Любимый племянник: Особняк страсти

— Ты красивая, — выдохнул он.

— Я уже немолода, — возразила она с тенью смущения.

— Ты красивая, — повторил он твёрдо.

Он потянулся к её лифу, но запутался в застёжке. Елена мягко улыбнулась, отстранила его руки и расстегнула её сама — одним движением, привычным, но от этого не менее волнующим. Кружево упало к её ногам, и Никита увидел её грудь — не юную, но удивительно красивую, полную, с крупными розовыми сосками, которые сейчас напряглись от прохладного воздуха и возбуждения.

Он прикоснулся к ней — сначала робко, потом смелее. Его ладони легли на её грудь, и Елена тихо застонала, прикрыв глаза. Её соски затвердели под его пальцами, и она выгнулась навстречу его ласкам, как цветок навстречу солнцу.

— Никита... — прошептала она. — Я так долго этого ждала...

Он наклонился и поцеловал её грудь — сначала одну, потом другую. Её кожа была бархатистой на ощупь и чуть солоноватой на вкус. Елена запустила пальцы в его волосы и прижала его голову к себе, не желая отпускать. Из её горла вырывались тихие, сдавленные стоны.

— Я хочу тебя, — прошептала она. — Прямо сейчас. Ложись.

Она потянула его к кровати. Они упали на шёлковые простыни, и Елена принялась расстёгивать его рубашку. Её пальцы дрожали, но двигались быстро, решительно. Рубашка полетела на пол, за ней — джинсы. Она окинула взглядом его обнажённое тело и замерла.

— Боже, — выдохнула она. — Ты прекрасен.

Никита не привык к комплиментам. Он знал, что не уродлив, но и не считал себя красавчиком — обычный парень: среднего роста, худощавый, но с рельефными мышцами, которые появились благодаря домашнему спортзалу Дарьи. Но сейчас, видя, как Елена смотрит на него — с восхищением, с голодом, с почти благоговейным трепетом, — он впервые в жизни почувствовал себя желанным. По-настоящему желанным.

Елена склонилась над ним, и её губы начали путешествовать по его телу. Шея, ключицы, грудь — она покрывала поцелуями каждый сантиметр его кожи, спускаясь всё ниже и ниже. Когда её горячий рот сомкнулся вокруг его восставшей плоти, Никита застонал и вцепился пальцами в простыню.

— О Боже... Лена...

Она не ответила — только продолжила своё дело, и её язык творил нечто невероятное. Никита чувствовал, как напряжение нарастает, как кровь стучит в висках, как всё его тело превращается в один натянутый нерв. Он был близок к разрядке, но Елена, словно почувствовав это, отстранилась.

— Не так быстро, — прошептала она. — Я хочу по-другому.

Она сняла трусики — последнюю деталь одежды, которая ещё оставалась на ней, — и легла на спину, раскинув руки. Теперь она была полностью обнажена, и Никита мог видеть её всю: мягкие изгибы бёдер, тёмный треугольник внизу живота, длинные стройные ноги. Она была прекрасна — не юной красотой, а зрелой, роскошной, зовущей.

— Иди ко мне, — сказала она и протянула руку.

Он склонился над ней и вошёл — медленно, осторожно, давая ей привыкнуть. Елена вскрикнула — не от боли, от наслаждения, — и обхватила его бёдра ногами, притягивая ближе, глубже.

— Да... вот так...

Они начали двигаться. Сначала медленно, изучая друг друга, привыкая к ритму. Но очень скоро темп нарастал — словно обоих прорвало после долгих недель сдерживаемого желания. Елена стонала, уже не сдерживаясь — громко, протяжно, и её голос разносился по пустой спальне. Никита чувствовал, как её ногти впиваются в его спину, как её тело выгибается навстречу каждому его толчку.

— Сильнее! — просила она. — Ещё! Не останавливайся!

И он не останавливался. Он брал её снова и снова, чувствуя, что никогда не сможет насытиться этой женщиной — её запахом, её вкусом, её стонами. Кровать скрипела в такт их движениям. Шёлковые простыни сбились в ком. С ночного столика упала и покатилась по полу расчёска, но никто не обратил на это внимания.

Оргазм настиг её первым. Елена выгнулась дугой и вскрикнула — громко, пронзительно, почти по-звериному. Её тело содрогнулось в конвульсиях, мышцы сжались вокруг него, и это стало последней каплей. Никита излился в неё с силой, которая заставила его самого вскрикнуть, и рухнул на её грудь, обессиленный, опустошённый и бесконечно счастливый.

Они долго лежали молча, приходя в себя. Елена гладила его по голове, перебирала пряди волос. Её дыхание постепенно выравнивалось.

— Спасибо, — прошептала она.

— За что?

— За то, что не ушёл. За то, что не осудил. — Она помолчала. — Я боялась, что ты сочтёшь меня развратной старухой.

— Ты не старуха. — Он приподнялся на локте и заглянул ей в глаза. — Ты самая красивая женщина, которую я знал.

— Льстец. — Она улыбнулась, но в её глазах блеснули слёзы. — Но мне приятно.

— Это правда.

Она притянула его к себе и поцеловала — нежно, почти матерински, но с той же страстью, что и раньше. И в этом поцелуе было обещание — обещание того, что это не последняя их ночь. Что всё только начинается.

— Никто не должен знать, — сказала она наконец. — По крайней мере, пока.

— Рита? — спросил он.

— Рита в первую очередь. Она... собственница. Если узнает, что я тебя соблазнила раньше неё, — будет скандал.

— А ты думаешь, она тоже...

— Я знаю, — перебила Елена с усмешкой. — Моя сестра смотрит на тебя так же, как я. И поверь: рано или поздно она тоже придёт к тебе. Это вопрос времени.

Никита не знал, что на это ответить. Мысль о том, что и вторая его тётя — властная, роскошная Маргарита — испытывает к нему нечто большее, чем родственную привязанность, одновременно пугала и возбуждала.

— А ты... не будешь ревновать? — спросил он.

— Я постараюсь, — честно ответила Елена. — Но я знаю Риту. Она всегда получает то, чего хочет. И если захочет тебя — она тебя получит. Мне остаётся только надеяться, что ты не забудешь меня, когда это случится.

— Я не забуду, — сказал он. — Обещаю.

Она улыбнулась — грустно, но светло. И снова прижалась к нему, уткнувшись лицом в его плечо. За окном начал накрапывать дождь. Гроза, которая весь день собиралась в небе, наконец разразилась — капли забарабанили по крыше, по листьям, по стеклу. Вспышка молнии на мгновение осветила комнату, и в этом белом свете Никита увидел лицо Елены — спокойное, умиротворённое, прекрасное.

Они заснули в объятиях друг друга под аккомпанемент грозы.

Утром Никита проснулся первым. За окном светило солнце, и от вчерашней грозы не осталось и следа — только мокрая трава в саду и капли на листьях роз. Елена ещё спала, свернувшись калачиком у него под боком. Её лицо во сне было безмятежным, как у ребёнка, и Никита почувствовал укол нежности.

Он осторожно, чтобы не разбудить её, выбрался из постели, оделся и вышел в коридор.

В коридоре он столкнулся с Маргаритой.

Она стояла у окна с чашкой кофе и смотрела прямо на него. Взгляд её тёмных глаз был острым, изучающим, и в нём читалось нечто такое, от чего у Никиты ёкнуло сердце.

— Доброе утро, Никита, — произнесла она негромко. — Рано ты встал.

— Доброе утро, тётя Рита, — ответил он, стараясь, чтобы голос звучал ровно.

Она сделала глоток кофе, не сводя с него глаз.

— Я заходила к Лене, — сказала она, и в её голосе проскользнули какие-то новые, незнакомые нотки. — Её не было в спальне. Постель не смята. Ты не знаешь, где она?

Никита почувствовал, как краска заливает лицо.

— Я... не знаю. Может, в саду?

— Возможно, — протянула Маргарита и усмехнулась — едва заметно, уголком губ. — Или, может быть, в твоей комнате?

Повисла пауза. Маргарита смотрела на него, он — на неё. В её взгляде не было ни гнева, ни осуждения, ни ревности. Скорее — любопытство. Азарт. И что-то ещё, более глубокое и тёмное.

— Ладно, иди, — сказала она наконец, отпуская его кивком. — Завтракать будем через час. И знай, — добавила она, когда Никита уже повернулся, чтобы уйти, — я всё понимаю. Мы с Леной — сёстры. И у нас похожие... вкусы.

Она развернулась и, покачивая бёдрами, пошла вниз по лестнице, оставив Никиту стоять в коридоре с колотящимся сердцем.

Вкусы. Похожие вкусы. Он ещё не знал, что именно она имеет в виду, но смутное предчувствие подсказывало: его жизнь в этом доме становится всё более запутанной. И самой опасной из всех женщин здесь была вовсе не мягкая, нежная Елена. А та, что только что спустилась по лестнице — с рыжими волосами, властным голосом и глазами хищницы.

Глава 3. Рыжая страсть

Маргарита Викторовна привыкла получать желаемое. Так было всегда — с самого детства, когда она, старшая из трёх сестёр, отбирала лучшие игрушки, лучшее место за столом, лучшее внимание родителей. Так было в юности, когда она, единственная из всех, поступила в престижный институт и с отличием его окончила. Так было в зрелости, когда она строила бизнес — сеть салонов красоты, раскинувшуюся на полгорода. Клиенты, партнёры, конкуренты — все рано или поздно склонялись перед её волей. Маргарита не просила. Она ставила перед фактом.

С мужчинами было сложнее. Их она не понимала и не стремилась понять. Замуж вышла рано, за надёжного, скучного инженера, который боготворил её ровно до тех пор, пока не понял, что богиня не спускается с пьедестала. Развелась легко, без сожалений, оставив себе дочерей и фамилию. Потом были любовники — молодые, горячие, но быстро наскучивавшие. Она меняла их, как перчатки, и ни об одном не жалела.

Но сейчас, глядя на племянника, который сидел напротив неё за столом и ковырял вилкой омлет, Маргарита чувствовала нечто совершенно новое. Не похоть — похоть была ей знакома и привычна. Не жалость — жалость она считала чувством для слабых. Это было… собственничество. Глубокое, почти животное желание обладать. Чтобы этот мальчик — нет, уже мужчина, — принадлежал ей. Только ей.

Она заметила его ещё в больнице — бледного, перебинтованного, но уже тогда в нём угадывалась порода. Та же, что была у Ирины, её младшей сестры, которую она любила больше жизни. Те же тёмные волосы, тот же разрез серых глаз, та же мягкая линия губ. Но если сестра была для Маргариты существом, которое нужно оберегать, то её сын вызывал иные, куда более сложные чувства.

Теперь, когда Маргарита знала о том, что Елена опередила её, — она поняла это сразу, едва взглянув на смущённое лицо племянника утром в коридоре, — внутри неё вскипел гнев. Не на сестру. На себя. За то, что медлила. За то, что дала другой женщине, пусть и родной сестре, первой вкусить запретный плод. Такого она допускать не привыкла.

Завтрак прошёл в напряжённой тишине. Елена, разрумянившаяся и помолодевшая лет на десять, старательно отводила глаза, но Маргарита видела, как сестра то и дело бросает на Никиту короткие, полные обожания взгляды. Дарья, как всегда, болтала о тренировках, не замечая подводных течений. Анна, тихая и наблюдательная, хмурилась, словно что-то подозревая. Полина витала в облаках, рисуя пальцем на скатерти невидимые узоры.

Никита почти не поднимал глаз от тарелки. Его щёки горели, а движения были скованными. Маргарита смотрела на него и думала: «Мальчик боится. Правильно боится. Но это ненадолго».

Она выждала до полудня.

Елена уехала по делам — что-то связанное с оформлением наследства, — и в доме воцарилась та особенная тишина, которая бывает только в больших особняках, когда все домочадцы разбредаются по своим углам. Дарья умчалась на тренировку, Полина закрылась в студии, Анна ушла в библиотеку готовиться к экзамену. Никита остался один.

Она нашла его в бильярдной. Он стоял у стола, лениво катая шары, и явно думал о чём-то своём. На нём были светлые джинсы и простая белая футболка, которая обтягивала плечи и грудь. Маргарита на мгновение задержалась в дверях, разглядывая его — высокого, стройного, с рельефными мышцами, проступившими за месяц регулярных занятий с Дарьей. Он был красив. Не смазливой красотой, а той, мужской, от которой у женщин перехватывает дыхание.

— Скучаешь? — спросила она, заходя.

Никита вздрогнул и обернулся.

— Тётя Рита. Я думал, вы на работе.

— У меня сегодня выходной. — Она прошла к бару, плеснула себе коньяка и села в кожаное кресло, закинув ногу на ногу. Сегодня на ней был тёмно-бордовый костюм — юбка-карандаш чуть выше колена и приталенный жакет, под которым угадывалось чёрное кружево блузки. Рыжие волосы были собраны в высокую причёску, открывавшую длинную шею с ниткой гранатов. Она знала, что выглядит роскошно. — Сыграем?

— Во что? — он кивнул на бильярдный стол.

— Не в бильярд. В разговор. — Она отпила глоток и пристально посмотрела на него. — Сядь, Никита.

Он сел напротив, явно нервничая.

— Ты, наверное, думаешь, что я злюсь, — начала она. — Из-за Лены.

Никита побледнел.

— Я...

— Молчи. — Она подняла руку. — Я не злюсь. Моя сестра — взрослая женщина, и она вольна делать что хочет. Ты — взрослый мужчина. То, что случилось между вами, — ваше дело. — Она сделала паузу и подалась вперёд, приблизив лицо к его лицу. — Но я хочу, чтобы ты знал: я не привыкла быть второй. Ни в чём.

— Я не понимаю...

— Всё ты понимаешь. — Её губы изогнулись в усмешке. — Ты умный мальчик. Ты давно заметил, как я на тебя смотрю. Как я одеваюсь для тебя. Как я нахожу поводы оказаться рядом. — Она откинулась на спинку кресла. — Лена — нежная, мягкая, она дарит ласку. Я — другая. Я беру. И я хочу тебя. Не как племянника. Как мужчину.

— Тётя Рита...

— Называй меня Ритой. — Она встала и подошла к нему. Остановилась совсем близко — так, что он чувствовал запах её духов, терпкий и пряный. — Я не боюсь слов. Я не боюсь желаний. И я не боюсь осуждения — ни твоего, ни чьего бы то ни было. Я знаю, чего хочу. И хочу я тебя. Сейчас. Здесь.

Никита сглотнул. Сердце колотилось в груди. Он смотрел на эту роскошную, властную женщину и понимал, что не может ей отказать. Не потому, что боялся. А потому, что и сам хотел её. Хотел с той самой минуты, как увидел в больнице, — прямую, гордую, несломленную горем.

— Что вы... что ты хочешь, чтобы я сделал? — спросил он.

— Для начала — перестань дрожать. — Она протянула руку и провела пальцами по его щеке. Её кожа была прохладной от коньячного бокала. — Я не кусаюсь. По крайней мере, не сразу.

Она наклонилась и поцеловала его. В отличие от Елены, чей поцелуй был робким и трепетным, Маргарита целовала уверенно, напористо, словно ставила печать на том, что отныне принадлежит ей. Её губы были жёсткими, требовательными, а язык — настойчивым. Никита ответил ей, и ответил так же страстно, чувствуя, как по телу разливается жар.

— Вот так, — прошептала она, отрываясь от него. — Уже лучше. А теперь встань.

Он подчинился.

Маргарита отошла на шаг и, глядя ему прямо в глаза, начала расстёгивать жакет. Медленно, пуговица за пуговицей, она обнажала плечи, затем — грудь в чёрном кружевном бюстгальтере. Жакет упал на пол. За ним последовала блузка. Она осталась в юбке-карандаш и белье, и от этого была ещё более соблазнительной, чем если бы разделась полностью. Её тело — зрелое, пышное, с роскошными бёдрами и высокой грудью — говорило о том, что она следит за собой, но не отрицает свой возраст.

— Нравится? — спросила она.

— Очень, — хрипло ответил он.

— Тогда сними это. — Она дёрнула подол его футболки. — Я хочу видеть тебя.

Никита стянул футболку через голову. Маргарита окинула его оценивающим взглядом — плечи, грудь, живот, — и удовлетворённо кивнула.

— Ты в хорошей форме. Дарья постаралась. Но мышцы — это не всё. Я хочу посмотреть, на что ты способен.

Она взяла его за руку и повела за собой. Не в спальню — в кабинет, смежный с бильярдной. Там стоял массивный дубовый стол, заваленный бумагами, кожаное кресло и широкий диван у стены. Маргарита закрыла дверь на ключ и повернулась к Никите.

— Ты когда-нибудь видел, как женщина раздевается для тебя? — спросила она.

— Нет... — честно ответил он.

— Тогда смотри. И запоминай.

Она расстегнула юбку, и та скользнула по её бёдрам на пол. Чулки, которые она носила даже в жару, остались на ней — чёрные, ажурные, придававшие её ногам особую сексуальность. Затем она сняла бюстгальтер, и Никита снова увидел её грудь — большую, полную, с крупными тёмными сосками, которые сейчас напряглись от возбуждения. Последними она сняла трусики, оставшись только в чулках и гранатовом ожерелье.

— Теперь ты, — сказала она. — Остальное.

Он снял джинсы и бельё, чувствуя, как краска заливает лицо. Маргарита смотрела на него без тени смущения — изучала его тело, и особенно ту его часть, которая сейчас красноречиво свидетельствовала о его желании.

— Хорошо, — произнесла она тоном оценщика, осматривающего товар. — Очень хорошо. Ты меня радуешь.

Она подошла к нему вплотную и прижалась всем телом. Её грудь упруго коснулась его груди, живот — его живота. Она обвила руками его шею и поцеловала — глубоко, властно, утверждая своё право на него.

— Я хочу, чтобы ты знал, — прошептала она, прерывая поцелуй, — я не такая, как Лена. Она будет нежной. Я — страстной. Она будет просить. Я — требовать. Она будет отдаваться. Я — брать. Ты готов к этому?

— Да, — выдохнул он.

— Тогда на стол.

Она отступила и указала на массивный дубовый стол. Никита сел на край, и Маргарита опустилась перед ним на колени. Её губы скользнули по его животу, по бёдрам, а затем она взяла его плоть в рот.

Никита застонал, запрокинув голову. Елена тоже делала это — но совсем иначе, робко, осторожно. Маргарита же была опытной, умелой, и каждое движение её языка было отточено годами практики. Она знала, где надавить, где ускориться, а где замедлиться. Она играла на нём, как на музыкальном инструменте, извлекая стоны и всхлипы, и явно наслаждалась своей властью над ним.

— Нравится? — спросила она, отрываясь на секунду.

— Да... да...

— Хорошо. Но это только начало.

Она поднялась, толкнула его на спину — прямо на разбросанные бумаги, — и сама забралась на стол, оседлав его бёдра. Её чулки скользили по его коже, а гранаты на шее качались в такт дыханию.

— Я хочу, чтобы ты был во мне, — сказала она. — Сейчас.

Она опустилась на него — медленно, контролируя каждое движение. Её тело приняло его с готовностью, и Никита почувствовал, как жар и влага обволакивают его. Маргарита замерла на мгновение, прикрыв глаза, и из её горла вырвался низкий, гортанный стон.

— Да... вот так...

Она начала двигаться. Сначала медленно, задавая ритм, потом всё быстрее и быстрее. Её бёдра работали с силой и точностью, и Никита держался за её талию, чувствуя, как перекатываются мышцы под её кожей. Маргарита стонала в голос — не сдерживаясь, не стесняясь. Её рыжие волосы выбились из причёски и рассыпались по плечам. Грудь тяжело вздымалась и опускалась, и гранатовые бусы бились о её ключицы.

— Сильнее! — требовала она. — Я хочу чувствовать тебя всего!

Он схватил её за бёдра и стал двигаться быстрее, вбиваясь в неё всё глубже. Стол скрипел под ними, бумаги с шуршанием падали на пол. Где-то в соседней комнате тикали часы, но здесь, в кабинете, время остановилось, превратившись в один бесконечный момент страсти.

— Да! Да! — Маргарита выгнулась, и её тело содрогнулось в оргазме. Она вскрикнула — громко, торжествующе, и её мышцы сжались вокруг него, вытягивая из него ответную разрядку. Никита излился в неё с силой, заставившей его самого вскрикнуть, и они вместе рухнули на стол, тяжело дыша и приходя в себя.

Маргарита лежала на нём, её волосы щекотали ему лицо. Она медленно приходила в себя, и её дыхание постепенно выравнивалось.

— Вот так, — произнесла она наконец. — Теперь ты мой.

— А Лена? — спросил он, сам не зная зачем.

— Лена — моя сестра. Мы поделимся. — Она приподнялась на локте и заглянула ему в глаза. В её взгляде было что-то хищное, но и что-то тёплое, почти нежное. — Ты теперь — часть этой семьи. Не гость, не племянник. Мужчина этого дома. И я позабочусь о том, чтобы тебе здесь было хорошо.

Она поцеловала его в лоб — властно, но с проблеском той самой нежности, которую так тщательно скрывала. Потом слезла со стола и начала одеваться — быстро, деловито, как будто только что не занималась страстной любовью на рабочем месте.

— И знай, — добавила она, застёгивая блузку, — это только начало. У меня много друзей. У Лены тоже. И все они — красивые женщины, которые давно не видели настоящего мужчину. Держись, Никита. Тебе предстоит много работы.

Она подмигнула ему, взяла со стола нетронутый бокал с коньяком, сделала глоток и вышла, оставив его одного среди разбросанных бумаг и смятых документов.

Никита лежал на столе и смотрел в потолок. Его жизнь только что изменилась — снова. Он стал любовником двух женщин, которые были друг другу сёстрами. И если верить Маргарите, это было далеко не всё, что его ожидало.

Он ещё не знал, что бумаги, на которых он сейчас лежал, хранили тайну. Ту самую, которая через несколько месяцев перевернёт его жизнь снова — и на этот раз гораздо страшнее.

Но это будет потом. А пока он просто лежал и смотрел в потолок, чувствуя, как запах её духов всё ещё витает в воздухе — терпкий, пряный, властный.

Запах женщины, которая всегда получает то, чего хочет.

Глава 4. Вдвоём с тётями

После того дня в кабинете Маргариты прошла неделя. Неделя, наполненная украденными поцелуями в коридорах, многозначительными взглядами за ужином и тайными визитами по ночам. Елена приходила к нему через день — тихо, как мышка, скользила в его комнату, когда весь дом засыпал, и оставалась до рассвета. Маргарита предпочитала другое время: она вызывала его к себе днём, когда дом пустел, и брала своё — властно, жадно, не признавая никаких расписаний. Никита чувствовал себя маятником между двумя женщинами, двумя temperaments, двумя видами желания. И каждая встреча лишь разжигала аппетит, не утоляя его до конца.

Сёстры, разумеется, знали друг о друге. Они были слишком близки, чтобы скрывать что-то долго. Но вместо ожидаемой ревности между ними установилось странное, почти заговорщическое взаимопонимание. Они не обсуждали это открыто — просто обменивались взглядами за завтраком, и в этих взглядах читалось: «Я знаю. И я не против».

Вечером пятницы всё изменилось.

Дочери разъехались: Дарья уехала на семинар по кроссфиту в другой город, Анна — на медицинскую конференцию, Полина — на пленэр с друзьями-художниками. Особняк опустел. Только они трое: Никита, Елена и Маргарита. И тишина, которая была громче любых слов.

Ужин прошёл в напряжённой атмосфере. Елена приготовила своё фирменное жаркое, но Никита почти не чувствовал вкуса. Он ощущал, как две пары глаз — голубые и тёмно-карие — следят за каждым его движением, каждым глотком вина. Маргарита сидела во главе стола, прямая и царственная, и в свете свечей её рыжие волосы казались огненными. Елена — напротив неё, нежная и светлая, нервно теребила салфетку.

— Девочки уехали, — произнесла наконец Маргарита, нарушая тишину. — Мы одни.

Елена подняла на неё глаза и медленно кивнула.

— Мы с сестрой говорили, — продолжила Маргарита, переводя взгляд на Никиту. — О тебе.

— Обо мне? — его голос прозвучал глухо.

— О тебе. — Маргарита отпила вина. — О том, что мы обе... неравнодушны к тебе. И о том, что это неравнодушие не должно становиться причиной для ревности или обид. Мы — семья. Вся наша семья сейчас — это мы трое. И если мы обрели друг в друге нечто большее, чем родство, это не повод для стыда.

— Мы не хотим, чтобы ты выбирал, — добавила Елена тихо. — Мы не хотим ставить тебя перед выбором. Ты нужен нам обеим. По-разному, но нужен.

Никита переводил взгляд с одной на другую. Сердце его колотилось так сильно, что, казалось, его слышно через весь стол.

— Я... — начал он и осёкся. — Я не знаю, что сказать.

— А ничего не говори. — Маргарита встала и протянула ему руку. — Иди с нами.

Он повиновался.

Они поднялись на второй этаж, но на этот раз — не в спальню Елены и не в комнату Никиты. Маргарита вела их в хозяйское крыло, в ту часть особняка, куда Никита ещё никогда не заходил. Это была её территория: огромная спальня с панорамным окном, выходящим в сад, с камином, в котором уже потрескивали дрова, и с широченной кроватью под балдахином из тёмно-бордового бархата. Комната была пропитана её запахом — терпких духов, дорогого дерева и чего-то ещё, едва уловимого, что Никита не мог назвать, но что заставляло кровь быстрее бежать по венам.

Елена вошла следом и тихо прикрыла за собой дверь.

— Сегодня мы обе хотим тебя, — сказала Маргарита, поворачиваясь к нему. — И мы обе хотим друг друга. Ты готов к этому?

Никита сглотнул.

— Я никогда... с двумя...

— Знаю. — В её улыбке читалось торжество. — Значит, это будет твой первый раз. А я люблю быть первой.

Она подошла к нему и поцеловала — глубоко, властно, как тогда в кабинете. Её язык проник в его рот, а руки уже расстёгивали его рубашку. Сзади подошла Елена — он почувствовал её мягкие губы на своей шее, её нежные пальцы, скользнувшие по его спине под ткань. Две женщины, два аромата — терпкий и лавандовый, — смешались вокруг него, и Никита закрыл глаза, отдаваясь ощущениям.