Любимый племянник: Особняк страсти

Aleks Kraas

Любимый племянник: Особняк страсти

Глава 1. Пепел

Никите всегда казалось, что самые страшные вещи происходят беззвучно. В кино катастрофы сопровождаются грохотом, криками, душераздирающим саундтреком. В жизни всё иначе. Настоящий ужас пришёл к нему мягко, почти ласково, подкравшись на цыпочках, пока он спал.

Та ночь началась как самая обычная. Мать допоздна смотрела какой-то старый фильм в гостиной, а он, уставший после пар, заснул у себя в комнате на втором этаже, даже не раздевшись. Ему снилось море — бескрайнее, бирюзовое. Волны накатывали на белый песок, и где-то вдалеке звучал женский смех. Он не знал, кому принадлежит этот смех, но тот был тёплым и почему-то до боли родным.

Проснулся он не от шума — от запаха.

Сладковато-едкий, пропитанный гарью и чем-то химическим, он просачивался сквозь щель под дверью, заползал в ноздри, оседал на языке. Никита открыл глаза и не сразу понял, где находится. В комнате было темно, только под дверью мерцало что-то оранжевое, нехорошее, живое. Словно отблески костра, который кто-то развёл прямо в коридоре.

— Мам? — позвал он хрипло, ещё не успев испугаться.

Ответа не было. Только треск, только нарастающий гул, похожий на дыхание огромного зверя. Он вскочил с кровати, пошатнулся — голова закружилась от дыма, — и рванул к двери. Ручка обожгла ладонь. Металл раскалился так, что кожа зашипела.

— Мама! — закричал он уже в полный голос.

Дверь не поддавалась. Что-то с той стороны заблокировало её — может быть, рухнувшая балка, может быть, мебель. Он принялся колотить в неё плечом, но дерево только зловеще затрещало, не сдвигаясь ни на сантиметр. Дым становился гуще, он проникал повсюду, заставляя кашлять и задыхаться. Лёгкие горели.

Окно. Единственный путь.

Никита метнулся к подоконнику, сдёрнул шторы, рванул раму. Она не поддалась — пластик покоробился от жара. Он ударил локтем, ещё раз, ещё, не чувствуя боли, и наконец стекло треснуло, осыпавшись фонтаном осколков. Ночной воздух хлынул в комнату, но вместе с ним пламя за его спиной, получив доступ к кислороду, взревело с новой силой.

Он не помнил, как выпрыгнул. Не помнил, как, цепляясь за водосточную трубу, содрал кожу на ладонях до мяса. Не помнил, как бежал по газону, проваливаясь в мягкую землю, а за его спиной старый деревянный дом, в котором он вырос, превращался в гигантский погребальный костёр. Языки пламени лизали ночное небо, и в их адском оранжевом свете Никита видел, как рушится крыша, как лопаются стёкла, как чёрный дым поднимается столбом, заслоняя звёзды.

— Мама… — прошептал он, падая на колени в мокрую траву.

Последнее, что отпечаталось в его сознании перед тем, как тьма сомкнулась, — это вой пожарных сирен, далёкий и бессильный, как крик о помощи, на который никто не пришёл.

Сознание возвращалось рывками, как загружается сломавшийся компьютер. Сначала — белый, стерильный, безжалостный свет, проникающий сквозь веки. Затем — монотонный писк медицинских приборов. И, наконец, — голоса. Мужской, спокойный, что-то объясняющий про «отравление угарным газом» и «ожоги первой степени». И женский — мягкий, с металлическими нотками, который показался знакомым, но Никита никак не мог вспомнить, кому он принадлежит.

Он открыл глаза.

Белый потолок. Капельница. За окном, забранным жалюзи, — серое небо и косые струи дождя. Он лежал на больничной койке, укрытый тонким одеялом, и каждая клеточка тела болела так, будто его долго били. Ладони были забинтованы, на левом предплечье темнел широкий пластырь.

— Очнулся, родной.

Никита с трудом повернул голову. У изголовья сидела женщина. Светлые волосы, убранные в короткую стрижку, заплаканные голубые глаза, тонкие пальцы, сжимающие скомканный платок. Елена Викторовна, сестра его матери, его тётя. Он помнил её с детства: мягкая, тёплая, вечно пахнущая лавандой и ванилью. Она всегда привозила ему подарки на Новый год и плакала, когда он болел.

— Тётя Лена… — прошелестел он пересохшими губами.

— Я здесь, Никитушка. Здесь. — Она наклонилась и поцеловала его в лоб. От неё пахло теми же духами, что и всегда, и этот знакомый запах почему-то вызвал у него слёзы.

— Мама… — начал он и осёкся.

Потому что увидел, как лицо Елены исказилось. Как из её глаз снова хлынули слёзы. Как она закусила губу, пытаясь сдержаться, и не смогла.

— Нет больше нашей Ирочки, — произнёс низкий, грудной голос откуда-то сбоку.

Никита повернулся. У окна стояла вторая сестра — Маргарита Викторовна. Высокая, статная, с копной рыжих волос, собранных в сложную причёску. Она была одета в тёмно-зелёный брючный костюм, который сидел на ней как влитой, подчёркивая всё ещё безупречную для её пятидесяти пяти лет фигуру — широкие бёдра, тонкую талию, высокую грудь. На её лице не было слёз, но глаза — тёмно-карие, почти чёрные, — смотрели с такой скорбью, что Никите стало страшно.

— Пожар… — она произнесла это слово глухо, как приговор. — Ты единственный, кто выбрался. Соседи вызвали пожарных. Твою мать… Иру… не смогли спасти. Она была в гостиной, на первом этаже. Там всё выгорело дотла за минуты.

Никита закрыл глаза. Перед его внутренним взором снова встал тот оранжевый отблеск под дверью. Треск пламени. Запах гари. И собственный голос, кричащий «Мама!» в пустоту.

— Я не смог… — прошептал он. — Дверь заклинило… я не смог до неё добраться…

— Не смей, — резко сказала Маргарита, и в её голосе звякнула сталь. — Не смей винить себя. Ты не мог ничего сделать. Пожарные сказали, что в коридоре обрушилась лестница. Ты вообще чудом остался жив.

Елена снова всхлипнула и сжала его руку. Её ладонь была тёплой и мягкой, и Никита, сам не заметив как, вцепился в неё, словно в спасательный круг. Они сидели так долго — тётя Лена плакала, тётя Рита стояла у окна, прямая, как струна, и только желваки ходили на её скулах, а за окном шёл дождь, серый и бесконечный, как сама скорбь.

Потом Маргарита подошла ближе и положила ладонь ему на плечо. Её рука была тяжёлой и уверенной.

— Ты будешь жить с нами, — произнесла она тоном, не допускающим возражений. — Дом у нас большой, места хватит. Ни о чём не думай. Мы позаботимся обо всём. Ты — наша семья. Единственная, что у нас осталась.

— Единственная… — эхом повторила Елена, и в этом слове было столько нежности и горя одновременно, что у Никиты сжалось сердце.

Две недели спустя он переступил порог их загородного особняка.

Машина — чёрный внедорожник Маргариты — свернула с трассы на частную дорогу, обсаженную соснами. За очередным поворотом открылся дом. Никита ожидал увидеть что-то роскошное, но реальность превзошла все ожидания. Трёхэтажный особняк из белого камня возвышался среди вековых деревьев, словно маленький замок. Широкая терраса с колоннами опоясывала первый этаж. Над ней, на втором этаже, тянулся балкон с коваными перилами. Третий этаж венчала мансарда с панорамными окнами. Вокруг дома раскинулся ухоженный парк: газоны, подстриженные кусты, клумбы с розами, ещё не увядшими в эту тёплую осень.

— Здесь мы живём, — сказала Маргарита, заметив его ошарашенный взгляд. — Лена занимается домом, я — своими салонами. Территория большая, есть бассейн с подогревом в отдельном павильоне, сауна, бильярдная. Тебе здесь будет комфортно.

— Я не привык к такому, — честно признался Никита.

— Привыкнешь. — Она усмехнулась уголком рта. — Это твой дом. Теперь — твой.

Входная дверь открылась. Из дома на террасу высыпали три девушки, и Никита невольно залюбовался ими. Все разные, все по-своему красивые. Первая — брюнетка с длинными волосами, заплетёнными в косу, в простом светлом платье. Она улыбалась застенчиво и чуть сжимала пальцы, словно не зная, куда их деть. Вторая — спортивная шатенка с короткой стрижкой, в обтягивающих лосинах и топе, открывавшем рельефный живот. Третья — золотоволосая, с мягкими вьющимися локонами и чуть рассеянным взглядом; её руки были испачканы синей краской.

— Это наши дочери, — произнесла Елена с тёплой улыбкой и указала на брюнетку: — Анна. Моя старшая. Ей двадцать шесть, учится на медицинском. Умница.

Анна подошла и осторожно, почти робко, обняла Никиту. От неё пахло чем-то цветочным — может, ромашкой? — и её волосы, коснувшиеся его щеки, были мягкими, как шёлк.

— Добро пожаловать, Никит, — сказала она тихо. — Я рада, что ты теперь с нами.

Он пробормотал что-то вежливое, чувствуя, как краска заливает щёки. Анна была красива той тихой, спокойной красотой, которая не бросается в глаза, но проникает в душу. У неё были тонкие черты лица, большие карие глаза и плавные, мягкие движения. В ней угадывалась порода её матери — та же женственность, та же внутренняя теплота.

— А это Дарья, — Маргарита кивнула на спортивную шатенку. — Моя старшая. Двадцать восемь лет. Фитнес-тренер. Если захочешь накачать мышцы — она тебе поможет.

— Привет, мелкий! — Дарья шагнула вперёд и хлопнула его по плечу с такой силой, что Никита едва устоял на ногах. — Ничего, очухаешься! У нас тут не скучно.

Она рассматривала его с откровенным любопытством, без тени смущения. Глаза у неё были зелёные, дерзкие, а фигура — подтянутая, атлетическая: широкие плечи, узкая талия, длинные ноги с рельефными икрами. Обтягивающая одежда не оставляла простора для воображения, и Никита невольно отвёл взгляд.

— Полина, — представила последнюю девушку Маргарита, и в её голосе прозвучала особая гордость. — Моя младшая. Двадцать пять лет. Художница. Ты увидишь её картины по всему дому.

Полина подошла ближе и остановилась в шаге от него. У неё были удивительные волосы — светлые, но с рыжеватым отливом, как у матери, только мягче, пушистее. Лицо — тонкое, одухотворённое, с чуть вздёрнутым носиком и большими серыми глазами, которые смотрели на мир так, словно видели его сквозь призму искусства. Пальцы, перемазанные синей краской, теребили край свободной туники.

— Привет, — сказала она просто. — Извини за руки. Я работала.

— Ничего страшного, — улыбнулся он.

— Я рисовала закат. Он сегодня был странный — красный, как будто небо горело.

Повисла неловкая пауза. Полина, видимо, сообразила, что сказала что-то не то, и густо покраснела, отступив за спину сестры.

— Ладно, хватит на пороге стоять! — скомандовала Маргарита. — Заходим. Никита, твоя комната на втором этаже. Лена покажет. Потом — ужин.

Особняк внутри был ещё больше, чем снаружи. Просторный холл с мраморным полом и хрустальной люстрой. Гостиная с камином и мягкими кожаными диванами. Столовая с длинным дубовым столом. Лестница, изгибавшаяся плавной дугой, вела на второй этаж. Никита шёл за Еленой и крутил головой, как ребёнок, впервые попавший в музей.

— Вот здесь твоя комната, — Елена открыла дверь в конце коридора. — Надеюсь, тебе понравится.

Комната оказалась больше, чем вся его прежняя квартира. Огромное окно выходило в сад, на кровати лежало новое бельё, в углу стоял письменный стол с компьютером — Маргарита, как всегда, всё предусмотрела. Отдельная ванная. Шкаф для одежды. Книжные полки, уже заполненные томами классики и современной прозы.

— Тётя Лена… — начал он.

— Называй меня просто Леной, — перебила она мягко. — Или тётей, если хочешь. Но без отчества. Мы тут по-простому.

— Спасибо. За всё.

Она подошла и обняла его. Прижалась всем телом, и Никита снова почувствовал этот запах — лаванда и ваниль, успокаивающий, родной, почти материнский. Только теперь, в этом объятии, было что-то ещё. Её руки лежали на его спине чуть дольше, чем требовалось. Её грудь, мягкая и полная, прижималась к его груди сквозь тонкую ткань платья. Она словно искала у него утешения — и одновременно давала его.

— Ты так похож на неё, — прошептала она, и её голос дрогнул. — На Иру. Те же глаза. Тот же разрез.

Никита промолчал. Он просто стоял и чувствовал тепло её тела, и это было единственное, что держало его сейчас на плаву. Тепло живого человека. Тепло семьи.

Наконец Елена отстранилась, вытерла глаза и улыбнулась — уже спокойнее.

— Отдыхай. Ужин в семь. У нас сегодня будет гостья — Вероника, подруга Риты. Она держит спа-салон. Очень милая женщина.

Она вышла, прикрыв за собой дверь, и Никита остался один. Он сел на кровать и уставился в окно. Солнце уже садилось, и небо действительно было красноватым — Полина не преувеличила. Он вспомнил её слова о горящем небе и поёжился.

За ужином собрались все. Елена и Маргарита сидели во главе стола. Анна, Дарья и Полина — по бокам. Никита — напротив, как гость, которого ещё не до конца приняли в семью. И ещё одна женщина, которую он раньше не видел.

Веронике было за пятьдесят, но выглядела она заметно моложе. Ухоженная брюнетка с короткой элегантной стрижкой, в светло-сером костюме и с ниткой жемчуга на шее. Держалась она просто, без чопорности, и улыбалась открыто и тепло. Когда её представили, она встала из-за стола и сама подошла к Никите.

— Мне так жаль, что вам пришлось пройти через такое, — сказала она, заглядывая ему в глаза. — Но мы все здесь — одна большая семья. Если что-то понадобится — обращайтесь ко мне напрямую. Я мастер массажа. Вам сейчас не помешает расслабиться.

— Спасибо, — ответил он, чувствуя, как её рука на мгновение задерживается в его руке.

Ужин прошёл почти спокойно. Говорили о пустяках — о погоде, о предстоящих делах, о картинах Полины, которые какой-то журнал согласился опубликовать. Но Никита чувствовал, что за этим спокойствием скрывается что-то иное. Взгляды, которые бросали на него женщины, были… разными. Изучающими. Оценивающими. Елена смотрела с нежностью, Маргарита — с собственнической гордостью, будто он был её новым приобретением. Анна — со скрытым смущением, отводя глаза каждый раз, когда они встречались взглядами. Дарья — с весёлым азартом. Полина — с любопытством художницы, изучающей новую модель. Вероника — с профессиональным интересом массажиста.

Он был единственным мужчиной за столом. И это создавало странное напряжение, которое он не мог пока выразить словами.

Когда ужин закончился и все разошлись по комнатам, Никита поднялся к себе и лёг на кровать не раздеваясь. Сон не шёл. За окном стрекотали цикады. Где-то внизу, в коридоре, послышались шаги — женские, лёгкие. Прошли мимо. Затихли.

Он закрыл глаза и попытался представить себе будущее. Что его ждёт в этом доме? Как ему жить дальше без мамы, без старой квартиры, без привычного мира? Ответов не было. Было только странное, неясное предчувствие: его жизнь изменилась. И этот особняк, полный женщин, станет для него чем-то большим, чем просто приютом.

Где-то на втором этаже скрипнула дверь. Кажется, кто-то вышел в коридор. И, кажется, этот кто-то остановился у его комнаты. Никита затаил дыхание. Прошло несколько долгих секунд. Шаги удалились.

Когда он наконец провалился в сон, ему снова приснилось море. Только теперь на его берегу стояла женщина. Она была очень красива и смотрела на огонь, горевший прямо на песке. А потом она обернулась, и Никита с удивлением узнал в ней Маргариту. Она улыбнулась ему — властно, собственнически — и сказала:

— Добро пожаловать домой, Никита.

Он проснулся среди ночи в холодном поту.

За окном светила луна, и где-то внизу, в саду, раздавался тихий смех. Женский. Мягкий, переливчатый, полный обещания. Этот смех звучал как приглашение в новую жизнь — пугающую, незнакомую, но почему-то манящую.

Глава 2. Искушение Елены

Прошёл месяц с тех пор, как Никита поселился в особняке. Месяц, наполненный тихой скорбью, осторожными разговорами и постепенным, почти незаметным привыканием к новому дому. Он научился ориентироваться в бесконечных коридорах, перестал путать двери ванных комнат и уже не вздрагивал, когда из-за угла внезапно появлялась одна из женщин. Особняк жил своей жизнью — размеренной, уютной, женской, — и эта жизнь мало-помалу обволакивала его, как тёплая вода в бассейне.

Но что-то менялось. Едва уловимо, как смена запаха перед грозой.

Никита начал замечать это не сразу. Сперва он списывал всё на собственную мнительность, на обострённое восприятие после пережитого. Мало ли, как ведут себя женщины, когда рядом нет других мужчин? Возможно, они всегда так одевались, всегда так двигались, всегда так смотрели. Просто раньше он не обращал внимания.

Но чем дальше, тем труднее становилось игнорировать очевидное.

Первой, кто привлёк его внимание — не могла не привлечь, — была Елена. Она стала одеваться иначе. Раньше, в первые дни его пребывания в доме, она носила строгие домашние платья — закрытые, тёмных тонов, подобающие скорбящей сестре. Теперь же в её гардеробе словно сама собой появилась лёгкость. Светлые блузки из тонкого шифона, сквозь который угадывались очертания кружевного белья. Юбки, которые раньше доходили до колена, теперь почему-то заканчивались на ладонь выше. Летние сарафаны на тонких бретельках, открывавшие загорелые плечи и изящную шею.

Елене было сорок пять, но выглядела она значительно моложе. Поджарая, ухоженная, с гладкой кожей, которую она явно баловала дорогими кремами. Светлые волосы, коротко подстриженные и уложенные волной, открывали тонкую шею и маленькие уши с жемчужными серёжками. Черты лица — мягкие, но правильные: высокий лоб, прямой нос, чётко очерченные губы, которые она почти не красила, разве что наносила прозрачный блеск. Глаза — голубые, как летнее небо, с лучиками морщинок в уголках, которые появлялись, когда она улыбалась. А улыбалась она теперь часто — стоило ей увидеть Никиту.

Он ловил её взгляды постоянно. За завтраком, когда она подавала ему кофе и задерживала руку на его плече чуть дольше обычного. В саду, когда она в соломенной шляпе возилась с розами и, заметив его в окне, поднимала голову и махала рукой, и её блузка при этом движении натягивалась на груди. В гостиной, когда они вместе смотрели телевизор по вечерам, и она садилась рядом — слишком близко, касаясь его бедра своим.

Никита не знал, что с этим делать. С одной стороны, Елена была его тётей — пусть и не кровной, а сестрой его покойной матери, но всё же родственницей. С другой — он был двадцатилетним парнем, и его тело реагировало на её близость самым недвусмысленным образом.

Особенно тяжело становилось по ночам. Он лежал в своей комнате, слушал, как за стеной ходит Елена — её спальня находилась как раз напротив, через коридор, — и представлял себе то, чего не следовало представлять. Ему становилось стыдно, он ругал себя последними словами, но ничего не мог поделать. Образы всплывали сами собой: Елена, выходящая из душа, закутанная в одно лишь полотенце; Елена, поправляющая бретельку сарафана, которая то и дело соскальзывала с плеча; Елена, наклоняющаяся над столом, и вырез её блузки, открывающий взгляду гораздо больше, чем допускали приличия.

Однажды он не выдержал и поделился своими терзаниями с Дарьей. Они сидели в бильярдной — она учила его играть, хотя получалось у него пока скверно.

— Слушай, — начал он, целясь кием в шар, — а тётя Лена... она всегда так одевается?

Дарья фыркнула.

— Заметил наконец?

— Что — заметил?

— Что она по тебе сохнет. — Дарья закатила глаза. — Братишка, ты что, слепой? Она же вокруг тебя вьётся, как кошка вокруг миски со сметаной. Честное слово, я думала, ты догадаешься раньше.

— Но она же моя тётя! — возмутился Никита.

— Ну и что? Вы не кровные родственники. Она была замужем за братом твоей матери, если ты забыл. А его уже пятнадцать лет как нет. Так что никакого кровосмешения, расслабься. — Дарья прицелилась и точным ударом загнала шар в лузу. — Вдова, сорок пять лет, без мужика уже непонятно сколько. А тут ты — молодой, красивый, живёшь в соседней комнате. Чего ты хотел?

Никита молчал, переваривая услышанное.

— И что мне делать?

— А что ты хочешь делать? — Дарья посмотрела на него с интересом. — Она тебе нравится?

— Она... красивая, — выдавил он.

— Красивая, — повторила Дарья с усмешкой. — Слушай, я не лезу в чужие дела. Но мой тебе совет: если что-то будет — не дёргайся. Она взрослая женщина, сама знает, чего хочет. А ты уже не мальчик. Терпи, казак, атаманом будешь. — И она подмигнула ему с таким видом, что Никита окончательно смешался.

Тем же вечером всё решилось.

День выдался жарким, и к закату духота не спала, а лишь стала гуще, плотнее — так бывает перед грозой. Дома работал кондиционер, но Елене, видимо, было мало. Она вышла в сад в одном лёгком сарафане — белом, почти прозрачном на просвет. Никита сидел на качелях под старой яблоней, читал книгу — точнее, пытался читать, потому что строчки расплывались перед глазами.

— Не помешаю? — спросила она, подходя.

— Нет, конечно.

Она села рядом. Качели скрипнули. От Елены пахло лавандой — её любимые духи, — и ещё чем-то тёплым, летним, разморённым. Молчание длилось несколько минут. Где-то в кустах стрекотали цикады. Солнце уже село, и небо из оранжевого становилось сиреневым.

— Никитушка, — произнесла она наконец, и её голос прозвучал как-то особенно мягко, интимно, — можно я тебя обниму?

— Можно, — ответил он, не подумав.

Она придвинулась ближе и обвила его руками. Её голова легла ему на плечо. Ладонь оказалась на его груди — прямо там, где гулко стучало сердце. Никита замер, боясь пошевелиться. Он чувствовал тепло её тела сквозь тонкую ткань сарафана, чувствовал мягкость её груди, прижатой к его боку, чувствовал её дыхание — частое, взволнованное.

— Ты так на неё похож, — прошептала Елена. — На Иру. Тот же разрез глаз, та же линия губ. Я смотрю на тебя — и вижу её.

Никита проглотил комок в горле. Он не знал, что сказать. Имя матери всё ещё отдавалось болью где-то внутри, но сейчас эта боль смешивалась с другим чувством — острым, волнующим, запретным.

— И в то же время ты — не она, — продолжила Елена. — Ты — мужчина. Молодой, сильный... такой красивый. — Её пальцы начали медленно поглаживать его грудь сквозь ткань футболки, и Никита почувствовал, как его тело предательски откликается на это прикосновение. — Я так долго была одна. После того как не стало дяди Володи... и потом, все эти годы... я и забыла, каково это — чувствовать.

— Тётя Лена... — начал он и осёкся.

— Называй меня просто Леной. — Она подняла голову и заглянула ему в глаза. В сумерках её зрачки были огромными, а губы — приоткрытыми, влажными. — Я знаю, что это неправильно. Я знаю, что я старше тебя, что я твоя тётя... но я не могу больше. Я не могу.

И она поцеловала его.

Её губы были мягкими, тёплыми, со вкусом мятного чая, который она пила за ужином. Поцелуй получился робким, почти невинным, но Никиту он поразил как удар током. Он замер на мгновение, а потом его тело взяло верх над разумом — он обнял её, притянул к себе и ответил на поцелуй со всей страстью, которая копилась в нём все эти недели.

Елена тихо застонала ему в губы. Её руки заскользили по его плечам, шее, запутались в волосах. Она целовала его жадно, отчаянно, словно изголодавшаяся по влаге путница, добравшаяся наконец до источника. Никита чувствовал, как её сердце колотится — часто-часто, в унисон с его собственным.

— Пойдём в дом, — прошептала она, отрываясь на секунду. — Пойдём ко мне. Маргарита на вечер уехала, девочки разъехались по делам, — она прерывисто дышала, — мы одни.

— Ты уверена? — спросил он, хотя его тело уже кричало «да».

— Я никогда не была так уверена, — ответила она и встала, потянув его за руку.

Они прошли через сад, через террасу, через холл. Дом был пуст и тих, только где-то в гостиной тикали старинные часы. Они поднялись по лестнице на второй этаж, и Елена повела его не в его комнату, а в свою — ту самую, куда он боялся даже заглядывать.

Её спальня пахла лавандой и ещё чем-то сладким — возможно, свечами. Шторы были задёрнуты, на прикроватном столике горел ночник, отбрасывая на стены тёплый золотистый свет. Широкая кровать с горой подушек была застелена шёлковым бельём персикового цвета. На туалетном столике — флакончики духов, баночки с кремами, серебряная расчёска.

Елена остановилась посреди комнаты и повернулась к нему.

— Я хочу, чтобы ты знал, — сказала она тихо, — это не просто... похоть. Я люблю тебя. Как племянника, как сына, как мужчину — не знаю. Но люблю. И если ты сейчас уйдёшь, я пойму.

Никита не ушёл.

Он шагнул к ней и снова поцеловал. На этот раз поцелуй был глубже, смелее. Его руки скользнули по её талии, спине, нащупали молнию сарафана. Елена помогла ему — повела плечами, и белая ткань соскользнула на пол, оставив её в одном кружевном белье — лифе и трусиках, подчёркивавших всё ещё безупречную фигуру.

Никита залюбовался ею. В полумраке спальни, в золотистом свете ночника, она была прекрасна. Покатые плечи, высокая грудь, тонкая талия, плавно переходящая в округлые бёдра. Кожа — гладкая, ухоженная, с лёгким загаром. И этот взгляд — полный желания, нежности и какой-то обезоруживающей беззащитности.