Все святые замолкают перед рассветом

В сумерках зазоры между опорами превращались в пустые глазницы, внутри которых горело оранжевое небо. Наверху, в закрытых желобах, тоннами неслась горная вода, наполняя городские термы и фонтаны.

Начало осени окрасило кроны пиний в глубокий изумруд. В прогретом дневном воздухе уже сквозило вечерней прохладой, едва уловимым запахом кофе и подсохшей травы.

Машина нырнула в лабиринт узких улиц, между крышами которых были натянуты бельевые веревки. На них, как паруса, хлопали на ветру белые простыни, путаясь и перекручиваясь между собой. Такси вздрагивало на старой брусчатке, пробираясь в потоке неугомонных скутеров.

После августовского затишья маленькие лавочки снова открывались, а люди возвращались в кафе. Летящее марево рассеивалось о стены домов цвета охры. Они вобрали в себя все летнее тепло и теперь щедро отдавали его обратно.

— Вы давно не были в Риме, синьор? — спросил водитель, ловко увернувшись от скутера, вынырнувшего из переулка.

Кроу не отвел взгляда от окна.

— Достаточно давно, — ответил он сухо.

Он закрыл глаза, и стук колес превратился в ритмичный звук шагов по бесконечным коридорам его памяти. В Риме он прожил долго и до сих пор чувствовал себя здесь мечущимся. Это был выбор не между добром и злом, а скорее — между виселицей и гильотиной.

В те годы, будучи послушником, он впитывал знания с жадностью голодного зверя. Выходец из простой семьи, где еда зависела от удачного случая, Кроу больше всего на свете презирал неопределенность. Он искал стабильности, твердой почвы под ногами, которую не могла дать нищета его родных окраин.

Природа наградила его опасным даром — дав голос. Его врожденный ораторский талант мог заставить толпу дышать в унисон, вести людей за собой. Это не осталось незамеченным.

На одаренного юношу одновременно обратили взор Церковь и Совет. Две теневые махины, веками противостоящие друг другу, увидели в нем своего.

Но инакомыслие, горевшее в нем холодным огнем, продиктовало иной выбор. Он сознательно исказил свой талант, превратив его в рычаг давления. Ни святость церковных догматов, ни холодный прагматизм Совета не стали для него значимыми. Они служили лишь ступенями, по которым Кроу строил путь к собственной вершине.

Он не желал служить — он хотел обладать. Его целью была чистая власть, лишенная навязанных идеологий и масок. Эдриан играл в их игры, но исключительно по своим правилам.

Годами он оттачивал искусство быть «серым кардиналом». Научился виртуозно лавировать и сталкивать лбами. Его жизнь была безупречным уравнением, где каждый риск был просчитан, а каждый союзник — максимально полезен.

Долгое время все шло ровно так. Мир подчинялся его невидимой руке, пока в этой безупречной системе не появился Лайт.

Выверенный механизм Кроу дал первый сбой. Идеальный ритм внезапно нарушился, а триумф сменился хаосом.

Он открыл глаза, когда такси затормозило у дверей отеля.

Стоило выйти из машины, как город обрушился на него своим многоголосьем: звоном колоколов, шипением воды в фонтанах и певучим итальянским говором. В этом месте не существовало времени, а стены гостиницы помнили не только прошлый век, но и тех, кто ступал по этой земле в сандалиях и тогах.

В холле царило особое величие. Холод мрамора ощущался кожей, а от старинной мебели улавливался легкий запах воска.

Портье с безупречной выправкой склонил голову:

— Добро пожаловать, мистер Кроу. — Он протянул тяжелый латунный ключ. — Приятного отдыха.

— Меня ждут?

— Да, в каминном зале, синьор. Прошу следовать за мной.

Портье сделал приглашающий жест, но Кроу качнул головой:

— Я поднимусь сам. Отнесите вещи в номер.

Пройдя по ковровой дорожке цвета спелого граната, он свернул на широкую лестницу с высокими арочными окнами. Проникающий свет заставил зажмуриться после полумрака вестибюля.

У нужной двери Кроу замедлился. Перевел дух и вошел.

Осознав, что прибыл первым, он счел это преимуществом. Не торопясь, прошелся по комнате: провел ладонью по тяжелым портьерам из лимонного дамаста, выглянул в садик с мандариновыми деревьями. Вдоль стен группами стояли глубокие кресла, а рядом — низкие столики с мраморными столешницами. На каждом лежала свежая газета и стояла крошечная ваза с одинокой орхидеей.

Большой стол в центре накрывали к обеду. На нем уже стоял запотевший хрусталь и серебряное ведерко со льдом, пускающее блики по стенам.

Дверь открылась, и вошли четверо. Среди прибывших были недавние гости из Бангкока и Габриэль Мартеле со своим неизменным секретарем.

Кроу сразу отметил их сплоченность — они уже успели перекинуться словами и что-то обсудить в кулуарах. Закулисные интриги лишь раззадорили его самолюбие. Виду он не подал и сразу включился в игру:

— Проходите, друзья. Неудивительно, что вы задержались. От таких потрясающих видов невозможно оторваться.

Воодушевленный Кроу так и лучился улыбкой: протягивая конфету, мысленно держал за спиной нож.

— Виды прекрасны, Эдриан. Но мы здесь не для туризма, — отозвался Мартеле.

Вместе с его голосом в комнату проник маслянистый запах темного табака. Имя этого человека в Совете давно стало синонимом тайной власти. Старейшина являлся миру лишь в исключительных случаях.

На нем был добротный коричневый пиджак, в котором округляющийся живот испытывал на прочность плотно сидевшую пуговицу. А в речи отчетливо проскакивал характерный французский акцент, превращающий каждое слово во вкрадчивое предупреждение.

Когда Кроу только делал первые шаги в Совете, Мартеле уже оставался его негласным столпом. Однако за два с лишним десятилетия их пути пересекались не более пяти раз.

Подобная скрытность заставляла насторожиться: человек, который так долго находится в тени, выходил на свет только ради большой охоты.

— Разумеется. Я лишь подчеркнул атмосферу, — Кроу едва заметно склонил голову. — Рим располагает к откровенности.

Они неторопливо заняли свои места. Все сохраняли молчание, пока в зал вносили местные лакомства и алкоголь. В этой тишине отчетливо слышалось мерное тиканье напольных часов, отсчитывающих секунды до момента, когда покой будет нарушен.

Перед Кроу наполнили бокал. Запах дорогого коньяка ударил в ноздри.

Мужчина с нефритовыми четками нарушил тишину первым:

— Эдриан, мы ценим твой вклад, — произнес он, не поднимая глаз. — Ты поступился многим, чтобы заполучить кольца. Церковь охраняла их сотни лет. Не каждый бы решился прийти и взять их.

Кроу холодно улыбнулся. Он уже оплатил этот счет и не видел смысла обсуждать цену.

— Разве пролитая кровь стоила этого? — вмешался секретарь, обращаясь к Мартеле. — А его сына было недостаточно, чтобы занять достойное место в Совете? Элайджа — лучшее создание за долгое время. Зачем открыто конфликтовать?

— Бессмысленная полемика, — оборвал старейшина. — Кольца найдены, и мы можем продолжить.

— Ты чокнутый фанатик, готовый сжечь мир ради идеи, — эмоционально бросил секретарь в сторону Кроу.

Тот медленно подался вперед:

— Я создаю будущее, друзья. Со своим порядком и смыслом. Люди хотят услышать, что больше не нужно терпеть боль и унижение.

— Разве не для этого существует Бог? — парировал мужчина с четками.

— Бог — всего лишь абстрактное понятие, — Кроу взял в руку бокал. — Раньше людям хватало страха перед адом, карой и вечными муками. Потом понадобилась надежда, прощение и любовь. Сейчас не работает ни то, ни другое. Все устали от обещаний.

Он резко повернулся к старейшине:

— Люди больше не верят словам. Они верят опыту. Им нужно почувствовать Бога, увидеть последствия, стать частью чего-то большего. И я на пороге того, чтобы это дать.

В комнате повисла звенящая тишина — все переглядывались. Они слышали сотни речей, но непоколебимая уверенность в голосе Кроу по-настоящему будоражила. Он словно предрекал что-то неизбежное, заранее знал конец этой истории.

— Ты утверждаешь, что мальчишка не дитя ритуала, — подал голос секретарь. — Тогда что же он такое?

— Человек, — с пренебрежением бросил Кроу.

— Человек с ценнейшим артефактом и невиданными ранее возможностями?

— Он ошибка. Сбой системы.

— Кем бы он ни был, — сказал старейшина, — ты это допустил, тебе и исправлять…

— Томас оказался изворотливее, чем мы ожидали. Он и девчонка идеально подходили. А если бы что-то пошло не так, их бы не стали искать. У нас были кольца и безупречный план. Никто не предполагал, что он сможет сопротивляться паразиту.

Кроу допил залпом коньяк и отставил бокал:

— Я верну кольца.

Старейшина смотрел с прищуром, пытаясь уловить его мысли:

— Что ты задумал, Эдриан?

— Я верну кольца, — повторил тот. — Я приведу Лайта. А если он не последует за нами добровольно, то повторит судьбу отца — станет частью ритуала.

Четки выпали из рук мужчины в очках. Они с грохотом рассыпались по столу и скатились на пол.

— О чем ты говоришь? — впервые заговорил четвертый. — Как ты подселишь в него паразита?

Кроу перешел на вкрадчивый, пониженный тон:

— Этого не потребуется. Отвергнутый церковью и ведущий аморальный образ жизни — он уже осквернен. А его ребенок станет началом новой эры.

Аргумент оказался шокирующим, а старейшина расхохотался во весь голос, не обращая внимания на недоумевающие взгляды.

— Эдриан… — Мартеле похлопал себя по груди, пытаясь выровнять дыхание. — Ты всегда мне нравился.

Немного успокоившись, он продолжил:

— Ты в очередной раз доказал, что был рожден для этой работы. Я никогда не встречал более холодного разума и более черной души.

Старейшина поднялся и направился к выходу:

— Мне нужно отдохнуть с дороги. Сами разберетесь и доложите о результате.

Он небрежно махнул рукой на прощание и вышел из зала.

Дверь за ним закрылась, и все почувствовали себя свободнее. Скованность исчезла, но и терпимость друг к другу ушла вместе с Мартеле.

Секретарь нервно выдохнул и потянулся к графину с водой.

— Ты намеренно идешь на конфликт? — он зло посмотрел на Кроу. — Понимаешь, что церковь не останется в стороне?

Но тот его не слушал. Сидел, подпирая подбородок ладонью. Оставшиеся люди были ему не интересны. На двоих он затаил злость еще в Таиланде, а вездесущий секретарь, как бельмо на глазу, вечно искажал его догматы перед Мартеле.

— Эдриан! — окликнули его. — Ты слушаешь?

Теперь слушал. Хоть и неохотно. Одобрение старейшины уже получено, остальное — пустой шум.

Секретарь распылялся все больше:

— Совет не нуждается в свете софитов. Мы действуем иначе. А ты ведешь нас к открытой войне!

Кроу поднялся со стула и неторопливо зашагал по комнате:

— Эх... Знаете, как прекрасен Рим в это время года? — Он прохаживался вдоль камина, поглаживая неровный камень пальцами. Остальные пребывали в недоумении, провожая его взглядом. — Обязательно прогуляйтесь по Виа Джулия до арки Фарнезе. Полюбуйтесь на аристократическую старину.

Кроу продолжал ходить, лениво пиная бусины от четок. Они со стуком раскатывались по углам, и мужчина в очках ясно видел подтекст в этой театральной миниатюре.

— Особенно впечатляют стены церквей в красном плюще. И все эти нависающие грозди винограда на солнце… Потрясающее место.

Сделав круг по залу, Кроу просто вышел прочь.

Секретарь побагровел. В сердцах он грохнул кулаком по столу, и звон посуды эхом разнесся под потолочными фресками.

— Ты можешь сколько угодно прятаться за благосклонностью старейшины! Но учти… Всему приходит конец! — бросил он в спину, но так и не понял, был ли услышан.

За дверью показались официанты. Они суетливо бросились наводить порядок на столе и собирать бусины с пола. Кланялись и извинялись, стараясь не смотреть на гостей и не задавать вопросов. В конце уточнили детали заказа и пополнили бокалы.

Кроу в это время наполнял ванну. Медный кран гудел под напором воды, выплевывая ее в глубокую матовую чашу.

Он распахнул тяжелые ставни в номера и погрузился в гул Вечного города.

Прямо перед ним, над черепичными крышами, возвышался купол собора. На соседней террасе кто-то шумно переставлял кофейные чашки. А мысль, что Рим будет лежать у его ног, будоражила воображение.

Он сделал заказ в номер: лучший коньяк, который они смогут достать.

Набрал сообщение Хейзу: «Послезавтра прилетаю».

Выключил телефон.

Машина взлетела на эстакаду, когда Хейз, кривясь, читал это сообщение. Он показал экран сидевшему рядом Элайдже. Тот тоже скривился.

Город внизу тонул в россыпи огней, а дорога впереди казалась бесконечной световой рекой. Красные точки габаритных огней сливались со встречными фарами, тянулись длинными нитями среди потока ночных машин.

— Твой отец на что-то нацелился, — произнес Хейз, не отрывая взгляда от дороги. — Куда он метит на этот раз?

Профессор повернулся к нему в полумраке салона:

— Цель всегда была одна — власть. Политики, бизнесмены, религиозные лидеры. Они планируют взять под контроль ключевые фигуры мира.

Хейз резко перестроился в другой ряд, обходя ползущий грузовик.

— Да, этого хочет Совет, — размышлял он. — Но я не уверен, что этого хочет Эдриан Кроу.

Элайджа вскинул бровь, восхищаясь проницательностью друга.

— Ты прав. Он хочет Лайта.

— Зачем? Лайт бесполезен для планов Совета.

— Как трофей.

Хейз бросил на него быстрый взгляд.

— Он же не вещь, которую можно поставить на полку.

— Не в случае с моим отцом. Если бы речь шла только о власти — хватило бы меня. Но ему нужно получить то, что недоступно другим. Он пожертвует контролем, но не допустит, чтобы Лайт достался кому-то другому. Особенно Совету.

Хейз задумался, едва не пропустив момент, когда светофор сменился на красный.

— Он ставит эго выше цели, — добавил профессор.

— Нет, Джа. Он ставит себя выше Бога. Жуткий тип…

Через пять минут машина остановилась у неприметной двери без вывески. Тупиковая улочка с потрескавшимся асфальтом выглядела заброшенной. Высокие стены соседних зданий надежно ограждали двухэтажную постройку от шума магистралей.

Бангкок прятал этот укромный уголок в своих бетонных зарослях, и только вибрация басов за пошарпанной дверью намекала: внутри кто-то есть.

— Ты шутишь? — Элайджа с недоверием посмотрел на друга. — Что это за дыра? Нас тут не принесут в жертву?

— Ну почти, — Хейз прыснул смехом. — Выходи давай!

Профессор сопротивлялся до последнего, мертвой хваткой вцепившись в сиденье. Но Хейз бесцеремонно перехватил его за локоть, дотащил до двери и затолкнул внутрь.

Элайджа замер на пороге. Он не ожидал увидеть нечто подобное в самом сердце азиатского мегаполиса. Застыв с открытым ртом, парень восторженно оглядывался по сторонам.

Стены с грубо обтесанными темными досками, высокие потолки с массивными балками и кованые люстры, висящие на толстых цепях, — все вокруг пропиталось эстетикой Дикого Запада. Пахло смолой и тальком.

В центре — тиковый паркет. Огромный и исцарапанный танцпол тускло отблескивал в свете люстр и занимал почти весь зал.

Элайджа с детства обожал вестерны. В то время как сверстники гоняли мяч, он запоем смотрел фильмы, где благородные герои в пыльных плащах входили в салуны и отстаивали честь в дуэлях. Сейчас он почувствовал себя персонажем одной из таких кинолент, но не был к этому готов.

Профессор развернулся к выходу и врезался в Хейза, перекрывшего проход. В физической силе он значительно уступал другу — и сдался без боя.

— Бесишь… — прошипел он.

На что получил мотивирующий толчок в спину и чуть не врезался в пару пенсионеров, грациозно вальсирующих под любой стиль музыки.

Рядом с ними, полностью погруженная в танец, импровизировала студентка в легком платье. Чуть дальше компания друзей пробовала новую связку шагов. Они громко смеялись, сбивались и начинали заново.

Ближе к бару, вне ритма, покачивался парень. Он закрыл глаза и медленно потягивал коктейль, растворяясь в звуке и не обращая ни на кого внимания.

— Я не… Зачем мы здесь? — Элайджа растерялся.

— Сначала выпей, — Хейз вложил в его руку тяжелый стакан, который перехватил у парнишки, разносящего напитки.

Коктейль оказался ледяным и слишком крепким. Профессор поперхнулся после первого глотка. Из глаз брызнули слезы, а горло жгло от ядреного послевкусия. Парень таращился на друга, но тот лишь хитро улыбался, спокойно попивая то же самое.

Элайджа увидел свободный столик и быстрым шагом направился к нему, чтобы избавиться от ненавистного напитка.

Маневрируя между танцующими, он почти дошел до цели, когда на его пути появилась миниатюрная тайка в ярком шелковом платье.

— Ой, какой высокий! — защебетала она, поглаживая его по ладони. — Иди к нам, сынок, не стой столбом!

Прежде чем Элайджа успел возразить, его окружили еще несколько тайских дам. Они осыпали его комплиментами, хватали под руки и тянули в центр зала.

Профессор, почувствовал себя потерявшимся ребенком — отвечал невпопад и испуганно оборачивался на Хейза. А тот издалека задорно махал ему рукой: мол, иди.

— Пим, глянь, какие у него глаза печальные.

— Ничего, Анн. Его сердцу просто нужно почувствовать ритм.

Элайджа неуверенно плелся за ними, на ходу допивая обжигающий коктейль. Он смущенно замер посреди круга, пытаясь объяснить, что оказался здесь случайно, но его никто не слушал.

В этот момент парнишка-официант в полуприсяде ловко проник сквозь женское оцепление. Громко объявив: «За счет заведения!», он раздал всем новые стаканы и быстро удалился.

Проходя мимо Хейза, паренек на секунду задержался, незаметно забрал из его пальцев гонорар за выполненную просьбу и исчез за барной стойкой.

Подстегнутый крепким алкоголем и искренней, почти материнской нежностью незнакомок, Элайджа вскоре окончательно расслабился, раскраснелся и заулыбался. От этого дамы завизжали во весь голос. Кантри-песня сменилась на ритмичное диско, и вся толпа дружно запрыгала в такт.

Хейз стоял у стены, скрестив руки на груди. Он с удовольствием наблюдал за преображением Элайджи — от скованной робости до абсолютного расслабления. На этот метаморфоз ушло три стакана виски, два коктейля и пять песен.

Взмокший, с растрепанными волосами и безумным блеском в глазах, профессор наконец вырвался из кольца своих почитательниц. Он подлетел к другу и, не давая тому опомниться, крепко схватил за воротник рубашки:

— Думал, будешь просто смотреть? — выпалил он, тяжело дыша. — Ты сам это затеял. Теперь отвечай!

Элайджа потянул его на паркет, и Хейз послушно последовал за ним.

Людей в зале становилось все больше. Когда помещение заполнилось битком, объявили флешмоб. Толпа завсегдатаев ринулась на танцпол, подхватывая по дороге каждого, кто попадался на пути.

Добрых два часа они слаженно выплясывали под мировые хиты и во весь голос орали задушевные песни. Люди менялись парами, кружились, смеялись, падали и поднимались. Музыка обволакивала, позволяя почувствовать тепло соседнего плеча.

Веселье затянулось до самого рассвета. Когда за окнами начало светлеть, а люстры потускнели в утренних лучах, бармен уже вовсю зажигал в центре зала, держа над головой открытые бутылки. Некоторые сидели прямо на полу, тихо напевая уже отзвучавшую мелодию. К утру здесь все знали друг друга по имени, обменивались контактами и обещали встретиться снова.

Элайджа сидел за столиком в расстегнутой, промокшей насквозь рубашке. Он оперся спиной о грудь Хейза, вторя его глубокому, сбивчивому дыханию.

Бросил взгляд на часы — 7:27 утра. Не поверил. Посмотрел еще раз:

— Да твою ж…

Профессор резко подорвался, с грохотом уронив стул. Наткнувшись на вопросительный взгляд друга, он лихорадочно указал на циферблат:

— Ты пьян? — спросил он Хейза.

— Всю свою сознательную жизнь…

— У меня лекция через час!

— Все, понял. Тогда я трезв. Поехали.

Элайджа на ходу застегивал пуговицы, кивая расходившимся посетителям. Кто-то хлопал его по плечу, кто-то улыбался и одобрительно показывал большой палец.

— Хейз, позвони мне! — выкрикнула высокая девушка, послав воздушный поцелуй.

Профессор проводил ее возмущенным взглядом и тихо передразнил:

— Хейз, позвони мне. Ага, сейчас…

Он подозрительно покосился на друга и протянул ладонь:

— Дай телефон.

— Зачем?

— Быстрее давай.

Хейз неторопливо достал мобильный из кармана, но, стоило Элайдже потянуться к нему, тут же одернул руку.

— И что будет, если не дам? — намеренно дразнил он.

— Дай телефон!

— Бери. Я ведь не против, — отозвался Хейз, отводя руку еще дальше.

— Это приказ!

— Ммм… Тогда я просто обязан подчиниться.

Элайджа распыхтелся так, что, казалось, у него подскочило давление. Он прыгал вокруг, пытаясь выхватить мобильный из рук, но это только раззадоривало Хейза.

Однако стоило нраву профессора поутихнуть, сменившись растерянностью и грустью, Хейз тут же отдал телефон.

Элайджа быстро пробежался по списку контактов и с гордо задранной головой вернул его обратно, сделав вид, будто не замечает снисходительного взгляда друга.

— Что искал?

— Ничего, — пробурчал он. — Поехали.

Время поджимало. Они успели слегка освежиться в туалете клуба и купить по дороге пару чистых рубашек. Холодная вода немного взбодрила, но не смогла скрыть следы усталости.

Волосы топорщились, несмотря на все попытки их уложить, а покрасневшие глаза говорили сами за себя. Хейз выглядел чуть свежее, но темные круги под глазами и запах вчерашнего виски с головой выдавали бурную ночь.

В аудиторию они ввалились вдвоем, нагруженные книгами и стопкой студенческих работ: запыхавшиеся, словно сбежали с места преступления. В помещении повисла напряженная тишина.

Студенты ошарашенно смотрели на растрепанного профессора и его спутника. Их взгляды скользили по помятым брюкам и новым рубашкам, еще сохранившим заломы ткани от магазинной упаковки.

По рядам пронеслось протяжное и абсолютно двусмысленное:

— О-о-о…

Поползли шепотки и хихикания. Студенты подталкивали друг друга локтями, вовсю сочиняя сплетни о том, где видели парней вместе и чем они занимались этой ночью.

Элайджа замер у кафедры. Щеки нещадно пылали. Он хотел что-то сказать, но голос предательски сел после ночных песен.

Хейз молча опустил стопку работ на край стола. Он холодно обвел взглядом первые ряды, и те мгновенно притихли.

— Ну, я пойду, — шепнул он.

Элайджа кивнул.

Профессор остался один перед морем выжидающих лиц. Медленно опустив ладони на трибуну, он оглядел зал. Те, кто еще минуту назад хихикал, лихорадочно закопошились в телефонах и сумках.

— Услышу звук и… — выдержал он паузу, дожидаясь заветной тишины, — …этот человек автоматически получает незачет. Без права пересдачи.

По рядам прокатилась волна недовольства. Он сдернул колпачок с маркера и повернулся к доске.

— Открываем конспекты и пишем большими буквами: «Личная жизнь преподавателя не является частью учебной программы».

Студенты покорно зашуршали бумагой. Дисциплина была восстановлена.

Элайджа долго писал на доске, пока на ней не осталось свободного места. Он не хотел оборачиваться и не был уверен в том, что объясняет. Его лицо горело от смущения, и он опасался, что это заметят.

К обеду накрыло похмелье. Видимо, Хейза тоже. Он начал присылать эмодзи, стреляющие себе в голову. К счастью, в университете отключили электричество и часть лекций перенесли.

Глава 20

Лайт подорвался, не успев толком проснуться. Кто-то неподвижно стоял у его кровати: молчал и глядел в упор.

Утреннее солнце ударило в лицо, глаза заслезились. Резкий спазм прострелил висок и отозвался пульсацией в глазнице. Он проморгался и увидел Юта.

По телу пробежал озноб, а в памяти всплыла жуткая картинка — «сломанное» тело в кабинете профессора. Это воспоминание вытеснило реальность, и Лайт не понимал, что делать. Кто сейчас смотрел на него глазами Юта?

Нонг шагнул ближе: его лицо и руки были в темных разводах, а на футболке пятна казались бурыми.

Кровь.

Ют сделал еще шаг.

— О, ты проснулся! — его голос звучал как обычно. — Нужна помощь. Пикап заглох.

Лайт дернулся.

— Нонг?

Младший заморгал.

— Ну да... А ты кого ждал? Архангела Гавриила? — довольно заулыбался он.

Висок Лайта все еще пульсировал, предупреждая об опасности, хотя разум уже понял — ее нет. Он видел Юта, слышал его голос, но тело отказывалось верить.

Лайт выдохнул и потер лицо ладонями — начало отпускать. Он подался ближе и сразу уловил резкий химический запах. Это была не кровь: младший просто перепачкался смазкой и машинным маслом.

Ют вытер руки о футболку.

— Не могу понять, что накрылось. Карбюратор, может, или свечи. Я в этом не особо разбираюсь, — он почесал затылок. — Может, ее отогнать куда? Без машины мы здесь застрянем.