в груди, прямо под ключицами, размером с кулак. Я называю его Великим Пятном.

Великое Пятно – это моя тревога. Оно просыпается раньше меня. Оно ждёт, когда я открою глаза, чтобы начать свой утренний доклад: «А помнишь тот разговор с начальником? А ты точно выключила утюг? А почему ребёнок кашлянул ночью? А что, если завтра…»

Дальше можно не продолжать. Дальше начинается день.

Я – человек, который всё контролирует. Вернее, который очень старается всё контролировать. Список дел на сегодня. Список дел на завтра. Список дел на случай, если завтра вдруг отменят. Зарядка, завтрак, работа, звонки, учёба детей, ужин, уборка, проверить, всё ли купила, не забыла ли оплатить, не опоздала ли, не пропустила ли, не случилось ли чего.

Всё должно быть под контролем. Если всё под контролем – ничего страшного не случится.

Так я думала раньше.

Но оно всё равно случалось. Нет, не катастрофы. Никто не умирал, дома не горели, поезда не уходили без меня. Случалось другое: мелкие неприятности вырастали до размеров вселенских трагедий. Разбитая чашка – конец света. Опоздание на пять минут – позор на всю жизнь. Чей-то косой взгляд – я сделала что-то не так, я плохая, я ничтожество.

Великое Пятно росло. Иногда оно сжималось до размеров сливы, если всё было хорошо. Но чаще лежало в груди тяжёлым камнем. Я привыкла к нему. Думала, так и надо. Думала, у всех так.

Я вообще много чего думала. И всё время спешила. Спешила жить, спешила делать, спешила переживать. Остановиться не получалось – если я останавливалась, Пятно начинало давить сильнее.

И вот однажды я так устала от этой спешки, что просто не смогла ехать дальше.

Это случилось осенью. Я возвращалась из города, из очередного дня, который был похож на все остальные: сто тысяч дел, сто тысяч тревог, сто тысяч «надо» и «должна». В голове гудело. В груди пульсировало Великое Пятно. За окном машины мешался мокрый снег с дождём – та самая ноябрьская гадость, от которой хочется залезть под одеяло и не вылезать до апреля.

Я ехала и вдруг поняла, что не помню, как свернула на эту дорогу. И где я вообще нахожусь. Вокруг был лес. Тёмный, мокрый, чужой.

Я остановила машину на обочине.

И тут меня накрыло.

Всё сразу. Деньги, работа, семья, усталость, чувство, что я никуда не успеваю, что я плохая мать, плохая подруга, плохая дочь, плохая сотрудница, плохой человек. Что я всё делаю не так. Что никогда не будет лучше. Что я просто упала в эту яму и не могу выбраться.

Я сидела в машине посреди леса и ревела.

Не красиво, не аккуратно, не как в кино. А по-настоящему, навзрыд, с размазыванием слёз по щекам и всхлипами, от которых сотрясается всё тело. Слёзы текли так, что я перестала их вытирать. Просто сидела и смотрела, как мокрый снег стекает по стеклу, и думала: «Всё. Я это не переживу».

И в этот момент – в самый разгар моего личного конца света – кто-то постучал в стекло.

Тук-тук-тук.

Я подскочила так, что чуть не врезалась головой в потолок. Сердце ухнуло куда-то в район педалей. Лес, ночь, безлюдная дорога, а тут – стучат.

Я повернула голову.

За окном стоял старик.

Самый настоящий старик из сказки. Длинная седая борода, смешная шапка с помпоном, плащ какой-то странный – то ли пальто, то ли ряса, то ли просто плед, в который он закутался. И посох. Настоящий деревянный посох, которым он только что стучал в моё стекло.

Я смотрела на него и хлопала мокрыми глазами. Старик смотрел на меня и улыбался в бороду.

Так мы и замерли: я – в машине, вся в слезах и соплях, он – под мокрым снегом, с посохом наперевес.

А потом он поднял руку и поманил меня пальцем.

– Выходи, – сказал он беззвучно, одними губами. Но я почему-то услышала.

И почему-то открыла дверь.

А вот что было дальше – это уже совсем другая история.

Но это, как говорят в хороших сказках, уже в следующей главе.

Глава 1 Подарок от мудреца

Я вылезла из машины и чуть не упала.

Ноги не слушались – то ли от нервов, то ли от холода, то ли от всего сразу. Мокрый снег тут же принялся за работу: залез за шиворот, намочил волосы, противно закапал с носа. Я стояла перед стариком и чувствовала себя полной дурой.

Он разглядывал меня с любопытством. Без жалости, без осуждения, просто с интересом, как разглядывают странную зверушку в зоопарке.

– Красиво ревёшь, – одобрительно сказал он. – С надрывом. Давно так?

Я хотела ответить что-то колкое, но вместо этого икнула. Потом ещё раз. Потом шмыгнула носом и окончательно потеряла весь свой взрослый и солидный вид.

– Д-день тяжёлый, – выдавила я.

– День, – задумчиво повторил старик. – А по глазам вижу – не день. Неделя? Месяц? Год?

Я молчала. Потому что если честно – то вся жизнь.

– Ну пойдём, – сказал он и развернулся к лесу.

– Куда? – опешила я.

– Ко мне. Тут недалеко. Чай пить.

Я посмотрела на тёмный лес, на мокрый снег, на свои тонкие осенние сапоги и на сумасшедшего старика с посохом. В моей голове включилась программа «Опасность»: не ходи с незнакомцами, тем более в лес, тем более ночью, тем более, когда ты одна, и вообще это классическое начало плохого фильма ужасов.

– Да не бойся, – усмехнулся старик, будто прочитав мои мысли. – Я не маньяк. Маньяки сейчас в тёплых домах сидят, сериалы смотрят. Кому охота в такую погоду по лесам бродить? Только дуракам вроде меня.

– А вы кто? – спросила я.

Он обернулся, хитро прищурился и сказал:

– Местный. Лесник. Дед Пихто.

– Пихто?

– Ну да. А ты думала, как меня зовут? Кузьмич? Кузьмич – это вон тот пень, – он ткнул посохом в замшелый ствол у дороги. – А я Пихто.

Я моргнула. Пень, конечно, не шевельнулся и ничего не сказал в своё оправдание.

– Ладно, – сдалась я. Потому, что, честно говоря, если это был маньяк, то самый нелепый маньяк в моей жизни. А если не маньяк, то я просто замёрзну и умру здесь от глупости. Лучше уж умереть от чая.

Мы пошли в лес.

Вокруг было темно и сказочно. Мокрый снег падал на чёрные ветки, под ногами хлюпало, где-то ухала сова – ну точно, как в детских книжках с картинками. Я шла за дедом Пихто и думала: «Вот он, момент. Сейчас будет избушка на курьих ножках, или нора хоббита, или вообще портал в Нарнию».

Избушка оказалась обычной. Деревянная, старая, с крыльцом и запертой на задвижку дверью. Никаких курьих ножек и в помине не было. Даже ставни не скрипели, хотя обязаны были по законам жанра.

Дед Пихто толкнул дверь, и мы вошли.

Внутри было тепло и пахло травами. На печке дремал рыжий кот размером с небольшую собаку. В углу стояла огромная русская печь, на стенах висели пучки сушёных растений, а на столе – самый обычный чайник и две кружки. Никаких черепов, никаких магических кристаллов, никаких котлов с зельями.

– Садись, – кивнул дед на лавку. – Сейчас чай будем пить. С мятой, с мёдом. От всех болезней, а от глупости особенно.

Я села. Кот приоткрыл один глаз, окинул меня ленивым взглядом, решил, что я неопасна, и снова закрыл.

Дед Пихто гремел чайником, заваривал что-то в большом заварнике, и в избе разливался такой уютный, такой домашний аромат, что у меня защипало в носу. Снова. Но теперь не от слёз, а от чего-то другого. От забытого чувства, что можно просто сидеть и ждать чай, и ничего не делать, и никуда не бежать.

Передо мной поставили кружку. Большую, глиняную, тёплую.

– Пей.

Я пила. Чай был вкусный, сладкий, с мятой и ещё чем-то неуловимым, отчего внутри разливалось тепло. Великое Пятно в груди чуть сжалось. Совсем чуть-чуть, но я это почувствовала.

– Хорошо, – выдохнула я.

– То-то же, – кивнул дед. – А теперь рассказывай.

– Что рассказывать?

– Что ревела-то? Из-за чего сырость в лесу разводила?

Я открыла рот и закрыла. Как ему объяснить? Что у меня всё сразу? Что я устала? Что я не справляюсь? Что внутри сидит это проклятое Пятно и душит?

– Тяжело, – сказала я коротко. – Всё тяжело.

Дед Пихто понимающе кивнул.

– Знаю, – сказал он. – Вижу. Тревога у тебя, милая. Большая, жирная, как тот кот на печи. Сидит в груди и лапой давит.

Кот на слове «жирная» возмущённо дёрнул ухом, но просыпаться не стал.

– Как вы… откуда вы знаете про Пятно? – удивилась я.

– А я всё знаю, – ухмыльнулся дед. – Я ж Пихто. Моё дело – знать.

Он поставил свою кружку на стол, поднялся и подошёл к старому комоду, стоящему в углу. Долго копался в ящиках, что-то перебирал, бормотал под нос. Я слышала обрывки: «не то… опять, не то… ага, вот это… нет, это для бородавок… где же оно…»

Наконец он издал победный звук и повернулся ко мне. В руках у него было что-то маленькое, поблёскивающее в свете керосиновой лампы (да, у него была именно керосиновая лампа, я проверяла).

– На, – сказал он и протянул мне это.

Я взяла.

На ладони лежало стекло.

Обычное на первый взгляд, мутноватое, в царапинах, с дырочкой и потёртым шнурком. Если не знать, можно подумать, что это мусор, который случайно завалялся в кармане старого пальто.

– Что это? – спросила я.

– Призма, – ответил он. – Пофигизма.

Я моргнула.

– Чего-чего призма?

– Пофигизма, – повторил старик терпеливо, как будто объяснял прописные истины. – Волшебная вещь. Смотришь на проблему через неё – и она уже не такая страшная. Нервы бережёт, здоровье сохраняет. Полезная штука. Мне самому когда-то давно подарили. Теперь я тебе дарю.

Я повертела стекло в руках. Тёплое. Тяжёленькое такое, увесистое. На свет посмотрела – ничего особенного, просто мутное стекло.

– И как им пользоваться?

– А никак, – пожал плечами дед. – Смотри и всё. И вопрос один задавай.

– Какой вопрос?

– «Ну и что?» – сказал старик и улыбнулся беззубым ртом. – Главный вопрос в жизни. Ну и что? Попробуй. Как припрёт – спроси.

Я хотела спросить ещё что-то, но вдруг почувствовала, что очень хочу спать. Глаза слипались, чай с мятой делал своё дело, в избе было тепло, кот на печи тихонько похрапывал, и у меня не было сил сопротивляться.

– Поспи, – услышала я будто издалека. – Утро вечера мудренее.

Я опустила голову на руки и провалилась в сон.

Проснулась я от того, что замёрзла.

Сильно. И сидела как-то неудобно, скрючившись на чём-то твёрдом.

Я открыла глаза.

Я сидела в своей машине. На водительском сиденье. Голова упиралась в руль, шея затекла, в машине было холодно, как в холодильнике. За окном серел рассвет.

Я ошалело завертела головой. Никакой избушки. Никакого деда Пихто. Никакого кота размером с собаку. Только лес, мой старенький «Фольксваген» и утренний туман.

«Приснилось», – подумала я с разочарованием. Таким тёплым и уютным был тот сон. Такой настоящий чай, такой настоящий дед…

Я потянулась, чтобы завести машину и наконец уехать из этого дурацкого леса.

И тут моя рука нащупала что-то в кармане куртки.

Я достала это.

На ладони лежало стекло. Мутноватое, в царапинах, с дырочкой и потёртым шнурком.

– Ничего себе приснилось, – сказала я вслух.

Я вертела стекло так и эдак. Подносила к глазам. Смотрела на просвет. Пыталась разглядеть в нём хоть какой-то намёк на волшебство.

Ничего.

Просто кусок мутного стекла. Старое, побитое, никому не нужное. С такими стекляшками дети играют на пляже, пока родители загорают. А потом выбрасывают, потому что это просто мусор.

– Я думала, будет магия, – вздохнула я. – А это просто стекло.

Я чуть не выкинула его в окно. Честное слово, рука уже потянулась открыть дверцу и выбросить эту бесполезную побрякушку в придорожные кусты.

Но что-то меня остановило. То ли воспоминание о тёплой избе и добром старике, то ли просто любопытство. То ли привычка не выкидывать мусор в неположенных местах. Я сунула стекло обратно в карман, завела машину и поехала домой.

Я ещё не знала тогда, что это стекло изменит мою жизнь.

Я ещё не знала, что дед Пихто был прав.

И я совершенно не подозревала, как скоро мне пригодится его главный вопрос: «Ну и что?»

Глава 2 Как я чуть не потеряла Призму в мусорке

Я вернулась домой под утро, злая, замёрзшая и дико хотела спать.

В голове шумело, в груди пульсировало Великое Пятно, напоминая, что вчерашний день был провальным, сегодняшний, скорее всего, будет таким же, а жизнь вообще – штука тяжёлая и несправедливая.

Дома все спали. Я разулась, прошмыгнула в ванную, посмотрела на себя в зеркало и ужаснулась. Оттуда на меня смотрела тётка с опухшими глазами, растрёпанными волосами и таким выражением лица, будто её только что уволили, бросили и лишили наследства одновременно.

– Красавица, – прошептала я своему отражению. – Мисс Вселенная.

Отражение грустно промолчало.

Я разделась, залезла под душ, постояла под горячей водой, пока не кончилась горячая вода, потом выползла, кое-как вытерлась и рухнула в кровать. Перед тем как провалиться в сон, я нащупала в кармане куртки стекло, вытащила его, повертела в руках и положила на тумбочку.

– Утром разберусь, – пробормотала я и отключилась.

Утро наступило как-то слишком быстро.

И сразу началось.

Сначала зазвонил будильник. Потом зазвонил телефон – начальник. Потом в дверь постучали – курьер, которого я не ждала, но который принёс посылку, которую я тоже не ждала, и она оказалась не моей, и пришлось объяснять, что я не Иванова, и посылку забирать отказываюсь, и курьер обиделся, и ушёл, и хлопнул дверью.

Потом я пошла на кухню варить кофе и обнаружила, что вчера забыла купить кофе. Вообще забыла. Кофе закончился ещё позавчера, а я, занятая своими великими страданиями, не соизволила заехать в магазин.

– Отлично, – сказала я вслух. – Просто отлично.

Потом из комнаты вышла дочь и спросила, где её любимая белая блузка, потому что сегодня в школе концерт, и она обещала быть в белой блузке, а блузка, как выяснилось, висела в шкафу грязная, потому что я забыла её постирать.

– Мама, ну как так? – спросила дочь таким тоном, будто я лично подорвала её карьеру в большом театре.

Я хотела объяснить, что у меня был трудный день, что я устала, что я вообще не спала ночь в лесу, но потом поняла, что это будет звучать как полный бред. Особенно про лес.

– Сейчас постираем, – сказала я. – Быстрой стиркой. Высохнет.

– Не высохнет! – трагически заявила дочь. – Всё пропало!

И ушла, хлопнув дверью. У нас в семье все любят хлопать дверями. Талант, видимо, передаётся по наследству.

Я пошла стирать блузку. По дороге зацепилась за угол, уронила вазу. Ваза, к счастью, была пластиковая и не разбилась, но вода из неё вылилась на ковёр. Я пошла за тряпкой, по дороге вспомнила, что не полила цветы, и цветы, кажется, уже начали умирать и смотреть на меня с укором.

– Простите, – сказала я фикусу. – Я скоро.

Фикус не поверил.

– Прекрасно, – сказала я. – Просто сказочное утро.

И тут я вспомнила про стекло.

Оно так и лежало на тумбочке. Мутное, царапанное, бесполезное. Я взяла его, повертела в руках и чуть не выкинула в мусорное ведро. Честное слово, рука уже потянулась.

Но потом я вспомнила деда Пихто. Его улыбку, его чай, его слова: «Смотри через него, девочка. Оно лечит».

– Ладно, – сказала я стеклу. – Давай, лечи. Покажи, на что ты способно.

Я поднесла стекло к глазам и посмотрела на кухню.

Ничего не произошло.

Я смотрела на грязную посуду в раковине. На пустую хлебницу. На фикус, который всё ещё умирал, но уже как-то совсем обречённо. Всё было на месте. Никакой магии.

Я перевела взгляд на пятно от кофе на своей футболке. Пятно было на месте. Оно не исчезло, не уменьшилось, не позеленело. Просто пятно.

– Ну и стекло, – разочарованно вздохнула я. – Мусор.

Я уже хотела опустить руку, но вдруг поймала себя на мысли, что смотрю на это пятно как-то иначе.

Раньше, минуту назад, это пятно было катастрофой. «Я испортила футболку, я неряха, я не умею за собой следить, теперь придётся покупать новую, а денег нет, а если и есть, то на что я их потрачу, на футболку? а надо на другое, а я всё равно её куплю, а потом буду себя ругать, что потратила, и вообще я урод…»

Примерно так работает моя голова. Обычно. От пятна до мыслей о мировом заговоре за три секунды.

А сейчас я просто смотрела на пятно. Через стекло. И думала: «Пятно. Просто пятно. На футболке. Которую можно постирать».

Я отняла стекло от глаз. Пятно снова стало немножко ужасным. Поднесла стекло – стало просто пятном.

– Ого, – сказала я вслух.

Я побежала в комнату, где дочь рыдала над блузкой, которая не сохла.

– Смотри, – сказала я и поднесла стекло к её глазам. – Посмотри на блузку через это.

Дочь посмотрела. Потом на меня. Потом снова на блузку.

– И что?

– Ну и что, что она мокрая? – спросила я. – Варианты?

Дочь задумалась. Слёзы у неё как-то сами собой высохли.

– Можно погладить утюгом, – сказала она. – Или надеть другую. У меня есть с цветком.

– Вот видишь! – обрадовалась я. – С цветком ничем не хуже любимой. А если кто спросит, скажешь, что это такой творческий беспорядок. Модно же сейчас?

– Не знаю, – с сомнением протянула дочь. – Но вообще… да, можно с цветком.

Она ушла надевать блузку, и дверью уже не хлопнула. Прогресс.

Я пошла на кухню, села на табуретку и уставилась на стекло. Оно лежало на ладони, тёплое и тяжёлое, и в свете утреннего солнца казалось уже не таким мутным.

– Ты реально работаешь, – прошептала я. – Ты просто… работаешь.

И тут я вспомнила про вопрос. Про тот самый, который велел задавать дед Пихто.

Я поднесла стекло к глазам, окинула взглядом разгромленную кухню, вспомнила про отсутствие хлеба, про начальника, который звонил с утра пораньше, про вчерашний день, про свою усталость, про Великое Пятно в груди.

И спросила:

– Ну и что?

Я ждала чего-то. Грома среди ясного неба. Голоса свыше. Может, знака.

Но мир просто ответил тишиной. А потом я поняла, что тишина – это и есть ответ.

Ну и что? Ну, нет хлеба. Можно сходить купить. Или съесть кашу. Или вообще не завтракать, полезно же.

Ну и что, что начальник звонит? Не горит – перезвоню. Горит – тоже перезвоню, но чуть позже.

Ну и что, что вчера был ужасный день? Он закончился. Сегодня новый. И даже если он будет таким же – ну и что? Я это переживу. Я всё переживала до сих пор.

Великое Пятно в груди шевельнулось. Оно как будто сжалось. Совсем чуть-чуть, но я это почувствовала. Ему там, внутри, стало тесновато. Потому что место, которое раньше занимала паника, теперь начало заполняться чем-то другим.

Спокойствием.

– Ну надо же, – сказала я вслух. – Работает, зараза.

С того дня я не расставалась со стеклом.

Носила его в кармане, в сумке, вешала на шею. Смотрела через него на всё: на очереди в поликлинике, на ссоры с мужем, на собственные морщины у зеркала, на новости в интернете, на страхи перед будущим.

Я проверяла его в бою. Испытывала на прочность. Пыталась сломать, надавить посильнее – вдруг треснет? Не треснуло.

Я задавала свой вопрос. Снова и снова. «Ну и что? Ну и что? Ну и что?»

И мир отвечал. Оказывается, если спросить по-настоящему, он всегда отвечает.

Не сразу. Не всегда так, как хочется. Но отвечает. Отвечает о том, что это не конец света. Отвечает «Ничего».

И чем чаще я спрашивала, тем меньше становилось Великое Пятно. Оно не исчезло совсем – наверное, уже и не исчезнет никогда. Но из тяжёлого камня оно превратилось в маленькую горошину. Которая иногда напоминает о себе, но уже не давит так, что не вздохнуть.

Я всё ещё тревожусь. Я всё ещё переживаю. Я всё ещё человек.

Но теперь у меня есть Призма.

И есть главный вопрос для тревожных: «Ну и что?».

Глава 3Инструкция, которую никто не прилагал

Вы когда-нибудь покупали технику, открывали коробку и первым делом искали инструкцию?

Я да.

Я из тех людей, которые читают инструкцию к тостеру от корки до корки, хотя там написано только «вставьте хлеб, нажмите рычажок, не суйте внутрь кошку». Мало ли. Вдруг есть секретный режим поджаристости, о котором умалчивают производители?

С Призмой было сложнее. Инструкции не прилагалось. Вообще.

Ни коробочки, ни бумажечки, ни даже ссылки на сайт с видеоуроками. Только стекло на потёртом шнурке и слова деда Пихто: «Смотри и всё. И вопрос один задавай».

– Спасибо, дед, – бормотала я в первые дни. – Очень помог. Прямо исчерпывающее руководство.

Призма молчала. Она вообще была неразговорчивой. Лежала себе в кармане и ждала.

А я ждала чуда. Честно. Я думала, что сейчас буду смотреть на проблемы через стекло, и они будут рассасываться, как сахар в горячем чае. Раз – и нет проблемы. Два – и всё хорошо. Три – и я сижу на облачке, ем зефир и слушаю пение ангелов.

Не тут-то было.

Первая неделя превратилась в сплошной эксперимент. Я тестировала Призму на всём подряд. Как лабораторная мышь, только с фантазией.

Эксперимент первый. Начальник.

Утро понедельника. Начальник вызывает к себе в кабинет и начинает говорить что-то про отчёт, который я «совершенно точно должна была сдать в пятницу, но почему-то не сдала, и вообще, если так пойдёт дальше, то я не знаю, что с вами делать, Суворова».

Обычно в этот момент у меня включалась программа «Замри и умри». Я переставала дышать, краснела, бледнела, покрывалась пятнами и мысленно писала заявление по собственному желанию, хотя отчёт, между прочим, был сдан ещё в четверг, просто этот товарищ вечно всё теряет.

В этот раз я полезла в карман за Призмой.

Начальник смотрел на меня с укоризной. Я смотрела на начальника через мутное стёклышко.

И вдруг я увидела.

У него усы смешно шевелились, когда он говорил. Одна пуговица на рубашке была застёгнута криво. На галстуке – маленькое пятнышко от вчерашнего обеда. И глаза у него были не злые, а просто уставшие. Как у человека, который тоже не высыпается, тоже переживает, тоже боится, что его уволят, и вообще – дома, наверное, тоже проблемы.

Я смотрела на него через Призму и думала: «Господи, да он же просто маленький испуганный человек в нелепых штанах».

Штаны, кстати, действительно были нелепые. В клеточку.

– Вы меня слушаете, Суворова? – спросил начальник.

Я опустила стекло.

– Да, – сказала я. – Слушаю. Но отчёт я сдала в четверг. Я могу показать вам письмо.

Начальник замер. Потом полез в компьютер, нашёл письмо, прочитал, покраснел (уже сам), пробормотал что-то про «техническую ошибку» и отпустил меня.