Алиса - позолоченная клетка

Алиса Скаут

Алиса - позолоченная клетка

Глава 1. Идеальный брак

Свадьба пахла пионами и дорогим шампанским. Сотни белых бутонов, похожих на взбитые сливки, плавали в хрустальных чашах; аромат смешивался с солоноватым ветром Финского залива, проникавшим сквозь распахнутые двери террасы. Ресторан-дворец в Репино — старинная усадьба с колоннами и лепниной, перестроенная в закрытый клуб для тех, чьи имена не печатают в светской хронике без лишней надобности.

Алиса стояла у окна, прячась за тяжелой портьерой цвета слоновой кости, и смотрела, как гости рассаживаются за столики на лужайке. Платье — воздушное, с открытыми плечами и шлейфом, струящимся, словно речная вода, — еще полчаса назад казалось ей украденным из чужой жизни. Теперь оно ощущалось собственной кожей. Она поправила веточку жасмина в волосах и глубоко вдохнула.

Счастье было таким полным, что от него кружилась голова.

— Ты дрожишь.

Голос Германа раздался сзади, заставив вздрогнуть. Он подошел неслышно, как делал всегда — кошачья грация, несовместимая с массивной фигурой и широкими плечами. Алиса повернулась и instantly расплылась в улыбке. Муж смотрел на нее сверху вниз с той особенной полуулыбкой, которая когда-то, полгода назад на благотворительном вечере, где она подрабатывала переводчицей с корейского, показалась ей самой надежной вещью во Вселенной.

— Немного, — призналась она. — Мне кажется, за мной сейчас придут и скажут, что это ошибка. Что такие, как я, не выходят замуж за таких, как ты.

— Глупости, — Герман коснулся ее скулы костяшкой пальца и провел вниз, к подбородку. — Ты теперь моя жена, а фамилия Орлова открывает любые двери. Запомни это.

Она кивнула, хотя внутри все сжалось от слова «моя». Сжалось приятно, как от предвкушения подарка.

Все вокруг было прекрасно. Даже слишком. Сиротская память Алисы — детский дом в Елабуге, приемные семьи, от которых она уходила сама, не выдержав равнодушия, — услужливо подсовывала контрасты: общежитская кухня, запах подгоревшей гречки и чужие праздники, на которые ее не звали. Здесь же все было иначе. Сотни гостей (со стороны Германа, разумеется, ведь у нее осталась только одна подруга-волонтер из приюта для животных, сидевшая сейчас где-то в дальнем углу с бокалом апероля) — политики, владельцы заводов, какой-то замминистра с женой, похожей на фарфоровую куклу. И все они смотрели на нее с вежливым любопытством, приправленным недоверием. Но главное — смотрел он. Герман.

Когда они обменивались кольцами, его холодные серые глаза вдруг потеплели, и Алиса едва не расплакалась. Священник (не простой, а модный столичный протоиерей с философским образованием) сказал что-то о вечной любви, но Алиса не слышала — она тонула в этом взгляде, обещавшем, что одиночество закончилось. Навсегда.

Нет, правда, были мелкие звоночки. Она вспоминала их теперь, прокручивая в памяти события дня, как перебирают четки. Первый — когда они только приехали в усадьбу, и распорядитель в строгом костюме сообщил, что шампанское «Кристаль» задерживается на таможне. Герману хватило одного звонка; через двадцать минут приземлился вертолет с ящиками. Тогда Алиса рассмеялась — подумаешь, чудачества миллионера! — и не заметила, как побелело лицо координатора, как тряслись его руки, когда он принимал коробки.

Второй звоночек был громче.

Банкет перешел в стадию расслабленного хаоса. Алиса стояла в окружении незнакомых женщин, которые с восторженным придыханием трогали кружева на ее платье и спрашивали о медовом месяце. Она собиралась ответить, что они летят на частный остров в Индийском океане, когда боковым зрением уловила движение. Официант — совсем молоденький парнишка, явно нанятый на один вечер из агентства, — замер столбом с подносом в руках. Прямо перед ним стоял Герман, спиной к Алисе, и что-то говорил другому мужчине, грузному, с генеральской выправкой. Парнишка неловко качнул подносом, стараясь обойти гостей, и один из фужеров — высокая хрустальная пирамида, наполненная розовым шампанским, — опрокинулся прямо на рукав светлого пиджака Германа.

Алиса затаила дыхание. Шампанское пролилось совсем чуть-чуть, несколько капель, но официант побледнел так, словно совершил преступление. И в этот момент Герман обернулся.

Он не закричал. Не сделал резкого движения. Просто положил ладонь на плечо парня — с виду дружеский жест — и наклонился к его уху. Алиса видела лишь часть лица мужа: скулу, уголок рта, бровь. Но ей хватило этого, чтобы почувствовать, как у нее самой похолодели кончики пальцев, хотя за окном светило послеполуденное солнце.

Лицо Германа на долю секунды перестало быть человеческим. Оно превратилось в застывшую маску, за которой клубилось что-то темное, холодное, лишенное всяких эмоций, кроме одной — спокойного, расчетливого бешенства. Губы шевельнулись, проговорив несколько слов — парнишка дернулся, как от удара током, и быстро закивал, прижимая поднос к груди.

Через мгновение Герман уже повернулся к генералу с прежней непринужденной улыбкой, словно ничего не случилось. Официант исчез, растворился в толпе. Алиса моргнула. Генерал громко расхохотался какой-то шутке.

— Алиса, милая, ты нас слушаешь? — одна из дам дотронулась до ее локтя.

— Да-да, простите, — она выдавила улыбку. — Остров, кажется, называется Амандживо. Там нет ни души, только мы и персонал.

«Показалось, — сказала она себе. — Мало ли, что могло померещиться. Хрусталь блеснул на солнце, вот и исказилось лицо».

Но почему-то именно сейчас, стоя в свадебном платье, она вспомнила другую сцену — давнюю, из детства. Воспитательница в детдоме, грузная тетя Рая, однажды при всех отвесила пощечину девочке за разбитую чашку, а потом, заметив проверяющего из гороно, мгновенно переключилась на елейный тон: «Деточка моя, дай я тебя поцелую». Тот же механизм, то же мгновенное переключение масок.

Алиса тряхнула головой, отгоняя непрошеную параллель. Это другое. Герман — сложный человек, да, он построил бизнес с нуля, он жёсток в делах, все так говорят. Но с ней он нежен. Он дал ей ключи от новой жизни, где не надо каждый месяц считать копейки до стипендии, где можно заниматься любимым делом — переводами старинных корейских текстов — не думая о деньгах. Где ее наконец-то любят.

Она нашла мужа глазами. Он поднимал бокал за гостей, произносил короткий тост — что-то о верности и силе. Их взгляды встретились, и Герман подмигнул ей. Теплая волна растеклась по телу, смывая остатки тревоги.

После ужина начались танцы. Первый вальс — обязательная программа, поставленная с хореографом за три занятия. Алиса кружилась, чувствуя сильную руку мужа на талии, и улыбалась так, что скулы сводило. Герман танцевал идеально — ни одного лишнего движения, как машина, но Алисе нравилась эта его собранность. Он вел уверенно, и она подчинялась, зная, что с ним не упадет.

Вечер катился к закату. Фотографы щелкали затворами, гости рассыпались в пожеланиях. Алиса выпила, кажется, лишнего — в голове приятно шумело. Она вышла на террасу подышать и наткнулась на ту самую подругу-волонтера, Катю. Катя, в простом платье-футляре явно не из бутика, нервно теребила сумочку.

— Ну как? — спросила она, и в голосе не было радости.

— Я самая счастливая женщина на свете, — искренне выдохнула Алиса. — Ты чего такая мрачная?

Катя помолчала, закусила губу.

— Слушай, мне, наверное, не стоило... Но этот твой Герман... Он меня пугает, Лис. Я видела, как он с теми официантами… У него глаза акулы. Ты его точно знаешь?

— Ты его совсем не знаешь, — Алиса нахмурилась. — Он очень много для меня сделал. И я люблю его. Пожалуйста, не надо сегодня портить.

Они обнялись на прощание, но осадок остался. В машине, увозившей их в свадебный люкс в центре города, Алиса молчала, прижавшись к плечу мужа. Тот рассеянно гладил ее по волосам перчаткой — шофер вел «Майбах», отделенный перегородкой.

— Устала? — спросил он.

— Немного. Но это лучший день в моей жизни, — она подняла голову и заглянула ему в глаза. — Спасибо тебе. За все.

Он усмехнулся, и в полумраке салона его лицо показалось вырезанным из мрамора.

— Не за что благодарить, Алиса. Ты теперь — Орлова. А семья — это главная корпорация. Мы только начинаем.

Она поцеловала его в щеку, и пряный запах его парфюма обволок ее, как кокон. В груди снова разлилось спокойствие, но где-то на самом дне, словно крошечный осколок стекла, застряла мысль: «Семья — корпорация. Не дом, не любовь — корпорация».

Алиса отмахнулась от нее. У богатых свои причуды. Главное, что у нее теперь есть семья. Своя. Навсегда.

Она еще не знала, что герметичный лимузин везет ее не в новую жизнь, а в золотую клетку, дверца которой уже захлопнулась. И что первый день «вечного счастья» на самом деле стал днем, когда начался обратный отсчет до того момента, когда ей придется бежать без оглядки, зажимая в кулаке флешку с чужими смертельно опасными тайнами. Но это было потом, а сейчас — шампанское, поцелуи, усталое блаженство и иллюзия, которая рассеется ровно через двое суток.

Глава 2. Территория без свидетелей

Остров назывался Амандживо, что на языке суахили означало «место, где сбываются мечты». Герман упомянул это еще в самолете, когда они сидели в кожаных креслах частного джета, потягивая шампанское «Кристаль» — то самое, что задержалось на таможне, но его доставили прямиком на борт. Алиса тогда рассмеялась, сощурилась от солнца, бившего в иллюминатор, и подумала, что название ей нравится.

Сейчас, на третьи сутки медового месяца, она ненавидела это слово всеми фибрами души.

Все началось не сразу. Сначала была сказка. Белый песок, такой мелкий, что походил на сахарную пудру; океан цвета расплавленного аквамарина; вилла с панорамными окнами и бассейном-инфинити, край которого сливался с горизонтом. Персонал — человек десять — двигался бесшумно, возникая ровно в тот момент, когда требовалось убрать тарелку или наполнить бокал, и исчезая, словно испаряясь. Управляющий, сухопарый молчаливый француз по имени Жан-Люк, носил белый китель и обращался к Герману исключительно «мсье Орлофф», а к ней — «мадам», избегая даже случайных взглядов.

Алисе это напоминало фильмы, которые она подростком смотрела в общаге детдома по старому телевизору — там тоже были богатые герои, красивые пейзажи и ощущение нереальности происходящего. Только в фильмах не показывали, как реальность начинает истончаться и рваться по швам.

Первая трещина случилась вечером первого дня.

Они ужинали на террасе. Заходящее солнце раскрасило небо в оранжево-розовые тона, где-то внизу мягко шумел прибой, горели свечи в фонариках из матового стекла. Алиса надела легкое шелковое платье, которое купила специально для медового месяца, и чувствовала себя восхитительно. Она ела лангуста с каким-то невероятным соусом из маракуйи, пила белое вино и рассказывала Герману о своей работе.

— Это потрясающе, понимаешь? — она подалась вперед, увлеченная собственным рассказом. — Манускрипт пятнадцатого века, династия Чосон. Там описана технология производства особой глазури для королевского фарфора — секрет, который считался утерянным. Мой научный руководитель говорит, если мы опубликуем перевод, это будет сенсация в мире искусствоведения.

Герман слушал молча, вращая ножку бокала между пальцами. Она продолжала, расписывая детали, и только через несколько минут заметила, что он не отвечает. Вообще. Только смотрит на нее с каким-то странным выражением лица.

— Что-то не так? — спросила она, осекаясь на полуслове.

— А что будет с этим проектом теперь? — спросил он тихо. — Учитывая, что ты теперь замужем за мной.

Она моргнула.

— В смысле? Я продолжу работу. Мы уже почти закончили перевод, осенью публикация...

— Алиса, — он аккуратно положил нож и вилку на тарелку, вытер губы салфеткой. Каждое движение было безукоризненно медленным. — Я думал, мы это обсуждали. Жена Германа Орлова не сидит в библиотеках. Жена Германа Орлова не публикует научные работы. Жена Германа Орлова занимается домом, благотворительными фондами и выглядит достойно.

— Но... я не понимаю. Ты же всегда поддерживал мои занятия. На нашем первом свидании ты сказал, что тебе нравится, что у меня есть собственное дело.

— На нашем первом свидании ты еще не была моей женой, — отрезал он. — А теперь ты — Орлова. Это не просто фамилия, это статус. У нас будут приемы, закрытые мероприятия, встречи с важными людьми. И я не собираюсь краснеть, когда кто-то спросит, где твоя супруга, а та ответит: «Она копается в старых корейских бумажках». Ты понимаешь, о чем я?

Алиса открыла рот и закрыла. В голове не укладывалось. Она вспомнила, как он дарил ей редкие словари, как интересовался ее работой, как говорил: «Восхищаюсь твоей страстью». Все это было до свадьбы.

— Это моя жизнь, — сказала она наконец, и голос прозвучал жалко, по-детски. — Ты не можешь просто так запретить мне заниматься тем, что я люблю.

— Я не запрещаю, — Герман наклонил голову набок, и на губах заиграла улыбка, от которой у нее внезапно свело желудок. — Я просто объясняю, как обстоят дела. Ты можешь хобби ради переводить что угодно. Но публикации, конференции, научная карьера... это несовместимо с ролью моей жены.

— Это не хобби, — прошептала она. — Это мое призвание.

— Детка, — он поднялся, обошел стол и встал у нее за спиной, положив тяжелые ладони на плечи. — Твое призвание теперь — быть рядом со мной. Расслабься. Привыкай. У тебя будет все, что захочешь. Платья, драгоценности, путешествия, лучшие рестораны мира. Разве этого мало?

Пальцы его сжались на ее плечах — не сильно, но достаточно, чтобы она почувствовала силу, скрытую за внешней расслабленностью. Алиса замерла. В висках стучало. Ей хотелось вскочить, прокричать что-то резкое, но инстинкт — старый, выработанный годами выживания в чужих семьях — велел замереть. Не провоцировать. Подождать. Оценить обстановку.

— Конечно, — выдавила она. — Я поняла.

— Умница, — он поцеловал ее в макушку, и поцелуй этот показался ей горячим клеймом. — А теперь иди переоденься. Через час приедет катер с гостями — несколько моих партнеров, они отдыхают на соседнем атолле. Я хочу, чтобы ты выглядела безупречно.

Она встала на ватных ногах и пошла в спальню, чувствуя на спине его взгляд.

Вечер с гостями прошел как в тумане. Трое мужчин — все примерно возраста Германа, все богатые, все с одинаково хищными улыбками. Их жены — модельной внешности создания, говорящие исключительно о брендах и пластических операциях. Алиса просидела весь ужин, натянуто улыбаясь и почти не раскрывая рта. Когда одна из женщин спросила, чем она занимается, Герман опередил ее с ответом:

— Алиса сейчас берет перерыв, — сказал он с ангельской улыбкой. — Она у меня натура творческая, но теперь осваивается в новой роли.

И все понимающе закивали. Алиса вонзила ногти в ладонь под столом. «Осваивается в новой роли» — как собака, которую дрессируют.

Ночью, когда гости уехали, а вилла опустела, она попыталась заговорить с мужем снова. Он выслушал ее спокойно, а потом сказал:

— Давай кое-что проясним.

И начал раздеваться — медленно, аккуратно складывая одежду на стул. В рассеянном лунном свете, проникавшем сквозь панорамные окна, его обнаженный торс казался высеченным из камня. Алиса смотрела на него и впервые не чувствовала желания — только непонятный, липкий страх.

— Мы заключили с тобой сделку, Алиса, — говорил он, расстегивая запонки. — Ты получила мое имя, мои деньги, мою защиту. Взамен ты даешь мне лояльность, послушание и правильный образ. Это бизнес. Самый важный бизнес в моей жизни, потому что жена — это витрина мужчины. И я не позволю, чтобы моя витрина выглядела как блошиный рынок.

— Ты говоришь так, будто я вещь.

— Ты — моя жена, — он повернулся к ней, и в свете луны она увидела на его лице то самое выражение, что мелькнуло на свадьбе: холодное, отстраненное, нечеловеческое. — А это намного больше, чем просто женщина. Ты — часть моей империи. И ты будешь играть по моим правилам. Или...

— Или что? — выдохнула она, сама не зная, откуда взялась смелость.

Он подошел ближе, взял ее лицо в ладони, поднял на себя. Взгляд серых глаз был тяжел и непроницаем.

— Или ты узнаешь, что я делаю с теми, кто нарушает соглашения. Но лучше тебе этого не знать, правда?

Он поцеловал ее. Поцелуй был долгим, требовательным, и Алиса ответила — скорее из страха, чем из страсти. А потом он погасил свет и взял ее, и это было похоже не на любовь, а на утверждение права собственности. Пока он двигался над ней, она смотрела в потолок, считала вентиляционные отверстия кондиционера (восемь штук) и думала: «Вот так это происходит. Вот так сказка становится ловушкой».

Наутро она проснулась с твердым намерением расставить точки над i. Но когда вышла к завтраку, Германа уже не было — Жан-Люк сообщил, что мсье отбыл по делам на материк и вернется к вечеру. А пока мадам может отдыхать и наслаждаться островом.

И тут она совершила главную ошибку этого дня — попыталась позвонить.

Телефон, новенький айфон последней модели, лежал на прикроватной тумбочке. Алиса взяла его в руки — и увидела сообщение от Кати: «Привет! Как медовый месяц? Надеюсь, ты счастлива. Напиши, как будет связь».

Она набрала ответ, но сообщение не отправилось. Она проверила wi-fi — сеть виллы исчезла из списка доступных. Мобильный интернет — отсутствует. Звонок — ни одна сотовая сеть не определялась.

Вилла оказалась информационным пузырем. Вакуумом.

Алиса сунула ноги в сандалии и пошла искать Жан-Люка. Нашла его у бассейна — он разговаривал с садовником, показывая на подстриженные кусты.

— Тут нет интернета, — сказала она, стараясь говорить спокойно. — И связи.

Француз посмотрел на нее с выражением, которое было чуть более пустым, чем требовала ситуация.

— Мадам, мсье Орлофф распорядился отключить связь на время вашего пребывания. Ме穴位ный месяц — это время для уединения, n'est-ce pas?

— Но я хочу позвонить подруге. У меня пожилая соседка, я обещала проверить, как она...

— Прошу прощения, мадам, — он развел руками, изображая беспомощность. — Я всего лишь выполняю распоряжения. Если мадам что-то срочно нужно, она может обратиться к мсье, когда он вернется.

Она стояла посреди сада, сжимая бесполезный телефон в кулаке, и чувствовала, как изнанка реальности начинает проступать сквозь райские декорации — черная, гнилая, страшная. Она — на острове. Одна. Среди посторонних людей, которые подчиняются только ему. Без связи с внешним миром. Без права голоса, выбора и профессии.

Совсем одна.

Как в детдоме.

Она вспомнила: когда ей было девять, ее на месяц отправили в приемную семью, которая жила в глухой таежной деревне. Там не было телефона, не было дорог, не было автобусов. Только бесконечные сосны, комары и чужие люди, которым на тебя плевать. Она сбежала через три недели, добралась пешком до райцентра. Ее нашли, вернули, отправили обратно в детдом, а в «личное дело» записали: склонна к побегам.

Теперь она снова на острове. Только тайга сменилась пальмами, а чужие люди носят белые кители.

Она медленно опустилась на шезлонг и заставила себя дышать ровно. «Не паниковать, — сказала она себе. — Думать. Думай, Алиса, думай. Ты выбиралась из худших ситуаций. Ты сирота, ты выживала в системе, ты знаешь, как это делается. Оцени обстановку. Найди слабые места. Составь план».

Но план не составлялся. Слабых мест не находилось. Остров — замкнутая экосистема, где все контролирует он. Камеры на вилле. Охрана на причале. Лодки, ключи от которых у управляющего. Ближайшая земля в трехстах километрах, она помнила это по карте, которую они смотрели в самолете.

Она случайно взглянула на левое запястье, где на золотом браслете-цепочке висела крошечная пластинка с гравировкой: «A.O. — H.O. Навсегда». Он надел ей этот браслет вчера утром, застегнул собственноручно и ключ выбросил в океан, смеясь. «Теперь ты моя навечно. Без вариантов».

Тогда это казалось романтичным. Теперь — жутким.

День тянулся бесконечно. Она бродила по вилле, заглядывала в шкафы и ящики, делала вид, что изучает интерьер. Библиотека: книги на трех языках, в основном деловая литература и биографии магнатов. Кухня: персонал вежливо, но настойчиво выпроводил ее под предлогом, что мадам не место среди кастрюль. Кабинет Германа: заперт.

Она остановилась перед дверью кабинета, провела пальцами по темному дереву. Заперт. Внутри что-то есть. Что-то, что он не хочет ей показывать.

«Вернусь», — подумала она. И пошла дальше.

К вечеру вернулся Герман. Он возник на пороге виллы свежий, пахнущий дорогим парфюмом, с букетом орхидей в руке. Улыбался так, будто вчерашнего разговора не было вовсе.

— Скучала? — спросил он, притягивая ее к себе.

— Очень, — ответила она, натягивая на лицо маску. — Ты оставил меня без связи.

— Ах, это, — он небрежно махнул рукой. — Связь? Зачем она тебе? Ты здесь со мной, больше никто не нужен.

— Я хотела позвонить Кате. И проверить ту самую соседку, помнишь, я говорила? Ей восемьдесят два.

— Я распоряжусь, чтобы кто-нибудь навестил твою соседку.

— Герман, — она отстранилась. — Я серьезно. Ты не можешь держать меня без связи, как в тюрьме. Это ненормально.

Он посмотрел на нее долгим, оценивающим взглядом.

— Ненормально? — переспросил он. — А что ты понимаешь в норме, девочка, выросшая по детским домам?

Слова ударили наотмашь. Алиса замерла. Он никогда, никогда не позволял себе такого — даже намека на ее прошлое в негативном ключе. Она смотрела на него и не узнавала. Или наоборот — впервые узнавала по-настоящему.

— Я знаю одно, — сказала она тихо, стараясь, чтобы голос не дрожал. — Нормальные люди не запирают друг друга.

— А нормальные мужья не слушают, как их жены поливают грязью их образ жизни перед чужими людьми, — отрезал он. — Я получаю отчеты, Алиса. Я знаю, что ты вчера говорила моим партнерам. Каждое слово.

— Я ничего такого не говорила.

— Ты молчала, — он улыбнулся, и улыбка эта была страшнее любой гримасы. — Молчание — хуже слов. Ты выглядела как напуганная мышь, а не как жена миллиардера. Это меня оскорбляет. Я предоставляю тебе все — и получаю взамен позор.

У нее задрожали руки.

— Я просто... я не знакома с этими людьми, я не знала, что говорить...

— Вот именно. Ты не знаешь. Поэтому лучше всего тебе пока помолчать и поучиться. Я пригласил специалиста по этикету, она прилетит на следующей неделе. А пока, — он протянул ей бокал с шампанским, который непонятно откуда возник в его руке, — выпей и расслабься.

Она не взяла бокал. Он поставил его на стол, пристально глядя на нее.

— Что? — спросил он. — Бунт? Решила показать характер?

— Я хочу домой.

— Твой дом теперь здесь, — сказал он жестко. — Твой дом там, где я. Запомни это, Алиса. Раз и навсегда.

Она повернулась и ушла в спальню. Закрыла дверь. Прислонилась к ней спиной и сползла на пол. Из глаз хлынули слезы — злые, обжигающие. Она плакала молча, до боли кусая костяшки пальцев, чтобы не издать ни звука.

Где-то глубоко внутри просыпалась та самая девочка из детдома — упрямая, дикая, не доверяющая никому. Та, что сбегала из приемных семей. Та, что выживала в драках и умела прятаться так, что ее не могли найти сутками.

Она подумала: «Надо бежать».

Сразу же одернула себя: куда? Кругом океан, чужие люди, ни паспорта, ни денег. Но мысль уже засела в голове, пустила корни, как сорняк. Бежать. Спасаться. Исчезнуть.

Она поднялась с пола, утерла слезы и подошла к окну. Солнце садилось в океан, окрашивая небо в кроваво-красный. Вид был восхитительно, убийственно красив. И до ужаса фальшив.

Она вспомнила о запертом кабинете. И о том, что управляющий каждое утро открывает все комнаты для проветривания. И о том, что Жан-Люк носит ключи в кармане белого кителя, а китель, когда он работает в саду, висит на вешалке в служебном помещении.

Она не знала, что именно ищет. Но интуиция — старая подруга всех, кто вырос в детдоме, — подсказывала: в кабинете Германа есть что-то важное. Что-то, что может пригодиться.

Алиса выдохнула, расправила плечи и пошла в ванную — умываться, приводить себя в порядок, готовиться к ужину. Нужно играть роль счастливой жены. Улыбаться. Молчать. Ждать удобного момента.

Она научилась этому давно — и теперь вспомнила забытое искусство притворства.

За ужином она была безупречна. Платье, макияж, легкая улыбка, негромкий смех над его шутками, благодарный кивок на предложение завтра съездить на соседний остров — там, по словам Германа, живут колонии редких фламинго. Он смотрел на нее с удовлетворением собственника, чья вещь наконец-то ведет себя правильно. Она же смотрела на него и видела врага.