Довесок

Серёжа спустился вниз и сразу всё понял.

На вешалке в прихожей висело чужое пальто. Маленькое, детское, с какими-то блестками на карманах. И чужая куртка. А из гостиной доносились голоса. Папин — оживленный, почти весёлый, и чей-то тонкий, знакомый.

- ...мы тут немножечко посидим, Васенька, а потом я тебе комнату покажу, — услышал Серёжа папин голос. — Хочешь, розовую? Или с бабочками?

Серёжа вошёл в гостиную.

Они сидели на новом диване — папа, Анна Леонидовна и маленькая девочка. Папа с училкой — рядышком, почти вплотную, как когда-то сидел с мамой. А девочка устроилась с краю и смотрела на Серёжу огромными зелёными глазищами. Тонкие светлые волосы были заплетены в две тугие косички, перевязанные белыми резинками. Маленькая, худенькая, в нарядном платьице в цветочек и белых колготках. Она сидела тихо, как мышка, сложив руки на коленках, и только глазами хлопала — испуганно и любопытно одновременно.

- Серёжа! — папа встал, улыбаясь так широко, как не улыбался уже много лет. — Проснулся? А мы тут... знакомимся потихоньку. Иди сюда, сын.

Серёжа не двинулся с места. Он стоял в дверях, впившись взглядом в эту картину. Папа подошёл к нему, положил руку на плечо (Сережа дернулся, но не ушёл) и подвёл к дивану.

- Познакомься, это Аня, ты её знаешь, — папа кивнул на училку. Та улыбнулась неуверенно, поправила волосы. — А это Василиса. Вася. Мы теперь... мы будем жить все вместе.

Девочка с косичками сползла с дивана и встала перед Серёжей, задрав голову. Она была такая маленькая, что Серёже пришлось смотреть на неё сверху вниз. Огромные зелёные глаза смотрели на него с каким-то странным выражением — будто она ждала от него чего-то важного.

- Здластвуй, — сказала девочка тоненьким голоском. Она немного шепелявила, не выговаривая «р». — Я Василиса.

Серёжа молчал.

Василиса постояла, подождала ответа, потом повернулась к его отцу и спросила, доверчиво глядя снизу вверх:

- Дядя Егол, а мозно мне посмотлеть мультики?

Серёжа вздрогнул. «Дядя Егор». Она называет его папу «дядя Егор». А должна бы... должна бы называть... Он не мог додумать эту мысль.

Папа наклонился к девочке, погладил её по голове:

- Можно, Васенька, можно. Только сначала познакомься как следует. — Он выпрямился и снова положил руку на Серёжино плечо. — Это мой сын, Серёжа. Вы теперь будете жить вместе в этом доме. Понимаешь, Вася? Серёжа — он теперь как старший брат для тебя. Он будет тебя защищать.

Василиса снова подняла глаза на Серёжу. В её зеленых глазах засветилась такая доверчивая, такая открытая надежда, будто она только и ждала всю свою короткую жизнь, чтобы у неё появился старший брат-защитник. Она улыбнулась — робко, одними уголками губ — и шагнула к нему ближе.

И тут Серёжу прорвало.

- Ты предатель! — закричал он, вырываясь из отцовской руки. Голос сорвался, зазвенел по всей гостиной. — Ты предал маму! Ты её забыл! Ты привёл в наш дом чужую тётку и... и эту... эту Ваську! Этот довесок.

Анна Леонидовна побелела и прижала руки к груди. Василиса замерла, её улыбка погасла, глаза стали огромными-преогромными, как два зелёных блюдца. Она попятилась назад, к дивану, и спряталась за ноги тёти Ани, вцепившись маленькими пальчиками в её джинсы.

- Серёжа! — рявкнул отец. — Прекрати немедленно!

- Не прекрачу! — Серёжа уже не контролировал себя. Слёзы душили его, но он не плакал, он кричал, захлебываясь словами. — Мама умерла из-за тебя! А ты уже другую привёл! И эту... эту... — он ткнул пальцем в сторону Василисы, которая сжалась в комочек за тёткиными ногами. — Я её защищать не буду! Никогда! Слышишь? Никогда! Чтоб она сдохла, как мама!

- Замолчи! — отец схватил его за плечи и встряхнул так, что зубы лязгнули. — Как ты смеешь?!

Но Серёжа вывернулся, отскочил к двери и, уже выбегая, обернулся. Он успел увидеть лицо Анны Леонидовны — на нём был ужас, смешанный с жалостью, и это было хуже всего. И маленькую фигурку в цветочном платьице, которая дрожала, прижимаясь к тёткиным ногам. Василиса смотрела на него своими глазищами, и в них стояли слёзы. Крупные, готовые упасть.

- Ненавижу! — крикнул Сережа напоследок и вылетел в коридор.

Он схватил первую попавшуюся куртку (свою ли, чужую — было всё равно), натянул кроссовки на босу ногу и выскочил на улицу. Хлопнула дверь, за ней — тишина. Только ветер шумел в голых ветках деревьев да где-то далеко лаяла собака.

Серёжа бежал по дороге, не разбирая пути. Слёзы наконец полились — злые, солёные, обжигающие щёки на холодном ветру. В голове билась одна мысль: «Предатель. Предатель. Он её забыл. Он маму забыл. А эту Ваську... эту...»

Он бежал, пока не выдохся. Остановился у старого забора, схватился за штакетины руками и закричал в небо — громко, долго, пока не сел голос. А потом сполз по забору вниз, сел прямо на холодную землю и замер.

Из дома он ушёл. Но куда идти теперь? К бабушке в деревню? Далеко. Очень далеко. Денег нет. Телефона нет. Ничего нет.

Он сидел и смотрел на серое небо. А перед глазами стояли зелёные глаза той маленькой, которая смотрела на него с надеждой. И её тоненькое «здластвуй». И то, как она обрадовалась, что у неё будет старший брат.

Серёжа зажмурился и затряс головой.

- Не буду, — прошептал он в пустоту. — Никого не буду защищать. Никогда.

Но где-то глубоко внутри, под коркой льда и злости, что-то кольнуло. Как будто мамин голос шепнул: «Серёженька, ну как же ты так? Она же маленькая. Она же не виновата».

Он вскочил и побежал дальше, чтобы заглушить этот голос.

Глава 5.

Его нашли через три часа. Промокшего, продрогшего, с синими губами. Он сидел на скамейке в парке, сжимаясь от каждого порыва ветра, но домой идти не собирался. Папа обыскал весь район, объездил все дворы, а нашёл случайно — проезжал мимо парка и увидел знакомую куртку.

Серёжа не сопротивлялся, когда его загружали в машину. Не говорил ничего, когда везли домой. Молчал, когда бабушка всплескивала руками и тащила его в горячую ванну. Молчал, когда пил чай с малиной. Только смотрел в одну точку и жевал губы.

А ночью у него поднялась температура.

Три дня Серёжа лежал в горячечном бреду. Ему казалось, что он снова маленький, что мама сидит рядом, гладит по голове и поёт ту самую колыбельную, которую пела только ему. Он звал её, тянул руки, просыпался в мокрой от пота подушке и снова проваливался в тяжелый сон.

Бабушка не отходила от него. Папа приезжал с работы пораньше, сидел рядом, смотрел на бледное Серёжино лицо и молчал. Врач приходил каждый день, выписывал лекарства, говорил что-то про «нервное истощение» и «ослабленный иммунитет».

Анна Леонидовна с Василисой в доме не появлялись. Ни разу. Серёжа, даже в бреду, краем уха слышал обрывки разговоров: «Она понимает», «Не хочет травмировать», «Подождём, пока поправится». Эти слова вплетались в его лихорадочные сны, превращались в чудовищ, которые гнались за ним по бесконечному коридору.

Когда жар спал и Серёжа смог сидеть в постели, опираясь на подушки, бабушка, думая, что он дремлет, разговаривала по телефону с подругой. Серёжа прикрыл глаза и слушал.

- ...не знаем, что с ним и делать, Зина, — голос у бабушки был усталый, надломленный. — Совсем ведь от рук отобьётся. И без матери плохо, это понятно. Но и Анна... она же не плохая, Зин. Детей любит, видно. И на Серёжку нашего не обиделась. Звонила, спрашивала, как он. Говорит: «Ему нужно время привыкнуть к этой мысли, всё наладится». А я смотрю на него и не знаю... наладится ли?

Серёжа лежал с закрытыми глазами и чувствовал, как внутри снова закипает. Наладится? Ничего не наладится. Никогда.

Через три недели он вернулся в школу. Бабушка хотела проводить, но Серёжа отрезал: «Я сам». Надел форму, взял портфель и пошёл. В груди колотилось что-то тяжёлое, злое, готовое вырваться наружу.

Первый урок прошёл спокойно. Анны Леонидовны в классе не было. Пожилая учительница что-то бубнила про дроби. Второй урок — тоже. Серёжа сидел на задней парте, сжимал ручку так, что она хрустела, и ждал. Он сам не знал, чего ждёт. Но внутри горело.

Большая перемена. Столовая. Запах булок с повидлом и жидкого чая. Гул голосов, лязг подносов, смех. Серёжа стоял в очереди за компотом, когда увидел её.

Анна Леонидовна сидела за учительским столиком в углу. Одна. Перед ней стояла чашка чая и недоеденная ватрушка. Она что-то писала в тетради, поправляя выбившуюся прядь волос.

Серёжа смотрел на неё и не мог отвести взгляд. Такая спокойная. Такая домашняя. Такая... живая. Вместо мамы.

Он не помнил, как взял стакан с компотом. Как сделал шаг, другой. Как подошел к её столику.

- Здравствуйте, Анна Леонидовна, — сказал он громко, на всю столовую.

Она подняла голову, улыбнулась растерянно, обрадованно:

- Серёжа! Ты уже вернулся? Как ты себя...

- А идите вы, — перебил он её, и голос его зазвенел. — Идите вы со своей Василисой туда, откуда пришли. Не нужны вы нам. Поняли? Ни вы, ни ваша племянница вонючая. Довесок. Чтоб вы сдохли, как моя мама сдохла!

В столовой стало тихо. Так тихо, что было слышно, как за окном чирикнул воробей. Все смотрели на него. Учителя замерли с открытыми ртами. Дети перестали жевать. Анна Леонидовна побелела так, что веснушки на носу стали видны отчётливо, как маковые зёрнышки. Губы её задрожали, но она не сказала ни слова.

И тогда Серёжа, не помня себя, размахнулся и запустил стакан в окно.

Звон разбитого стекла прозвучал как выстрел. Компот потёк по подоконнику, по батарее, по свежевыкрашенному подоконнику. Осколки брызнули в разные стороны, один упал прямо к ногам учительницы. Она даже не пошевелилась.

Кто-то завизжал. Кто-то побежал за директором. А Серёжа стоял, тяжело дыша, и смотрел на разбитое окно. Холодный воздух врывался в столовую, шевелил волосы, остужал пылающее лицо.

- Серёжа... — тихо сказала Анна Леонидовна. Только одно слово. В нём не было злости, не было обиды. Только боль. Такая глубокая, взрослая боль, которую дети видят, но не понимают.

Серёжа развернулся и пошёл к выходу. Расступились все. Даже старшеклассники шарахались в стороны, будто он был прокаженным.

Директор вызывал отца в тот же день. Но разговор был другим.

- Егор Михайлович, — Иван Петрович сидел за столом, сцепив пальцы в замок, и смотрел сурово. — Я понимаю всё: горе, потерю, сложный возраст. Но это уже перебор. Денег ваших мне не надо. Спортзал мы отремонтировали, спасибо. Но терпеть такое в школе я не могу. Оскорбление учителя при всех, битье стекол... У нас другие дети учатся. Вы уж извините.

Папа сидел напротив, мял в руках пачку сигарет и молчал.

- Что вы предлагаете? — спросил он наконец глухо.

- Я ничего не предлагаю, — развел руками директор. — Я ставлю вопрос о переводе. Либо вы сами забираете документы, либо мы вынуждены будем поставить вопрос об исключении. Сами понимаете, характеристика...

Домой отец вернулся поздно. Серёжа сидел в своей комнате и смотрел в стену. Он знал, что будет разговор. Ему было всё равно.

Отец вошёл без стука. Сел на край кровати, долго смотрел на сына. Потом заговорил — устало, без злости, без крика:

- Я всё понимаю, Серёжа. Про маму. Про то, что тебе больно. Я сам до сих пор... — Он замолчал, сглотнул. — Но так нельзя. Ты перешёл черту. Я не знаю, как с тобой справляться. Бабушка не справляется. Школа не справляется. Я не справляюсь.

Серёжа молчал.

- У меня есть друг, — продолжил отец. — Мы с ним с первого класса дружили. Он в военном училище преподавал, а теперь в кадетском корпусе работает. В другом городе. Хорошее заведение, дисциплина, порядок. Там учат не только наукам. Там учат быть мужчиной.

Серёжа повернул голову. В глазах — ни страха, ни удивления. Только пустота.

- Ты хочешь меня выгнать? — спросил он тихо.

- Я хочу тебя спасти, — ответил отец. — Пока ты себя не угробил. И пока других не угробил. Подумай. Через неделю поедем смотреть.

Он встал и вышел. А Серёжа так и остался сидеть, глядя в стену. В голове было пусто и холодно, как в той столовой после разбитого окна.

Через неделю они поехали. Кадетский корпус оказался большим серым зданием за высоким забором. Плац, флагшток, фигуры мальчишек в одинаковой форме, чеканящих шаг. Серёжа смотрел на них и не понимал — они что, добровольно на это согласились?

Отец говорил с каким-то полковником, показывал документы. Серёжа стоял в стороне и ждал. Ему было всё равно. Домой не хотелось. В школу — тем более. К отцу с его новой семьёй — никогда.

- Останешься? — спросил отец, подходя. — Попробуешь?

Серёжа пожал плечами.

- А если сбегу?

- Не сбежишь, — покачал головой отец. — Здесь не сбегают.

Он обнял Серёжу. Крепко, по-мужски, без лишних слов. Серёжа не ответил на объятие, но и не вырвался.

- Я буду приезжать, — сказал отец. — Ты только... ты держись, сын. Ты сильный. Мама бы тобой гордилась. Если бы ты стал настоящим мужчиной.

Он ушёл. А Сережа остался стоять посреди плаца, и ветер трепал его волосы, и где-то далеко кричали мальчишки, строящиеся в шеренги. Новая жизнь начиналась. Какая — он не знал. Но хуже, чем была, наверное, уже не будет.

Или будет?

Глава 6.

Первое время было адом.

Серёжа думал, что знает, что такое тяжело. Он ошибался. То, что было раньше — домашние скандалы, драки в школе, одиночество в своей комнате — всё это оказалось цветочками по сравнению с кадетским корпусом.

Подъем в шесть утра. Зарядка на плацу в любую погоду. Ледяная вода в умывальниках. Форма, которая натирает шею. Странный запах казармы — смесь гуталина, хлорки и солдатского пота. И главное — постоянное, каждую секунду ощущение, что ты под прицелом. Командиры, старшеклассники, воспитатели — все смотрят, все оценивают, все ждут, когда ты оступишься.

Серёжа оступался. И дрался.

Первые две недели он провёл в карцере три раза. Сначала за то, что не встал вовремя. Потом за то, что нагрубил старшине. А в третий раз — за драку с кадетом из параллельного взвода, который сказал что-то про «маменькиных сынков, которых сюда ссылают неисправимых».

- Ты про маму не смей! — заорал Серёжа и бросился с кулаками.

Били его потом всем взводом. Не по-злому, а по правилам — чтобы знал устав, чтобы понял субординацию. Серёжа лежал на полу и разбитой губой чувствовал вкус крови и смотрел в потолок. Слёз не было. Только глухая, тяжёлая злоба.

А ночью, когда все уснули, к нему подошёл сосед по койке, Сашка Корнеев. Молча сунул кусок хлеба с маслом и ушёл обратно. Серёжа хлеб не взял. Но запомнил.

Через месяц притирка начала заканчиваться. Не потому что Серёжа стал мягче, а потому что он понял: здесь или ты ломаешься, или учишься жить по-другому. Ломаться он не хотел.

Он слушал по ночам разговоры таких же мальчишек, как он сам. Истории у всех были похожие, но каждая — своя. У Сашки Корнеева отец пил и бил мать, Сашка сбежал из дома, его поймали и отправили сюда «на перевоспитание». У Витьки из пятого взвода родители развелись, поделили детей как вещи, и он оказался лишним. У Кости-молчуна, который вообще никогда не разговаривал, брат-близнец утонул прошлым летом, а Костя после этого замолчал на полгода.

Серёжа слушал и молчал. Он думал о своей маме. О том, что у него хотя бы была она. Пусть мало, пусть недолго. Пусть всё пошло прахом после её смерти. Но она была. Она его любила. Она его целовала на ночь. У некоторых из этих пацанов не было и этого.

«Стерпится — слюбится», — говорил старшина на вечерней поверке. Серёжа не верил. Но что-то внутри потихоньку отпускало.

Отец приезжал каждые две недели. Сначала Серёжа отворачивался к стене и не разговаривал. Потом стал отвечать односложно. Потом — садился напротив в комнате для свиданий и смотрел в окно, слушая отцовские новости.

- Бабушка передаёт привет, — говорил отец. — Пирожков хотела привезти, но здесь не разрешают.

- Ага.

- Как учёба?

- Нормально.

- Не обижают?

- Не обижают.

- Я тут тебе денег положил на счёт, купишь себе что-нибудь в буфете или магазине.

- Ага.

Разговоры были пустые, как консервная банка. Отец мялся, уходил, приезжал снова. А Серёжа всё смотрел в окно и думал: интересно, как там эта... Васька? Подросла уже, наверное. Или всё такая же мелкая с косичками? Теперь его отец любит её. А он здесь.

Он гнал эти мысли. Они ему никто. Ни эта девчонка, ни её тетка, ни даже тот ребёнок, который, наверное, уже родился или вот-вот родится. Серёжа специально не спрашивал, боялся услышать ответ. И отец молчал, словно чувствовал, что говорить об этом нельзя.

Прошёл год. Потом ещё один.

Серёжа вытянулся, раздался в плечах. Форма перестала быть чужой, стрижка — казаться позорной. Он научился маршировать, чистить оружие (пока учебное), терпеть боль и не показывать слабость. Учился он хорошо — способности никуда не делись, просто теперь их направили в нужное русло. Командиры уже не смотрели на него как на проблемного, а старшина однажды похлопал по плечу и сказал:

- Молодец, Троицкий. Из тебя толк выйдет.

Серёжа кивнул. Он уже знал, что из него выйдет толк. Он сам себе это пообещал. Ну и пусть эта новая жена и этот довесок Васька живут с его отцом. Пусть хоть всё состояние отпишут — ему плевать. Он сам себя сделает. Поступит в военное училище, станет офицером, будет жить своей жизнью. А они... они ему никто.

В очередной выходной приехали отец и бабушка. Вдвоём. Бабушка сразу всплеснула руками, заохала, запричитала:

- Серёженька! Вырос-то как! Настоящий мужчина! Дай я тебя обниму!

Серёжа дал обнять себя, терпеливо выслушал бабушкины причитания про то, как она скучает и что он домой не ездит. Потом перевел взгляд на отца. Тот стоял чуть поодаль, улыбался, но в глазах было что-то новое. Какая-то... усталость? Или счастье? Серёжа не мог разобрать.

- Садитесь, — сказал он, показывая на скамейку в комнате для свиданий. — Рассказывайте.

Бабушка села, затеребила платок. Отец кашлянул в кулак.

- Сын, у нас новость, — начал он осторожно. — Хорошая новость. У тебя... у нас пополнение в семье.

Серёжа замер. Внутри что-то оборвалось и покатилось вниз.

- Максим родился, — быстро сказала бабушка, словно боялась, что Серёжа опять сорвётся. — Максимка. Два месяца уже. Здоровенький, крепенький. На тебя похож, когда маленький был.

Серёжа молчал. Смотрел в одну точку на стене. Брат. У него есть брат. Не Васька какая-то, а настоящий брат. От отца и этой... Анны.

- Серёж, ты как? — тихо спросил отец. — Ты только не молчи.

- А что я должен сказать? — голос у Серёжи был ровный, спокойный. Слишком спокойный. — Поздравляю. У вас новая семья. Новый сын. А я тут, в корпусе. Всё правильно.

Бабушка всхлипнула и прижала платок к глазам.

- Серёженька, ну что ты такое говоришь? Ты же наш, родной. И Максимка твой брат. Вы же одна кровь...

- У меня нет брата, — отрезал Серёжа. Встал. — Спасибо, что приехали. Мне на построение.

Он ушёл, не оборачиваясь. Шёл по коридору, чеканя шаг, и считал про себя: раз, два, раз, два. Чтобы не думать. Чтобы не чувствовать. Чтобы внутри не поднималась та самая волна, которую он научился сдерживать.

Максимка. Маленький, здоровенький. Наверное, Аня его качает, поёт колыбельные. А папа сидит рядом и смотрит счастливыми глазами. Как когда-то смотрел на него, Серёжу. Когда мама была жива.

Он зашёл в комнату, сел на койку и уставился в стену.

Приехать? Увидеть этого Максимку? Ни за что.

Каникулы Серёжа проводил в деревне у дедушки с бабушкой. Там было хорошо. Пахло сеном и коровами, дед учил его косить траву и чинить старый мотоцикл, бабушка кормила пирогами и не задавала лишних вопросов. Только иногда, когда Серёжа колол дрова во дворе или сидел на крыльце с книжкой, она уходила в дом и тихо говорила по телефону. Серёжа знал — с отцом. И невольно прислушивался.

- Егорушка, — говорила бабушка в трубку, поглядывая в окно на Серёжин силуэт. — Серёжка вытянулся, ест хорошо, деду помогает. Настоящий мужик растёт. А про вас начинаем говорить — замыкается сразу и молчит. Я и так, и сяк, а он молчит как рыба.

Пауза. Бабушка вздыхала.

- Сам себе не рад, поди... Дурости той вроде нет. А гордость, наверное, не дает к вам ехать. Да и стыдно, может, за своё поведение. Помнит всё. Ты не дави, Егорушка. Время нужно. Время всё лечит, говорят.

Серёжа отворачивался и смотрел на закат. Время лечит? Враньё. Ничего оно не лечит. Просто затягивает раны корочкой, а под корочкой всё болит так же, как в первый день.

- А как там Максимка растёт? — спрашивала бабушка, и Серёжа замирал. — Зубки режутся? Ой, маленький ещё... Ну передавай Анне привет, скажи, что я молюсь за них.

Максимка. Брат.

Серёжа втыкал топор в чурбан и уходил в лес. Подальше от разговоров, от вопросов, от этой жизни, которая продолжалась без него. Или он без неё. Он ещё не решил.

Одно он знал точно: в тот дом он не вернётся. Ни к отцу с его новой женой, ни к Ваське, которая наверняка уже выросла и бегает там, и к этому Максимке, который пока ещё ничего не понимает. Они там — своя семья. А он сам по себе. Он сам себе семья. И точка.

Глава 7.

Надо отдать должное Егору. Он, женившись во второй раз, поступил по-человечески. Бабушку Свету не бросил. Хотя многие мужики на его месте, наверное, обрадовались бы — съехала тёща, и ладно, меньше народу в доме, меньше проблем. Но Егор был не такой. Он помнил, как Светлана Владимировна помогала им с Ольгой, когда Серёжка маленький был, как сидела с внуком, пока они с Ольгой на работе пропадали, как дом на себе тянула. Не чужая она стала за столько лет, а родная.

Да и куда ей было идти? В её однокомнатную квартирку на окраине? Одной, старой, с больными ногами? Егор даже разговора такого не заводил. Просто сказал:

- Светлана Владимировна, ты наш человек. Живи с нами.

Анна поддержала, тоже молодец — не стала пилить, не стала ревновать к прошлому. Бабушка Света так и осталась в их большом доме. Нянчила Максимку, помогала с Васей по хозяйству, вела дом по старой памяти. И вроде бы всё устаканилось. Одна семья, два дома под одной крышей — прошлое и настоящее, соединившиеся ради детей.

Серёжа про всё это знал от бабушки. Она писала ему письма — длинные, подробные, на нескольких листочках мелким почерком. Про то, как Васька пошла в школу, как Максимка первые шаги сделал, как отец новую машину купил. И всегда в конце: «Серёженька, приезжай, мы все тебя ждём, скучаем». Серёжа письма читал, складывал в тумбочку и молчал. Не верил. Не мог поверить, что там, в том доме, его действительно ждут.

А потом случилось то, что случается всегда. Бабушка умерла.

Отец приехал за Серёжей в середине недели. Без звонка, без предупреждения — просто появился на проходной с красными глазами и осунувшимся лицом. Серёжа вышел на построение, увидел отца и сразу всё понял. У отца было такое лицо... такое, как в тот день, когда он сказал: «Мамы больше нет».

- Сын, — сказал Егор глухо. — Бабушка... бабушка Света умерла. Сердце. Вчера вечером.

Серёжа стоял и смотрел сквозь отца. Бабушка. Последняя ниточка. Последний человек, который помнил его маленьким, который знал его маму, который любил его просто так, без всяких условий. Которая писала ему письма и ждала, когда же он приедет.

- Когда похороны? — спросил он ровно.

- Завтра. Я за тобой. Начальник уже всё подписал.

Серёжа кивнул. Собрал вещи — быстро, молча, как учили. И поехал.

В машине молчали. Отец пару раз открывал рот, чтобы что-то сказать, и закрывал. Серёжа смотрел в окно на мелькающие деревья, на серое небо, на моросящий дождь. Бабушка не любила дождь. Говорила:

- Ноги ломит, Серёженька, к непогоде.

Теперь у неё ноги не будут ломить никогда.

В доме пахло горем. Этот запах Серёжа узнал бы из тысячи — смесь валерьянки, ладана и чего-то неуловимого, что остаётся, когда уходит близкий человек.