Довесок

Довесок

Глава 1.

Всё в семье Троицких было хорошо. Настолько хорошо, что, наверное, даже солнечные зайчики, просыпаясь по утрам в их доме, считали своим долгом заглянуть сначала в спальню к родителям, потом юркнуть в комнату к бабушке и напоследок устроить бешеную погоню по стене в детской, где на широкой кровати, раскинув руки и ноги, спал Серёжа.

Мама, папа, бабушка Света. Редкий, прочный треугольник, внутри которого Серёжа чувствовал себя центром вселенной. Мамины руки пахли сливочным маслом и свежей выпечкой, папины — бензином и одеколоном, а бабушкины — всегда лекарствами и чуть-чуть валерьянкой, от которой Серёжа почему-то сразу успокаивался.

Серёжа рос крепким, здоровым мальчишкой, в меру безобразником. Летом его на месяц, а то и на два отправляли в деревню к деду с бабушкой, родителям отца.

Папа с мамой имели свою фирму. «Создаём ваш уют», — было написано на их машинах. Работали они, как любил говорить папа, не покладая рук, чтобы их дети жили в достатке. К своим тридцати пяти Троицкие уже обзавелись тем самым домиком, о котором мечтали. У Серёжиных родителей у каждого была своя машина. Ну, кажется, все есть — живи и радуйся.

Но Егор и Ольга решили, что пора им завести второго ребенка.

Серёжа узнал об этом случайно. Он должен был уже спать, но вместо этого сидел на лестнице, ведущей на второй этаж, и сквозь деревянные балясины наблюдал за светом в гостиной. Оттуда доносились голоса.

- Да и хватит тебе, Лёля, работать, — говорил папа. Голос у него был мягкий, уговаривающий, каким он обычно просил маму испечь пирог или съездить на озеро. — Побудь теперь только мамой и любимой женой.

Бабушка Света, сидевшая в кресле с вязанием, согласно кивала:

- Правильно, Егор. Мы всю жизнь прожили в бедности. Так с моим Володькой и не решились второго завести. А у вас жизнь другая. В большом достатке. Да и у Оленьки моей скоро годы уйдут. Я рядом, помогу вырастить ещё одного внука.

Серёжа замер. Ещё одного? Зачем? Ему что, одному плохо? Он прикусил губу и на цыпочках уполз обратно в кровать, сделав вид, что спит, когда мама через полчаса зашла его проведать.

Прошло несколько месяцев. Серёжа пошёл в первый класс, и его мир расширился: теперь в нем были не только дом, бабушка и родители, но и строгая учительница, звонки и мальчишка Петька, с которым они дрались на переменках. Но самое главное изменение происходило дома.

Мамин живот рос. Сначала он был просто чуть-чуть круглым, потом стал напоминать мяч, спрятанный под платьем, а к весне превратился в настоящую гору. Серёжа с опаской косился на него. Иногда мама брала его руку и прикладывала к этому животу.

- Чувствуешь? — шептала она. — Это твой братик или сестрёнка с тобой здороваются.

Внутри что-то толкалось, слабо и глухо, как рыбка в аквариуме. Серёже становилось не по себе. А вдруг они его разлюбят? Ведь этого, из живота, они уже любят, а он? Он уже есть. Зачем им ещё один?

Пришло лето. Живот у мамы стал совсем огромным, и она почти не вставала с кровати. Запах пирогов из кухни исчез, его сменил резкий аптечный запах, который раньше был только от бабушкиных рук. Серёжу отправили к деду с бабушкой в деревню. Уезжал он с тяжёлым сердцем, но деревенское лето — оно быстро лечит: речка, рыбалка, парное молоко и дедовский мотоцикл, на котором можно сидеть и крутить руль. Мама звонила по телефону, голос у неё был усталый, но ласковый. Она говорила, что скоро Серёжа приедет и увидит лучший подарок.

Из деревни он приехал с ними — с бабушкой и дедушкой, которые вдруг засобирались в город раньше срока. Ехали молча. Бабушка вытирала глаза платочком, дедушка курил в приоткрытое окно, и ветер выдувал пепел прямо Серёже в лицо. Сердце у мальчика колотилось где-то в горле.

Дома его встретила тишина. Не было слышно папиных шагов в кабинете, не играла тихая музыка в родительской комнате. В гостиной, на диване, сидел папа. Он был какой-то чужой: небритый, в мятой рубашке, с красными глазами. Рядом сидела бабушка Света и гладила его по руке.

Серёжа остановился на пороге.

Папа поднял на него глаза. Это был тяжелый, страшный взгляд.

- Сынок… иди сюда.

Серёжа подошел. Папа обнял его, прижал к себе так крепко, что стало трудно дышать. От папы пахло не бензином и одеколоном, а чем-то горьким и чужим.

- Мамы больше нет, сына, — сказал папа глухо, в самое ухо. — Она теперь… на небе. И твоя сестрёнка. Они обе теперь на небе.

Серёжа не сразу понял. Он стоял, вдавленный в отцовское плечо, и смотрел на пустой дверной проем, ведущий в родительскую спальню. Там было темно.

Как нет? Как это — нет? Разве она больше не выйдет оттуда, не улыбнется, не обнимет, не поцелует на ночь?

В ушах зашумело. Ему стало холодно, хотя в доме было душно. А потом в груди что-то кольнуло, остро и больно. Какая-то девчонка, которую он даже в глаза не видел, эта сестрёнка из маминого живота, которая так и не родилась, отняла у него маму.

Серёжа зажмурился и изо всех сил прижался к отцу, чтобы не расплакаться. Но слёзы все равно потекли — горячие, злые, первые в его жизни настоящие мужские слёзы. Мир, который был таким прочным и надёжным, раскололся на две половинки: на «до» и «после». И в этом новом, «после», мамы не было.

Глава 2.

Это «после» поселилось в их доме прочно. Оно не было похоже на грозу или бурю, которая приходит, шумит и уходит. Нет, «после» было тихим, вязким и серым. Оно заползало во все щели, ложилось тонким слоем пыли на мамино пианино, за которое никто больше не садился, оседало горьким запахом в папиных вещах, которые он неделями не менял, и пряталось в уголках бабушкиных глаз, которые теперь всегда были влажными.

Дом словно оглох. Раньше он звенел маминым смехом, стучал тарелками на кухне, пел по утрам радио. Теперь же в нём звучали только шаги — тяжёлые, медленные, словно каждый шаг давался с трудом. Бабушка Света шаркала тапками по паркету. Папины ботинки стучали каблуками резко и отрывисто, когда он входил или выходил. И были ещё Сережины шаги — лёгкие, но осторожные, будто он боялся разбудить тишину.

Отец старался. Правда старался. Первое время он каждый вечер приходил к Серёже перед сном, садился на край кровати и гладил его по голове тяжелой ладонью. Спрашивал о школе, об уроках, о друзьях. Но Серёжа видел: папа здесь, а думает о другом. Глаза у папы были пустые, смотрели сквозь него, куда-то в стену, где висела их большая фотография — мама, папа и маленький Серёжа на руках у мамы. Тогда все ещё улыбались.

- Нормально, пап, — отвечал Сережа на все вопросы.

- Ну, нормально — это хорошо, — кивал папа, целовал его в лоб и уходил к себе.

А потом отец стал приходить реже. А потом и вовсе перестал. Дело их жизни, фирма, которую они строили вместе с мамой, не прощала отсутствия. Клиенты, стройки, договоры — все это требовало сил и постоянного присутствия. Папа уезжал рано утром, когда Серёжа ещё спал, и возвращался поздно ночью, когда Серёжа уже должен был спать. Иногда Серёжа не спал. Он лежал с открытыми глазами и слушал, как внизу открывается дверь, как папа тяжело проходит в гостиную, как наливает себе что-то в стакан и долго-долго молчит. Иногда ночью Серёжа просыпался от странных, приглушенных звуков. Он не сразу понял, что это папа плачет. Плачет так, чтобы никто не слышал.

Бабушка Света вела дом. Она готовила, убирала, ходила в магазин, проверяла у Серёжи уроки. Но делала всё это молча, без той привычной ворчливой ласки, которая была раньше. Серёжа замечал, как она иногда подолгу стоит у окна на кухне и смотрит на улицу. О чём она думала в эти минуты, он не знал. Только однажды, проходя мимо её комнаты, услышал обрывок разговора по телефону.

- ...боюсь я, Зинаида, — говорила бабушка тихо, почти шёпотом. — Дочки нет, а я тут кто? Тёща? Чужая в общем-то женщина. Егор молодой мужик. Он хоть мою Оленьку так любил, что и слов описать эту любовь нет, а ведь всё равно отгорюет, да новую бабу найдет. А та приберёт всё к своим рукам, родит ему своих детишек, и останется мой Серёжка нищим сиротой при живом отце.

Серёжа замер за дверью, босиком стоя на холодном полу. В груди что-то оборвалось и покатилось вниз, в живот, ледяным комком.

- Что ты, что ты, — продолжала бабушка. — Зять у меня хороший, спору нет. Не выгоняет. Пока. А дальше? Время-то лечит, говорят. Вылечится, женится... А мне куда? В мою однушку? Да и Серёжку жалко. Он и так сам не свой. Молчит всё время, в глаза не смотрит...

Серёжа не стал дослушивать. Он на цыпочках ушёл к себе, забрался под одеяло и долго лежал, глядя в потолок. Новая баба. Чужая тётка, которая придёт и заберёт всё. И папу заберёт. И дом. И его, Серёжу, сделает нищим сиротой. А ведь мама обещала, что всегда будет с ним. Мама обманула. Она ушла к этой... сестрёнке. Из-за неё всё. Из-за девчонки, которая даже не родилась, мамы нет. И теперь придёт другая девчонка, уже взрослая, и заберёт все остальное.

С этой ночи что-то в Серёже сломалось. Или не сломалось, а затвердело. Превратилось в злой, колючий комок, который рос в груди и требовал выхода.

Он озлобился. Сначала незаметно, внутри, а потом это стало вылезать наружу.

В школе перестал отвечать на уроках. Сидел, уставившись в одну точку, и учительница только вздыхала: «Серёжа, Троицкий, ты с нами?» На переменах он больше не играл, а дрался. Без повода, без причины. Просто подходил к кому-нибудь из мальчишек и бил. Особенно если это был мальчишка, с которым рядом стояла девчонка. А если девчонка сама к нему подходила — Серёжа сжимал кулаки так, что костяшки белели.

- Троицкий, ты чего? — спросил его как-то Петька, с которым они раньше дрались понарошку, а теперь Серёжа разбил ему губу до крови.

- Ничего, — буркнул Серёжа и отвернулся.

Он и сам не мог объяснить, чего. Того, что внутри. Того, что не давало дышать. Той ненависти, которая поднималась в нём при виде любой женщины, любой девочки. Кроме бабушек. Своих двух бабушек — деревенскую, которая пахла молоком и сеном, и городскую бабу Свету, которая теперь смотрела на него с такой тоской, что Серёже хотелось убежать и спрятаться.

Директор школы вызывал отца. Папа приходил хмурый, усталый, слушал, кивал, обещал «поговорить». Дома он пытался. Садился напротив Серёжи и говорил:

- Сын, ну что происходит? Ты же не такой. Мама бы расстроилась.

Вот тут Серёжу прорывало.

- Не надо про маму! — кричал он, срывая голос. — Это ты виноват! Ты её уговорил! Ты хотел этого ребёнка! Из-за тебя её нет!

Папа бледнел, сжимал челюсти так, что желваки ходили под кожей, и молча уходил. Потому что сказать ему было нечего. Потому что Серёжа кричал правду. Ту самую, которую отец каждый день повторял сам себе, глядя на фотографию жены.

А бабушка Света стояла за дверью и беззвучно плакала, прижимая платок ко рту. Она видела, как внук, её светлый, ласковый Серёженька, превращается в злого, ощетинившегося зверька. И не знала, как ему помочь. Не знала, что сделать, чтобы это «после» наконец-то отпустило их всех.

Прошёл год. Потом ещё один.

Время — удивительная штука. Оно не лечит, нет. Оно просто присыпает рану тонким слоем пыли, затягивает сверху плёнкой, чтобы не так кровоточило. И однажды ты просыпаешься и понимаешь, что можешь дышать, не задыхаясь.

В их доме это случилось незаметно.

Сначала бабушка перестала плакать по ночам. Вернее, Серёжа перестал слышать. Потом она снова начала включать на кухне радио — тихонько, фоном, чтобы не так одиноко было готовить. Потом в доме появились новые вещи — папа сам купил, без советчиков. Новый диван в гостиную, новый телевизор, большой, плоский, который вешался на стену. Мамин портрет остался в спальне у папы, но в гостиной его не было. Серёжа сначала искал глазами, потом привык.

Отец посвежел. Это слово Серёжа услышал от бабушки, когда та говорила с кем-то по телефону:

- Егор-то наш посвежел, вроде отходить начал.

И правда, папа снова стал бриться каждый день, перестал носить одну и ту же мятую рубашку. Запах горечи, который раньше от него исходил, сменился привычным одеколоном. Иногда он даже улыбался — правда, редко и как-то осторожно, будто проверял, имеет ли он на это право.

По субботам папа стал брать Серёжу с собой на стройки. Сажал в новую машину (старую он продал, сказал, что слишком много воспоминаний) и они ехали смотреть объекты. Серёжа сидел молча, смотрел в окно, слушал, как папа говорит по громкой связи с прорабами, с заказчиками, с какими-то людьми, у которых были женские голоса. На этих голоса Серёжа реагировал сразу — сжимался, становился колючим, как ёж. Но папа говорил с ними сухо, по делу, и Серёжа понемногу отпускал.

Казалось бы, живи. Привыкай. Это и есть та самая новая жизнь, о которой все говорят.

Но Серёжа не умел жить в этой новой жизни. Он только делал вид.

Бабушкины разговоры по телефону никуда не делись. Просто теперь она говорила не шепотом, а обычным голосом, думая, что Серёжа не слышит или не понимает. Но он слышал. Он всегда слышал.

- Да нет пока никого, — говорила бабушка своей подруге Зинаиде. — Но я же вижу, Зина. Он в себя пришёл, мужик видный, при деньгах. Долго ли одному жить? Я вот думаю, может, уже и есть кто, просто не говорит. А зачем говорить? Стесняется или боится, что я Серёжку настрополю.

Серёжа замирал за дверью и слушал.

- Да что ж я, враг своему внуку? — вздыхала бабушка. — Я за него переживаю больше всех. А он, дурачок, учиться перестал. Способный же мальчишка, схватывает всё на лету. Учительница хвалила раньше, в пример ставила. А теперь... двойки, тройки, в дневнике одни замечания. Уроки не учит, на глаза учителям не попадается, сидит на задней парте и молчит. Или рисует что-то. Учительница говорит — рисует всё время какие-то страшные картинки. Дома, бомжи, собаки злые...

Глава 3.

Бабушка права была. Серёжа и правда перестал учиться. Не потому что не мог — потому что не хотел. Зачем? Кому это надо? Маме было надо. Мама радовалась его пятёркам, вешала рисунки на холодильник, хвалила. А теперь? Папе некогда, у папы стройки, объекты, новые контракты. Бабушка хвалит, но это не то. Бабушкина похвала — она какая-то тревожная, будто она боится, что если не похвалит, то Серёжа совсем развалится.

Рисунки у Серёжи и правда стали странные. Он и сам не замечал, как вместо танков и самолетиков, которые рисовал раньше, у него появлялись какие-то тёмные дома с пустыми окнами, одинокие фигуры под фонарями, кладбищенские оградки. Однажды он поймал себя на том, что рисует женщину. Просто женский силуэт, издалека. И не может дорисовать лицо. Потому что не помнит. Совсем не помнит маминого лица. Только на фотографиях. А в голове — расплывчатое пятно.

Он скомкал лист и выбросил.

А потом в школе случилось очередное ЧП. Серёжа подрался с мальчишкой из параллельного класса. Сильно подрался — так, что тому чуть «скорую» не вызвали, но родители написали заявление директору. Мальчишка этот, Коля, сказал что-то про Серёжину семью. Что-то про то, что у Серёжи папа «бабник» и водит кого-то по ресторанам. Серёжа не стал выяснять, правда это или нет. Он просто бросился с кулаками.

Директор школы, Иван Петрович, вызвал отца. В этот раз разговор был коротким.

- Егор Михайлович, — разводил руками директор, разливая чай в кабинете. — Ну что я могу сделать? Мы с вами уже год бьемся. Мальчик способный, золотая голова, учителя в один голос говорят. Но характер... Характер невозможный. Драки, грубость, прогулы. Вы уж простите, но если так пойдет дальше, мы вынуждены будем ставить вопрос о... ну, вы понимаете.

Отец понимал. Он молча кивал, смотрел куда-то в стол, а потом доставал чековую книжку.

Директор мялся, отводил глаза, но чек принимал.

- Ну что вы, Егор Михайлович, не надо... Мы же не из-за этого... Хотя, конечно, спасибо. Мы как раз спортзал ремонтируем, ваша помощь очень кстати. Очень!

Серёжа стоял под дверью и слушал. Он уже знал эту песню. Деньги папы закрывали всё. Директору — на спортзал. Классному руководителю — на новые шторы в кабинет. Завучу — на поездку детей в театр. Папины деньги работали лучше любых уговоров и воспитательных бесед. Они просто затыкали рты.

- Всыпят ему дома, и ладно, — говорили в учительской. — А нам что? Нам ремонт нужен.

Серёжа ненавидел эти деньги. Ненавидел, что они могут всё. Ненавидел, что из-за них его не выгоняют, не наказывают по-настоящему, не заставляют меняться. Он может делать что хочет, и всё равно папа придёт, заплатит, и снова всё тихо.

- Ненавижу, — шептал Сережа по ночам в подушку. — Ненавижу эту жизнь. Ненавижу всех.

Но больше всего он ненавидел себя. Потому что где-то глубоко внутри, под коркой злости и боли, он понимал: мама бы не хотела видеть его таким. Мама бы плакала. Но мамы нет. А раз мамы нет, то и стараться незачем.

Вечерами, когда папа задерживался на работе, а бабушка смотрела свои сериалы, Серёжа сидел на подоконнике в своей комнате и смотрел на тропинку в саду. Он ждал, что однажды по этой тропинке придёт она. Мама. Скажет, что все это было ошибкой, что она жива, что просто уезжала далеко-далеко. Серёжа знал, что этого не случится. Но всё равно ждал. Потому что без этого ожидания жить было совсем нечем.

Вскоре грянул гром. Сначала Серёжа ничего не замечал. Пятый класс — это новая жизнь, новые учителя, новые предметы. История, география, биология. Столько всего, что можно было утонуть в учёбе и забыть обо всем. Но Серёжа не утопал. Он просто сидел на камне посреди этого моря и смотрел, как мимо проплывают чужие жизни.

А потом он обратил внимание на классную руководительницу.

Елена Викторовна, которая вела у них русский и литературу, вдруг начала меняться. Сначала Серёжа подумал, что она просто поправилась — мало ли, болела или пирожков объелась. Но потом смотреть стало страшно. Она поправлялась так же, как когда-то поправлялась мама. Тот же округлившийся живот, та же осторожная походка, те же счастливые глаза, когда она иногда клала руку на этот живот.

Класс загудел. Сначала шёпотом, потом в открытую. Кто-то сказал, что у неё муж есть, кто-то — что нет мужа, а просто так получилось. Серёжа не вслушивался в эти разговоры. Он просто смотрел на её живот и не мог отвести взгляд. Перед глазами вставало другое — мама в кресле, мама на диване, мамины руки, гладящие этот круглый живой шар. А потом — пустота.

Серёжа стал прогуливать её уроки. Не мог сидеть и смотреть. Не мог слушать её мягкий голос, который стал каким-то другим — успокоенным, глубоким, как у мамы перед тем, как всё случилось.

А потом Елена Викторовна ушла в декрет. В класс зашла новая — молоденькая, красивая, с большими серыми глазами и светлыми волосами, собранными в высокий хвост. Она немного стеснялась, поправляла очки и всё время улыбалась — не как учительница, а как старшая сестра, которая пришла поиграть с малышнёй.

- Меня зовут Анна Леонидовна, — сказала она тонким голосом. — Я буду у вас вместо Елены Викторовны. Надеюсь, мы подружимся.

Класс зашумел, разглядывая новую. Мальчишки сразу оживились — красивая, молодая, не строгая. Девчонки зашептались, оценивая одежду, причёску, туфли. А Серёжа сидел и смотрел в окно. Ему было всё равно. Очередная тётка, которая будет учить его жить.

Анна Леонидовна оказалась не просто классной руководительницей. Она оказалась настырной.

Первые две недели она просто присматривалась, записывала что-то в свой блокнотик, улыбалась. А потом началось.

- Егор Михайлович? — звенел её голос в трубке, когда она звонила отцу. — Это снова Анна Леонидовна, классный руководитель Серёжи. Извините, что беспокою, но мне нужно с вами встретиться. Серёжа не хочет учиться. А может. Я вижу его работы — когда он включается, пишет лучше всех в классе. Но включается он раз в месяц. Остальное время сидит и молчит. Или рисует что-то странное. Вы не могли бы прийти?

Отец приходил. Сначала через силу, с неохотой, отрываясь от дел. Потом... Потом Серёжа заметил, что отец стал приезжать в школу чаще, чем требовалось. Задерживался после разговоров. Что-то обсуждал с Анной Леонидовной в коридоре. Однажды Серёжа выглянул в окно и увидел, как они стоят на школьном дворе — отец и эта училка — и о чём-то говорят, и отец улыбается. Не той осторожной улыбкой, которой улыбался последние годы, а нормальной, живой, какой улыбался только маме.

Серёжа отошёл от окна и сел на подоконник в коридоре. В груди снова заворочался тот самый колючий комок.

А потом отец вдруг начал принимать активное участие в жизни класса. В классе, понимаете? Раньше он только деньги давал, чтобы откупиться. А тут вдруг сам, своими руками. В выходные приехал в школу с инструментами. Ремонтировал парты, чинил стулья, вешал полки. Анна Леонидовна стояла рядом, подавала ему шурупы, смеялась каким-то его шуткам. Серёжа стоял в дверях и смотрел.

- Сын! — окликнул его отец. — Иди сюда, помоги.

Серёжа развернулся и ушёл. Он до сих пор не мог понять, почему внутри всё кипит. Вроде бы ничего особенного. Ну, помогает школе. Ну, разговаривает с училкой. Ну и что? Но где-то на самом дне, там, где жила память о маме, зарождался холодный ужас.

Развязка наступила вечером.

Бабушка думала, что Серёжа спит. Он и правда лёг рано, сказав, что голова болит. Но не спал. Лежал с открытыми глазами и смотрел в потолок. А потом услышал, как внизу зазвонил телефон, и бабушкин голос зашелестел в трубку.

- Ой, Зина, привет, — говорила бабушка. — Да нет, не сплю ещё. А у меня новость, ты представляешь...

Серёжа бесшумно встал, подошёл к двери и приоткрыл её. Бабушка сидела в кресле в гостиной, спиной к лестнице, и говорила вполголоса:

- Егор-то собрался жениться. На классной руководительнице Серёжкиной. Анна Леонидовна. Да-да, на той самой, молоденькой. Всё сделал чин-чинарём, Зина. Познакомил нас. В ресторан ходили... нет, Серёжку не брали. Решили сначала самим пообщаться, а потом уж и мальчику сообщить.

У Серёжи перехватило дыхание. Он вцепился пальцами в дверной косяк.

- Красивая девушка, Зина, — продолжала бабушка. — Молодая, правда. Год всего как в школе работает. Но серьёзная. Правда с довеском. И беда у неё была, ох какая беда... Родители и сестра старшая с мужем в пожаре сгорели два года назад. Все погибли. А она осталась. И племянницу свою маленькую спасла. Василиса, четыре годика девочке. Воспитывает одна. Представляешь, Зина, никого у них не осталось, только друг у дружки.

Бабушка вздохнула.

- Егор говорит — хорошая девушка. Добрая, заботливая. И Серёжке, говорит, мать нужна. А у меня сердце не на месте. Мать, конечно, нужна. Но как он примет? Он же никого, кроме меня да бабки деревенской, не признаёт. А тут — чужая тётка в дом, да ещё и девчонка эта, Василиса. Четыре годика всего. Спокойный ребёнок, говорит Анна, но всё равно ж ребёнок. Своя дочка фактически. А наш Серёжка? Он же озвереет совсем.

Серёжа стоял и не дышал. В ушах шумело. Женится. На училке. На этой... с довеском. И девчонка какая-то будет. Четыре года. Мелкая. Которая будет жить в их доме, есть за их столом, называть папу «папа». А мамины вещи? А фотографии? Всё выкинут? И папа теперь будет любить эту училку?

Он тихо закрыл дверь, вернулся в кровать и натянул одеяло с головой. Лежал, смотрел в темноту и чувствовал, как внутри всё замерзает. Ледяная корка покрывала сердце слой за слоем.

Новая баба. Чужая тётка. И довесок. Мелкая девчонка, которая будет путаться под ногами и называть его маму... А мамы нет. Маму никто не заменит. Ни эта училка с серыми глазами, ни её племянница, ни кто-либо другой.

Серёжа сжал зубы так, что скулы свело. Он не знал, что будет делать. Но знал точно: он не примет их. Никогда. Пусть папа женится хоть на ста директорах, хоть на всех училках сразу. Для него мама умерла. И другой не будет.

А эти... эти пусть даже не подходят.

Глава 4.

В то воскресенье утром Серёжа проснулся от странного чувства. В доме было слишком тихо. Обычно по выходным бабушка уже гремела на кухне сковородками, папа возился в гараже или смотрел новости в гостиной. А тут — ни звука.