Папа, Мы Скучаем

Я набрала Олега ещё раз. Просто чтобы услышать, что он скажет. Просто чтобы убедиться, что всё это происходит со мной на самом деле, что я не сплю.

Он не взял.

Я смотрела на тёмный экран, и внутри росло что-то тяжёлое, давящее. Захотелось забрать детей и уехать. Прямо сейчас, среди ночи, куда угодно, лишь бы подальше отсюда. Только ехать было некуда.

Тётка пьёт, в каком состоянии родительский дом — я не знаю, да и пустит ли. С двоюродными братьями и сёстрами я не общалась годами. В университете взяла академический отпуск, денег своих нет ни копейки. Я оказалась в ловушке, которую сама же и помогла построить: вышла замуж за человека, в чьих руках было всё, а в моих — ничего. Оставаться я больше не могла, а уйти было некуда.

— Уля.

Я вздрогнула и обернулась. В дверях веранды стояла Нина. Она смотрела на меня странно — не с привычной злостью, а как-то выжидающе, исподлобья, теребя браслет на тонком запястье.

— Тебе чего? — устало спросила я.

— Бабушка зовёт. Говорит, спустись, неудобно перед гостями.

— Сейчас приду.

Она не уходила. Стояла, переминаясь с ноги на ногу, и смотрела на меня так, будто хотела что-то сказать и не решалась.

— Ты ведь всё равно уйдёшь, да? — наконец проговорила она. — От папы.

— Это не твоё дело, Нина.

— Моё. — Она шагнула ближе. — Это всё из-за тебя. Если бы тебя не было, папа с мамой давно бы помирились. Все так говорят. Бабушка говорит. И мама.

— Никто бы не помирился. — Я повернулась к ней, и говорила спокойно, хотя внутри всё дрожало. — Твоя мама ушла задолго до того, как появилась я. Я не виновата в том, что у твоих родителей не сложилось. Мне жаль, что тебе больно, правда жаль. Но я тут ни при чём.

Что-то дрогнуло в её лице. На секунду передо мной была просто девочка, потерянная, обиженная, мечтающая о том, чтобы родители снова были вместе. Я почти пожалела её.

Она хотела ответить, но в эту секунду из глубины дома её окликнула свекровь — резко, требовательно. Нина вздрогнула, бросила на меня последний долгий взгляд и ушла.

Я снова осталась одна.

Голова закружилась сильнее. Я крепче ухватилась за перила, но ладони почему-то соскользнули по гладкому дереву. Перед глазами всё качнулось, поплыло, и я не сразу поняла, что теряю равновесие.

За спиной послышались быстрые шаги. Совсем близко.

Я начала оборачиваться — и не успела.

Чья-то ладонь толкнула меня в спину. Резко, сильно, обеими руками, между лопаток.

Перила ушли вниз. Веранда, дом, тёмный сад — всё перевернулось и понеслось. Я взмахнула руками, как будто это могло помочь, как будто я могла за что-то ухватиться в пустоте, в которой не было ничего.

Последнее, что я увидела перед тем, как всё погасло, было лицо моей мамы. Её руки, тёплые, ласковые, тянущиеся ко мне сквозь темноту, как тогда, в детстве, когда я падала и она всегда успевала подхватить.

Мама. Как же мне тебя не хватает.

А потом не стало ничего.

ГЛАВА 4

— Ульяна, вы меня слышите? Пошевелите пальцами на правой ноге.

Я открыла глаза. Снова белый потолок, снова чужая палата. Надо мной склонился врач — немолодой, с усталыми внимательными глазами и аккуратной седой бородкой.

Я попыталась пошевелить пальцами. Ничего не произошло.

Внутри что-то медленно холодело.

Врач откинул одеяло, осторожно постучал маленьким молоточком сначала по одной ноге, потом по другой. Я смотрела на эти движения и не чувствовала ровным счётом ничего. Ноги были как чужие, будто принадлежали кому-то другому, а ко мне их просто приставили на время.

— Доктор, — выговорила я, и собственный голос показался мне далёким. — Что с моими ногами? Я их не чувствую. Совсем.

Он выпрямился, помолчал секунду, подбирая слова.

— У вас была серьёзная травма при падении. Повреждение позвоночника. Сейчас рано делать окончательные выводы. Будем наблюдать, смотреть динамику.

— Я парализована?

Молоточек в его руке чуть дрогнул.

— Давайте без паники, Ульяна. Сейчас не время и не место для выводов. Главное — успокоиться и не накручивать себя.

— Как я могу успокоиться? — Я вцепилась в простыню обеими руками. — У меня двое детей, доктор. Двое. Им нет и месяца. Кто будет их растить, если я не встану?

Он мягко накрыл мою руку своей широкой тёплой ладонью.

— Я вас понимаю. Честное слово, понимаю. Но если вы сейчас разволнуетесь, легче не станет ни вам, ни им. Медицина шагнула далеко. Сделаем КТ, посмотрим снимки, тогда и будем говорить предметно. Договорились? Вы мне нужны спокойная.

Я молча кивнула, хотя внутри всё кричало.

Меня увезли на обследование, потом вернули в палату, и я долго лежала, глядя в потолок и считая трещинки на побелке, лишь бы не думать. Самым страшным был не сам диагноз, которого мне ещё не озвучили. Самым страшным был взгляд медсестры, которая помогала мне, — короткий, жалостливый, тут же спрятанный. И судно, которое мне подставляли, как ребёнку. И собственное тело ниже пояса, которое больше не слушалось и не отзывалось.

Кому я теперь нужна. Калека, обуза, лишний рот. Никому.

Дети. Где мои дети. Я не видела их со дня падения, мне даже не говорили, как они.

Я взяла телефон и набрала Олега.

Если бы это он упал, я бы не отходила от него ни на секунду. Держала бы за руку, спала бы на стуле у кровати, ловила бы каждое слово врачей. Это ведь так страшно, когда твой человек в беде. А Олега рядом не было. Ни разу. Сколько я уже здесь? День, два? Я потеряла счёт.

— Алло.

Голос женский. Молодой.

У меня перехватило дыхание.

— Вы кто?

— А вы кто? — насмешливо отозвались на том конце.

Я узнала этот голос раньше, чем услышала следующую фразу.

— Мам, папа встал. Ты собралась?

Нина. Где-то рядом, на чужом конце линии, шла чужая жизнь. Жизнь, которая ещё две недели назад была моей.

— Что с моими детьми? — Я старалась говорить ровно, как велел врач. — Немедленно позови Олега. Это мой телефонный номер мужа, дай ему трубку.

— С детьми всё хорошо. — Это снова была Наташа, спокойная, почти ласковая, и от этой ласковости становилось только хуже. — Могу дать тебе номер няни, если хочешь. Светлана Ивановна прекрасно справляется, они в надёжных руках. А Олег сейчас не может подойти, он отдыхает. Перезвонит позже, как освободится. У тебя всё? Алеся Николаевна, кстати, к тебе уже едет, вот с ней всё и обсудишь.

Гудки.

Я сидела, сжимая телефон, и впервые за эти дни не могла даже заплакать. Просто смотрела перед собой, в одну точку. Наташа в моём доме. Наташа отвечает по телефону моего мужа. Наташа решает, дать ли мне поговорить с собственными детьми.

Чуть позже мне всё-таки удалось дозвониться до Светланы Ивановны. Но от её прежней болтливости не осталось и следа. Сухо, по делу, чужим напряжённым голосом: с детьми всё хорошо, не волнуйтесь, кушают, спят, всего доброго. Будто кто-то заранее научил её, что говорить, и стоял рядом, слушая. Когда мне дали поговорить с малышами по видео — всего минуту, не больше, — я не сдержалась. Слёзы катились, я их не вытирала, только смотрела на крошечные лица на экране и шептала им, что мама скоро придёт, мама обязательно придёт. А положив телефон, разрыдалась в голос, уткнувшись в подушку, чтобы не услышали в коридоре. Что теперь будет со мной? Что будет с ними?

Дверь палаты открылась.

Вошла свекровь — на этот раз в зелёном костюме, такая же безупречная, как всегда, будто и не было всех этих страшных дней. За ней, с папкой в руках, доктор. Его лицо ничего хорошего не предвещало.

— Алеся Николаевна, вы потом ко мне зайдёте, — сказал он.

— Обязательно зайду, Тофик Туранович. Я могу поговорить с невесткой наедине?

Он кивнул и вышел, тихо прикрыв дверь. Мы остались вдвоём.

Свекровь села на стул, закинула ногу на ногу, оглядела палату с лёгкой брезгливостью, как будто здесь дурно пахло.

— Улечка, милая. Дела твои очень плохи, детка. Лучше горькая правда, чем сладкая ложь, меня так воспитывали.

Я молчала. Дело было не в воспитании, а в том, чтобы задеть побольнее. Только я не понимала зачем. Что я ей сделала, чем заслужила.

— Ты повредила позвоночник, — продолжила она. — Шансы даже с операцией невелики. Так что надо что-то решать, и побыстрее.

— А что тут можно решить?

Она красиво закатила глаза.

— Делать операцию в хорошей клинике. Есть такая, в Германии, специализируется как раз на подобных случаях. А для этого нужны деньги, и немалые. У тебя их нет. Только если оплатит мой сын. Я-то всего лишь скромный директор лицея, откуда у меня такие средства.

Я понимала, кто на самом деле распоряжается всеми деньгами в этом доме. И сыном в том числе.

— А если Олег оплатит, — она наклонилась чуть ближе, и голос её стал вкрадчивым, — ты примешь его условия. Все, какие будут. До единого.

— Какие условия?

— Он сам тебе скажет. Я в ваши дела не вмешиваюсь. — Она поднялась, одёрнула пиджак. — Но советую тебе не отказываться, Ульяна. Очень советую. За эти месяцы вы и правда стали друг другу совсем чужими, что уж там скрывать. Олег понял, что разлюбил тебя. Просто воспитание не позволяло сказать это прямо в лицо. А теперь скрывать уже нечего и незачем.

Она направилась к двери, вальяжно, неторопливо, и я смотрела ей в спину, в этот безупречный зелёный костюм, в идеально уложенные волосы.

И вдруг вспомнила.

Тень за спиной на веранде. Быстрые шаги по доскам. Две ладони, толкнувшие меня в спину между лопаток. Не порыв ветра, не собственная слабость. Чьи-то руки.

Я не упала. Меня толкнули.

— А что если я скажу, — медленно проговорила я ей в спину, — что упала не сама? Что меня толкнули? Что кто-то подошёл сзади и столкнул меня с веранды? Ведь вы это знаете не хуже меня. Знаете, кто это сделал.

Свекровь замерла на пороге.

Спина её напряглась, плечи едва заметно поднялись, рука застыла на дверной ручке. Несколько долгих секунд она не двигалась и не оборачивалась, и в палате стояла такая тишина, что я слышала собственное сердце.

А потом, так и не сказав ни слова, она вышла из палаты и очень тихо, очень аккуратно прикрыла за собой дверь.

И эта её тишина сказала мне больше, чем любые слова. Я была права. И теперь они это знали — что я вспомнила.

ГЛАВА 5

— К сожалению, всё хуже, чем я предполагал.

Доктор водил пальцем по снимку на экране и говорил, не оборачиваясь, будто так ему было проще смотреть мне в глаза.

— Повреждение очень серьёзное. Спинной мозг задет. Я не буду вас обманывать, Ульяна, обнадёживать тоже не стану. Есть одна клиника, она специализируется именно на таких случаях. Очень хорошая, очень дорогая. Но…

— Но это дорого, — закончила я за него.

Он наконец повернулся.

— Да. И не только. Даже там не дадут стопроцентной гарантии. Это сложная операция, долгое восстановление, реабилитация месяцами. Но без неё шансов почти нет. С ней — есть.

— Где эта клиника?

— В Германии. Мы сегодня обсуждали это с вашей свекровью.

Я подняла на него глаза.

— Что именно вы обсуждали? Без меня?

Он не успел ответить. Дверь открылась.

— Здравствуйте.

Я замерла. На меня смотрели когда-то родные, когда-то любимые глаза. Олег стоял в дверях — в безупречном костюме, гладко выбритый, чужой. Он смотрел на меня так, будто на моём месте лежала незнакомая женщина, до которой ему не было никакого дела. Ни жалости. Ни вины. Ни даже простого человеческого сочувствия, какое бывает к чужому пострадавшему.

Доктор кивнул нам обоим, что-то пробормотал про обход и тихо вышел, прикрыв дверь. Мы остались вдвоём.

— Привет, — сказала я.

— Привет.

Он не подошёл к кровати. Прошёл к окну, заложил руки за спину, постоял так, глядя на улицу. И заговорил — ровно, отрепетированно, как будто читал заранее заготовленный чужой текст.

— У тебя очень серьёзная травма, Уля. Высокое давление, голова закружилась, ты упала. Я виноват, что оставил тебя одну в таком положении. Прости меня. Мы с мамой сделаем всё, что в наших силах.

Я слушала и не узнавала его голос. Слишком гладко. Слишком заранее. Так не говорят с любимой женщиной, попавшей в беду. Так зачитывают условия сделки.

— Олег, я…

— Не говори ничего. Просто выслушай меня до конца. — Он по-прежнему стоял спиной. — Мама всё уже решила. Так будет лучше для всех, поверь. Мы оплатим тебе операцию в Германии, самую лучшую. Ты встанешь на ноги. А дети…

Он запнулся.

— Что — дети?

Он не обернулся. Сказал, глядя в окно, ровным, почти скучающим голосом:

— Есть очень приличные люди. Хорошая семья, обеспеченная, уважаемая. У них нет своих детей, а они очень хотят. Они смогут дать Ане и Ване всё на свете — лучшие сады, лучшие школы, дом, будущее. А ты сейчас не в том состоянии, чтобы поднимать двоих одна, без денег, без здоровья. Ты сама это понимаешь, если подумаешь трезво.

Сначала я не поняла. Слова доходили медленно, по одному, и не складывались в смысл. А когда сложились, в палате стало нечем дышать.

— Подожди. — Я приподнялась на локтях, и в боку резануло. — Олег, ты сейчас о чём? Ты предлагаешь отдать наших детей чужим людям?

— Я предлагаю дать им нормальную жизнь.