Все святые замолкают перед рассветом

— Покажешь?

— Пошли. Нам бы еще канистру запасную...

— Машину покажешь, какую хочешь? — прервал Лайт, сглотнув сухость в горле.

Ют застыл, не моргая. В следующий момент он стал похож на страуса — крутил шеей и выпячивал глаза, пытаясь уловить намек на шутку. Младший, точно немой, издавал невнятные звуки, пока слова снова не связались по смыслу:

— Ты серьезно?

— А похоже, что я шучу? Отличный день, чтобы купить новую машину. Ты так не думаешь?

Ют, уже стоявший одной ногой за дверью, с такой скоростью полетел по лестнице, будто его оттуда спустили. А через пару минут он уже чем-то гремел на улице и гонял птиц, растаскавших его бутерброды.

Лайт не стал отлеживаться — не хотел оставаться наедине с мыслями. Он бродил по дому с зубной щеткой во рту, размазывая по подбородку пену от пасты. Заглянул во все спальни. Пусто.

Спустился вниз. Прошелся по первому этажу, шаркая босыми ногами по деревянному полу. Залез в холодильник. Там — овощной салат, яйца, сок и контейнер с сомнительным содержимым. Не вдохновившись на приготовление завтрака, он прополоскал в раковине рот и заварил две чашки крепкого кофе.

На столе под солонкой Лайт нашел записку от отца Мартина: «Уехали с Ба Яй в соседнюю деревню. Не подожгите дом. Спасибо».

Ют присоединился к нему через десять минут, окончательно смыв с себя следы ремонта. Он тряс влажными волосами, и запах ягодного шампуня разлетался по комнате вместе с каплями воды. На щеке краснело пятно от усердного трения мочалкой, а чистая футболка липла к телу.

Он уселся напротив, подтянув колени к груди. Сделал быстрый глоток и сразу же отставил чашку — горячо.

— Когда ты женишься, ты ведь не останешься здесь?

Лайт чуть не подавился. Он давно привык к неожиданностям от младшего, но в этот раз тот превзошел самого себя.

— Ты точно хочешь поговорить со мной на эту тему? — искренне недоумевал он. — Брак и дети — это не ко мне.

Ют нахмурился:

— Почему? Ты что, никогда не влюблялся?

— Не думаю, что могу быть настолько к кому-то привязан, — уверенно ответил Лайт. — Какой в этом смысл?

Нонг резко подпрыгнул на стуле и сменил позу.

— Во всем есть смысл! — эмоционально возразил он.

Его мокрая челка упала на глаза, и вместо того чтобы убрать ее руками, он суетливо пытался сдуть волосы со лба.

— Разве это не благословение — найти своего человека?

Лайт смотрел на младшего с ощущением, что его насильно затягивают в эмоциональную яму. Он никогда не думал о подобном и не представлял, как вписать чувства в свой образ жизни.

— Ты всерьез думаешь, что это благословение? — спросил он.

— А ты нет? — Ют искренне не понимал такой категоричности.

Лайт отрицательно покачал головой, но младший четко дал понять, что не отстанет — придется объясниться.

— Мне неприятно думать, что все мои мысли будут вращаться вокруг кого-то, а решения станут компромиссом. Это добровольные кандалы.

— А если полюбишь? Это уже не кандалы, а крылья! — с блеском в глазах настаивал Ют. — Вас будет двое.

На Лайта накатило раздражение.

— И ради чего? — его голос стал резче. — Сомнительного счастья? А где гарантии, что человек не предаст, не разочарует, что чувства не угаснут? Глупо...

Ют дернулся, восприняв сказанное как оплеуху.

— Гарантии? Ну, не знаю, — он пожал плечами. — Если бы все ждали гарантий, то человечество давно бы вымерло. Никто не стал бы строить корабль, не веря, что он поплывет, и сеять хлеб, боясь засухи.

Уголки его губ поползли вверх. Он выставил указательный палец и, имитируя голос отца Мартина, громко произнес:

— Только вера, мальчик мой. Слепая вера в счастливое будущее.

Интонация была выверена идеально: тягучая манера, поучительный тон, даже прищур тот же.

Лайт захлебнулся смехом. От колик свело живот.

— Один в один, — выдохнул он, вытирая выступившие слезы. — Не отличишь.

Ют, довольный, отхлебнул кофе:

— Наш старичок бы оценил.

— Он бы ужаснулся, — поправил Лайт, но улыбаться не перестал.

Одной чашки оказалось мало — налили еще. В этот раз Лайту на глаза попалась пачка кокосового печенья. Выдав победное: «Нонг, нам фартит!», он бросил ее через всю комнату.

Затем вернулся за стол, помог разорвать непослушную упаковку и, неожиданно для Юта, вернулся к теме:

— Почему ты вообще об этом заговорил?

Тот зажался. Завалился набок, избегая прямого взгляда.

— Да так... — протянул он.

— А ну-ка, в глаза смотри.

Отмолчаться и отвлечь пустой болтовней не получилось, и Ют повернулся к Лайту:

— Тут девушки... Они приходят на службу только ради тебя. Ты не замечал, что ли? Такие напористые стали! То записку передай, то Line попросят, — он тяжело выдохнул. — Угощения тащат.

Старший удивленно приподнял бровь, но Ют не дал ему вставить и слова:

— Я просто хочу предупредить. Их конфеты и пирожки — гадость неописуемая. Они же не просто так кормят! Сегодня пирожок, завтра — билет на самолет. Ты ведь все равно кому-то сдашься. Так что — думай!

Лайт опешил.

— Ты что, ел мою еду? — наигранно возмутился он. — Ту, что приносили мне?

Ют ничуть не смутился.

— А кто, по-твоему, должен был разведать обстановку и уберечь тебя от ошибки? — он погрозил пальцем. — Девушки коварны, кхун. Окрутят — и не заметишь. А вдруг они одержимы? Или Элайджа подослал их с отравленной едой?

Лайт перестал улыбаться — имя профессора подействовало как холодный душ.

Ют заметил это и сразу прикусил язык. Его не волновали пирожки: он защищал себя от одиночества. Неуклюже, но честно. Разговор свернул не в то русло, и тему закрыли.

Посидели недолго. Дел было выше крыши, да и погода менялась каждый час — без дождя не обходилось ни дня. То хлестал ливень, то выползало солнце. Постоянно парило.

Пока Лайт вызывал эвакуатор для пикапа, Ют собирал «городские дела» — стопку писем и посылок, которые отец Мартин взваливал на него при каждой поездке в Бангкок. Стоило назвать это «стариковскими методами общения», как груз тут же увеличивался вдвое. В отместку или ради смеха — неизвестно, но прилетало с лихвой. Лайт, глядя на их перепалки, частенько чувствовал себя единственным взрослым в этом доме.

К приезду в город они вымокли, высохли и снова вымокли. Ют проклинал все на свете, перебирая промокшие конверты. Ему вздумалось освежиться и на полном ходу открыть окно в такси, за что он был вознагражден подзатыльником от старшего и обещанием таксиста запомнить его в лицо.

В почтовом отделении Ют чувствовал себя как дома. Пока другие посетители уныло подпирали стены в ожидании очереди, он свойски кивнул женщине за стойкой. Та заулыбалась в ответ и пододвинула к себе весы. Адресаты у отца Мартина не менялись годами; казалось, сотрудники знали эти фамилии лучше, чем имена собственных родственников.

Ют с ловкостью фокусника вывалил на прилавок коробки. Процесс шел как по маслу: весы пищали, принтер выплевывал липкие ярлыки, только и успевай подхватывать чеки. Но стоило ему потянуться за стопкой конвертов, как компьютер издал протяжный, тоскливый сигнал и монитор окрасился в безжизненно-белый цвет.

— Ой, Ют... все, — виновато развела руками сотрудница. — Похоже, система накрылась. Придется ждать мастера. Это часа два, не меньше.

— Да вы издеваетесь... — замер он с письмами в руке.

Очередь сзади согласно и тяжело выдохнула.

Лайт в это время стоял у стенда. Его внимание привлекла хаотичная выставка открыток — репродукции работ местных художников. На пожелтевшем картоне застыли акварельные пейзажи: узкие каналы-клонги, лодки, забитые фруктами, покосившиеся деревянные домики на сваях.

[Клонги — каналы, пронизывающие Бангкок. Раньше город называли «Венецией Востока», но многие каналы засыпаны или превратились в сточные трубы. Однако в старых районах и на окраинах клонги до сих пор живы — там стоят деревянные дома на сваях, плавучие рынки и лодки вместо машин.]

Чуть ниже, среди рекламных буклетов, болталась приклеенная скотчем листовка. С нее смотрела лопоухая рыжая собака на фоне подтопленного храма. Текст призывал жертвовать на корм для животных, пострадавших от разлива реки.

Лайт выудил телефон из кармана и отсканировал код. Экран одобрительно моргнул — транзакция завершена.

— Все, уходим! — Ют возник рядом, прижимая к груди неотправленные конверты. — Посылки сдал, а письма... Что ж за день такой, а? — бурчал он раздосадованно. — Быстрее дождаться второго пришествия, чем этого мастера. Недалеко должно быть еще одно отделение.

Он покрутился, прикидывая, в какую сторону нужно идти.

Толпа начинала негодовать: в тесном помещении стало невыносимо душно. Они боком просочились мимо спорящих посетителей и вышли наружу.

Свернули за угол и пошли прямиком по узкой улице, пока в просвете между домами не мелькнули остроконечные шпили. Эти лазурные иглы пронзали небо и сверкали на солнце до боли в глазах.

Черепица на многоярусных крышах изгибалась, как змеиные хребты, а на коньках сидели фигурки мифических существ. Длинный белый забор вел к массивным воротам. Сквозь их кованые решетки виднелись ступы-чеди, похожие на гигантские колокола. Словно мираж из драгоценных камней, они были выточенными из слоновой кости и усыпанными цветами из битого фарфора.

[Ступа-чеди — буддийское сооружение колоколообразной формы, хранящее реликвии. Часто покрытое сусальным золотом или украшенное фарфором.]

У самых ворот, словно грозные часовые, застыли гигантские каменные изваяния. Эти стражи с суровыми лицами и выпученными глазами казались пришельцами из другого мира.

Пока город тонул в неоновом хаосе и шуме, каменные великаны хранили тишину буддийского храма, отделяя суетный мир смертных от священного покоя, пахнущего жасмином и благовониями.

Показалась вереница монахов. Они возвращались после утренних подношений. Шли бесшумно, едва касаясь сандалиями земли, а их ярко-оранжевые одежды, как всполохи огня, проплыли вдоль каменной ограды и скрылись в воротах.

Однако один из них замедлил шаг — остановился и не торопясь обернулся. Его пронзительный взгляд задержался на Юте. Он не просто смотрел, а изучал, будто читал невидимый обычному глазу текст.

Лайт сразу заметил эту заминку. Притормозив, он загородил плечом младшего, но монаха это не смутило. Его рентгеновский взгляд скользнул насквозь, даже не заметив преграды.

— Саватди-кхрап, — негромко произнес Лайт, уважительно сложив ладони.

[Саватди-кхрап — «здравствуйте» (для мужчин). Женщины говорят «саватди-кха».]

Он склонил голову и слегка напрягся, не получив ответного приветствия. Монах не последовал за остальными, а подошел ближе. Остановился в шаге, все так же не сводя глаз с Юта.

Старец видел, как над плечами парня дрожит и переливается рваная аура — тяжелая, многослойная и болезненно яркая. Она не текла ровным потоком, а закручивалась в два вихря, питающих друг друга в пространстве одного тела.

Неожиданно монах кивнул — не то приветствуя, не то подтверждая какую-то свою догадку, и заговорил:

— Твой спутник несет в себе слишком много судеб для одного человека. Будь осторожен, грань истончается.

Лайт вздрогнул. Он понимал, о чем речь, но все еще отказывался верить. В предупреждениях Хейза он услышал лишь страх за Элайджу; отец Мартин отчаянно взваливал всю вину на себя. Но этот старец — тот, кому не было до них никакого дела, — сказал то же самое.

Боковым зрением Лайт выхватил Юта. Тот юлил у обочины, размахивая руками перед мужчиной на байке: что-то выяснял и переспрашивал, показывая в разные стороны.

Лайт сжал губы, собирая терпение в кулак — лишь бы не выругаться. Только что он загораживал Юта, готов был защищать, — а тот ускользнул. Хотелось рявкнуть погромче, чтобы младший замер хотя бы на минуту.

Но вместо этого Лайт перевел взгляд на монаха:

— Что это значит?

— Спящий зверь начинает ворочаться, — ответил тот. — Когда две души устанут делить один кров, они начнут разрушать стены.

— Как это исправить?

— Здесь нечего исправлять. Принимай, как приняли тебя.

Для Лайта это был тупик. Он не мог ответить тем, чего сам отчаянно хотел от мира — чтобы его не боялись, не осуждали и не отворачивались. А Ют это сделал: просто остался рядом, без лишних условий и торгов. Осознание стало страшнее любого проклятия — Лайт жаждал получить то, что сам дать был не готов.

А монах уже смотрел на него, положив сухую ладонь ему на грудь. Одно незаметное прикосновение — и сердце уперлось в невидимый валун, выдавливая воздух из легких.

— Кто ты? — вопрос прозвучал так, что стало непонятно: вслух или в голове.

Лайт, привыкший к сарказму и резким ответам, на этот раз выдал неловкое:

— Скорее всего — никто.

Под ладонью монаха неожиданно проснулся горячий гейзер — мягкая, обволакивающая энергия потекла по телу.

— О, это не так, — старец улыбнулся. — Ты стоишь на пороге. Не пускаешь тьму внутрь и не выпускаешь свет наружу. Ты и есть тишина между мирами.

Он убрал руку.

— Никто не вершит судеб. Не позволяй разуму затмевать сердце.

Лайт прирос к месту, завороженный непривычным чувством покоя. Тишина вокруг стала такой манкой и осязаемой, пока ее не разорвал короткий гудок тук-тука.

Он пришел в себя, но монаха уже и след простыл. На мгновение Лайт даже засомневался — а был ли старец вообще?

Гудок стал настойчивее. Ют уже забрался в тук-тук и, перевесившись через борт, что-то оживленно объяснял водителю. Тот кивал, улыбался и оборачивался, пытаясь понять причину промедления.

— Эй! — младший махнул рукой. — Ну ты чего там застрял?

Лайт действительно застрял: в мыслях, в чувствах, на грани с иллюзией. Он никогда не давал себе второго шанса и не принимал чужого мнения. Но на всякий случай решил больше не подходить близко к храмам, пока окончательно не разберется, что происходит.

Не говоря ни слова, он запрыгнул в тук-тук. Ют хмыкнул и хлопнул по борту:

— Поехали!

Они дернулись с места и ворвались в поток машин. Ветер ударил в лицо и развеял застрявший в носу запах благовоний.

Лайта клонило в сон. Ют не стал его тревожить и вовсю строчил сообщения отцу Мартину — ему срочно нужно было выплеснуть куда-то свое негодование.

Проехав пару улиц, они встали в мертвой пробке. По удачному стечению обстоятельств — как раз напротив нужного перекрестка. Выбравшись из тук-тука, парни обогнули плотно стоящие машины и вышли на широкий проспект бизнес-района.

Оказавшись в кольце стеклянных башен, Ют невольно вспомнил одну из картин Лайта — высокие здания, словно растущие прямо из асфальта. Они так же стремились ввысь, дробя солнечный свет на тысячи зеркальных осколков.

Как раз начался обеденный перерыв. Нескончаемый поток людей хлынул на улицу. Офисные клерки разбредались по переходам, забивали столики в ближайших заведениях и толпились у палаток с уличной едой. Кто-то торопился, кто-то лениво жевал на ходу, а кто-то залипал в телефон, вообще не глядя по сторонам.

Пробираться через толпу оказалось непросто. Люди толкали, задевали плечами, не давая возможности остановиться. Ют копался в письмах, сортируя их на ходу: ронял, сгребал в охапку и начинал сначала. Лайт держал его на виду, но в потоке офисных рубашек и рябящих галстуков зрение начинало чудить. Он выхватил стопку конвертов и, перехватив Юта свободной рукой за запястье, потащил к пешеходному переходу — там вернул письма и напряженно выдохнул.— Истеричка, — буркнул младший и продолжил копошиться.

Лайт покосился на него:

— Кто бы говорил.

Светофор не торопясь отсчитывал время. Народу только прибавлялось. Люди толпились по обе стороны дороги, дышали друг другу в затылки и перекрикивали стоящих рядом. Телефоны разрывались от звонков, сливаясь с сигналами машин.

Лайт был перегружен. Его выматывала такая обстановка, и он безучастно смотрел на светофор перед собой.

Толпа перестроилась — и его дернуло, как от оголенного провода. Лицо горело. Это был Хейз. Он невозмутимо говорил по телефону, не обращая ни на кого внимания.

Глаза Лайта начали детально разглядывать всех, кто находился на противоположной стороне — Элайджа должен быть там. И он был. Смотрел пристально, словно пытаясь загипнотизировать.

Лица сливались. Лайт закрыл глаза, отбросил эмоции и выдохнул. Открыв их снова, он сразу выхватил профессора в толпе и тут же притянул Юта ближе к себе.

— Стой рядом, — процедил он сквозь зубы.

Младший этого даже не заметил, продолжая копошиться с бумагами.

Элайджа приветственно помахал, игриво улыбаясь. Но в следующее мгновение его рука резко упала, а выражение лица сменилось каменной непроницаемостью.

Лайта повело в сторону от звона в ушах и знакомой вибрации — это блуждающие души. Он ошарашенно глядел на Элайджу. Зачем он их призывает?

Длинные тени выплывали из канализационных люков и подворотен. Они тянулись к людям, обнюхивали их, выискивая жертв по вкусу. Все больше и больше искаженных силуэтов изламывались, проникая под одежду стоящих рядом.

Люди как солдатики принимали позы, которые диктовал им хозяин. Они собирались вокруг, смыкаясь в живую ловушку.

Профессор перешел черту. Играл. Действовал беспринципно. Его мучило любопытство — что же Лайт выберет? Спасти химеру или остальных? Элайджа не подозревал, что, раскачивая соперника на эмоции, он выключал его тормоза. И как только внутренний предохранитель сорвется — не останется ничего. И никого.

Лайт медлил. Балансировал между железным самообладанием и тягой разнести все вокруг. Он перестал слышать толпу, его зрачки задрожали. Небесная голубизна радужки разгорелась изнутри — вспыхнула синим пламенем.

На другой стороне улицы Хейз что-то почувствовал и опустил телефон. Посмотрел на Элайджу, и проследив за его взглядом, он тут же заслонил друга плечом и приготовился к любому повороту.

Ют поднял голову. Стесненный плотностью толпы, он растерянно огляделся:

— Кхун?

Элайджа сжал кулак. Тени, как по маслу, выскользнули из тел и разлетелись в разные стороны. Люди продолжили свои беседы как ни в чем не бывало. Лайт огляделся по сторонам: он больше не чувствовал чужого присутствия. Свечение в глазах погасло.

Светофор мигнул зеленым, и толпа хлынула на дорогу. Все торопились, обгоняли друг друга, извиняясь на бегу. Машины выстраивались в очередь и нетерпеливо сигналили.

Только они стояли по разные стороны без движения. Смотрели сквозь поток людей, как через решетку, где каждую секунду поле зрения закрывали чужие спины.

— Все, готово, — сказал Ют облегченно. — Идем?

Лайт внимательно осмотрел его и кивнул:

— Идем.

А когда поднял глаза, Хейза и Элайджи уже не было. Люди продолжали идти, а светофор — мигать.

Глава 21

Новая машина сверкала точно бриллиант. Заводской запах кожи и пластика дарил то самое ощущение первого владельца.

Ют сидел за рулем, расправив плечи, словно в кабине личного самолета. Он откровенно важничал и довольно причмокивал, тестируя кнопки приборной панели и бортового компьютера.

Та самая Toyota Yaris, на которую он пускал слюни каждый раз, когда рекламная ссылка всплывала посреди лакорна или футбольного матча. Всю дорогу он умилялся и нахваливал покупку, почти признаваясь ей в любви. Поглаживал руль с хромированными вставками и восторженно бормотал:

— Ты такая свеженькая, такая ладненькая.

Лайт сидел рядом и оставался немногословен: ему было все равно на статус и блеск, главное — машина едет.

В автосалоне он тоже не особо заморачивался. Зато Ют бегал по залу как ошпаренный, заглядывал в каждую машину и восклицал:

— О, эту хочу!

Около часа он самозабвенно мучил консультанта, успев посидеть в каждом салоне по несколько раз, прежде чем окончательно определился.

Наблюдая за тем, как тот носится по залу, Лайт поймал себя на горькой мысли: у этого парня все так пугающе просто. Он жил рывками, от события к событию, и ни одно из них не оставляло на нем глубокого следа. Стоило очередной проблеме решиться, как он тут же о ней забывал, словно вырывал ненужную страницу.

Лайт смотрел на его восторг и сомневался: может, это он все делает неправильно? Но как жить иначе, если с детства только и слышал о долге? А слово «ответственность», казалось, было придумано исключительно для него.

Даже сейчас Ют наслаждался моментом, а он оставался начеку. Когда выбор был сделан, он молча приложил карту к терминалу и ушел в машину, пока младший, сияя от счастья, принимал подарки от производителя.

Когда они вернулись в деревню, первым их встретил отец Мартин. Он стоял у церкви, подперев рукой поясницу: всматривался в возню птиц на церковной крыше и не сразу услышал приближение машины. Ют посигналил.

— Ого... — подскочил священник от неожиданности. — Это что, ваша?

Ют гордо кивнул, будто лично ее собирал:

— Наша. Ну... почти моя.

Отец Мартин присвистнул и провел ладонью по капоту:

— Лайт, ты... — Он даже не нашел слов.

Ют нашел:

— Красавица, да?

И понеслось. Он открывал двери, багажник, капот, включал фары, сигнал, дворники — все, что могло двигаться, мигать или пищать.

Ба Яй вышла на крыльцо, вытирая руки о фартук. Смотрела, как Ют прыгает вокруг машины, а священник, заложив руки за спину, деловито выхаживает вокруг, одобрительно кивает и стучит ботинком по колесам.

Лайт направился к ней.

— Ты глянь на них! — сказала ба Яй, когда он подошел. — Сегодня уже ничего делать не будут, только машину обсуждать.

Он улыбнулся. Склонился и поцеловал старушку в лоб:

— Ты преувеличиваешь.

— Да где я преувеличиваю? Мальчишки никогда не взрослеют, просто игрушки становятся дороже.

Лайт обнял ее и слегка потряс в объятиях:

— Вы давно вернулись?

— С полчаса назад, — погладила она его по голове. — Ты голоден?

— Да не особо. Хочу прилечь ненадолго.

— Приляг, дитя. Вечером кхун Прают с женой придут. Она вот-вот родит. Переживает. Хочет получить благословение Мартина. Как будто это что-то решит, — ба Яй вздохнула. — Странности беременных женщин понятны только им самим.

Лайт снова прижал к себе старушку, а после неспешно поднялся в свою комнату.

Голова гудела. Он не сделал сегодня ровным счетом ничего, но чувствовал себя совершенно вымотанным: как если бы пробежал многочасовой марафон, а на финише его придавило бетонной плитой. Каждое движение требовало усилий, и даже необходимость дышать ощущалась как работа.

Он сел на кровать. Достал телефон и пролистал контакты.

Элайджа.

Палец замер над экраном. Он постоянно мучился желанием ему позвонить: когда злился, уставал или раздражался. Хотелось выплеснуть все на профессора. Элайджа был как рана, которую трогаешь, чтобы убедиться, что та еще болит.

Сны о незнакомце прекратились. Они больше не преследовали, не путали мысли и даже не имели смысла — от этого человека его отделял всего один телефонный звонок. Он провел пальцем по имени, но не нажал.

Лайт искренне ненавидел это чувство, но возвращался к нему снова и снова. Никакой особой связи, но разорвать то, что есть, — не получалось.

Он убрал телефон в карман и откинулся на подушку: удалось немного подремать.

Вечерело. С залива дул приятный, расслабляющий ветерок, и никто не захотел оставаться в доме — стол накрыли на улице.

Ба Яй приготовила целый пир: жгучий сом-там, приправленный ферментированной пастой; курица гай-янг, лоснящаяся от маринада из лемонграсса; рубленый лааб, щедро посыпанный жареным рисом и мятой. Что-то еще достала из своих закромов.

[Сом-там — острый салат из зеленой папайи, помидоров, стручковой фасоли, арахиса и чили. Гай-янг — жареная курица на гриле, маринованная с лемонграссом, куркумой и чесноком. Лааб — острый мясной салат с мятой, луком, рисом и чили. Готовят из курицы, свинины, говядины или рыбы.]

Ароматы тянулись по улице, привлекая местную живность. Птицы подкарауливали удачный момент и совершали набеги, стоило только отвернуться. Пара местных псов выбрала другую тактику и жалостливо заглядывала в глаза, виляя хвостами.

А гроза всей деревни — пятнистый и взлохмаченный кот Пи-ба — нагло улегся на скамейке у стола и точил о нее когти. Он давно отстоял право на свою территорию и был почитаем как ветеран кошачьих сражений.

Стоило Лайту сесть за стол, как Пи-ба сразу его приметил. Вальяжной походкой прошелся по скамье и, тщательно вынюхав, начал задираться. Он цеплял когтями за рукав, за что получал шлепки по лапе. Быстро раззадорился и, приняв охотничью позу, притаился.

Лайт спрятал руку под стол, и синее пламя охватило его ладонь. Оно пружинило от пальца к пальцу, создавая иллюзию перекатывающегося шарика.

Пи-ба сразу отреагировал и прижал голову к лапам: зрачки расширились, а хвост замер в напряжении. Повиляв телом, кот бросился в игру: тянул лапы, шипел, отпрыгивал и снова лез. А когда выдохся, улегся рядом, признав соперника достойным своего внимания.