Амурские волки

– Куда спешить?.. Поспешишь – людей насмешишь…

Он допивал второй стакан, когда вошла Фекла.

– Там на кухне вас мужик спрашивает…

– Какой мужик?

– А тот самый, что намедни до вас приходил. Молодой такой. Еще в комнату вы его звали и долго говорили…

– Четвертого дня?

– Во-во!.. Он самый! Еще водку ему подавали…

– Ну… Ну! Зови его скорей в кабинет!

Фекла вышла из кабинета. Арносов остановился посреди комнаты, нервно пощипывая свои усы.

Незаметно отворилась дверь, и на пороге появился высокий, широкоплечий молодой мужчина с загорелым, живым лицом, черными блестящими глазами и с длинным вьющимся чубом. Он как-то медленно и тихо вошел в комнату и притворил за собой дверь.

Увидев его, Иван Макарыч подскочил к нему как стрела и, впившись в его лицо своими злыми бесцветными глазами, сдавленным голосом прошипел:

– Все благополучно?.. Выгорело?..

– Нет! – угрюмо отвечал парень, отступая к дверям.

– Нет?! Что?.. А?.. Почему?.. Почему? – побледнев, заволновался Арносов.

– Нас поймали.

– Что-о-о? – отчаянным голосом закричал Иван Макарыч. – Да как же это так? Не может быть!.. Это обман! Ты говорил, что у вас таможенные подкуплены. Как же все это вышло? Ничего не понимаю.

– Я сам не знаю, как вышла эта беда… Матвеича и мальчика забрали, а остальные все убежали, – отвечал пришедший.

– Что, их забрали?!. Фу, черт знает что такое! С дураками связался и сам дураком стал. Теперь снова полетят на меня комья грязи и сплетен. Этого еще мало! Благодаря вам я потерял лошадей и те деньги, которые отдал вам.

– Иван Макарыч! Вы не горячитесь. Я все устроил хорошо. Вы останетесь в стороне, совершенно невинным, только лошади да деньги действительно утеряны.

– Что устроил? Как? Мальчишка, а тот надменный старик, которых арестовали?.. Они зарежут меня без ножа.

– Не бойтесь, не бойтесь! Мальчишке я пригрозил и велел всем говорить, что его послала мать за спиртом, что лошади принадлежат его матери.

– Да кто ему поверит, что он один ездил за контрабандой. Эка чепуха!..

– Какая там чепуха!.. Он ничего больше не скажет. Придерутся к его матери, а я застращаю и ее; в крайнем случае ради своего собственного спасения мы дадим ей денег.

– Ну а тот, старик?

– На старика надейся: тот или убежит, или ни слова никому не скажет.

– Так-так! – более спокойным голосом проговорил Арносов. – А ты все-таки расскажи мне все, что у вас там вышло. Присядь сюда.

Молодой человек, в котором читатели узнали Ивана Семеновича, прошел к стулу и начал рассказывать.

Глава 4

Семья мальчика

На окраине города стоял маленький домик, выкрашенный в зеленый цвет, который от времени превратился в жалкий серый. Домик этот принадлежал Елене Алексеевне Рыбкиной и достался ей в наследство от давно умерших родителей. Рыбкина была вдова. Ее муж, служивший офицером в Н. В. С. полку, был убит в Русско-китайскую войну. От мужа у нее остались двое детей: Наташа, красивая восьмилетняя девочка, и Павлуша, впечатлительный пятилетний мальчик. После смерти мужа Елена Алексеевна, убитая горем, долго жила одна, никого не посещая, ни с кем не заводя дружбы, отдавая все свои молодые силы на воспитание детей.

Года безостановочно спешили вперед, в вечность, оставляя после себя едва заметный след воспоминания, – без впечатлений, без ярких красок прошлой жизни. Благодаря вечно меняющемуся времени, новым впечатлениям и жизни в сердце Рыбкиной стали заживать раны, нанесенные смертью любимого мужа. Ее повлекло что-то новое, необъяснимое, таинственное, снова потянуло к людям, ей хотелось слиться в одно общее существо с шумящей где-то в стороне людской жизнью, закружиться в веселой пляске и в восторженном гимне весны и радости. Она вся преобразилась. Что-то покоряющее, светлое озарило ее красивое молодое лицо и томящуюся душу.

Елена Алексеевна как будто вся переродилась, начала заводить новые знакомства и носиться бабочкой по вечерам и театрам.

Однажды на одном званом обеде у своих близких знакомых Рыбкина увидела молодого человека, который ей очень понравился. Этот молодой человек был известный нам Иван Семеныч по фамилии Лебедев. При первом взгляде на него что-то хорошее зашевелилось у нее в сердце.

– Какой красивый, какой красивый!.. – повторяла тихо она, сидя близ него и всматриваясь в его правильные черты лица.

– Он полюбил тебя!.. – Что-то шептало ей из глубины души.

После обеда она попросила Лебедева проводить ее до дому. Он согласился.

Они пошли. Дорога до ее дома была длинная, и они успели познакомиться основательно. Елена Алексеевна узнала, что он летом служит на одном частном пароходе помощником машиниста, а зимой Бог знает чем промышляет и не имеет ни рода ни племени.

При прощании они дружелюбно пожали друг другу руки. Рыбкина просила навещать ее, жалуясь на свою одинокую, темную жизнь. Скоро между ними завязались интимные отношения, она поняла, что любит его всей душой, а он знал, что на всем земном шаре у него нет человека более близкого, чем Еленушка.

Спустя два месяца со дня их встречи он переселился к ней, сперва в роли квартиранта, а потом супруга, несмотря на то что она была старше его на несколько лет. Так они прожили три года. На четвертый у них вышла крупная ссора. Лебедев приревновал Еленушку к одному из товарищей, устроил скандал, после которого собрал свои вещи и переехал на другую квартиру.

Рыбкина опять осталась одна, горько оплакивая свою несчастную судьбу.

Прошло несколько времени со дня разлуки. Иван Семеныч стосковался по Елене Алексеевне и пришел к ней мириться. Хотя примирение свершилось, но он все-таки остался жить на отдельной квартире.

Один раз он пришел к ней ночью. На улице стояла осенняя пора и завывал ветер; мелкий дождь тихо моросил на пыльный город. Иван Семеныч был особенно ласков с Еленушкой; он целовал, обнимал ее, называя нежными словами. Когда Лебедев собрался уходить от нее, то как-то нежно обнял ее и, глядя ей в глаза, сказал:

– Дорогая, хочешь заработать денег?

Она удивленно посмотрела на него, ничего не отвечая.

– Что ж молчишь? Хочешь заработать? – проговорил он сердитым голосом.

– Ну хочу, – нерешительно, тихо ответила она, предчувствуя что-то нехорошее.

– Отлично. Теперь слушай. Видишь ли, мы, то есть мои товарищи и я, хотим ехать за спиртом на ту сторону. Мы отправимся туда на лодке. Купим там спирт и перевезем на наш берег, где нас будет дожидаться человек с телегами. Понимаешь?.. – неумело и тихо рассказывал он.

– Ничего не понимаю. За спиртом, что ли, хочешь меня послать, – прошептала сердито Елена.

– Ах ты, дурная! Сразу в другую сторону свернула. Ну да ладно. Я начну говорить яснее, по-русски. Нам нужен твой сынишка.

– Что-о?!. Зачем?!. – крикнула она, отступая от своего сожителя.

– Ты не раскрывай так широко своих глаз, не удивляйся, – начал он снова дрожащим от внутреннего волнения голосом, – да, нам нужен твой сын. Он должен подать нам к берегу лошадей. Понимаешь?

– Ничего не понимаю! Зачем обязательно он?

– Так нужно. Большой здесь не годится, – отвернувшись от Рыбкиной, лгал Иван Семеныч.

– Да для чего нужно-то? Он маленький, ничего не знает, ничего не видел. Придется ехать ночью, он может испугаться. Нет, я не отпущу его.

– Какой же он маленький: тринадцать лет. Пугаться там нечего. Да и мы будем здесь же, на берегу.

– Нет-нет, я не отпущу его!

– Вот дура! Ты пойми, мы заплатим ему за это. Товарищи обещали дать сорок копеек с банки да еще подарок купить тебе. Неужели ты откажешься? Ведь твое дело вдовье, где же взять?! – притворным голосом нашептывал Лебедев.

– Это, известно, так. Только что вы взрослого человека не возьмете для этого дела?

– Нам этот удобнее. Да и лишнего человека у нас нет. Отпусти, дорогая.

Он обнял и начал целовать ее, видя, что в ней происходит борьба и победа клонится на его сторону.

– Ну что ж молчишь? Отпустишь или нет?

– Да, я отпущу! – вся млея от поцелуев, отвечала Елена Алексеевна. – Только, ради Бога, смотри, чтобы с ним не случилось чего…

– Ничего не случится.

– А таможенные не поймают вас?

– Таможенные? Да они все подкуплены нами! – почему-то солгал Лебедев, хотя он не говорил ни с одним таможенным.

– Хорошо, я надеюсь, что сын мой не погибнет.

– Конечно нет, – отвечал сожитель, – завтра на ночь мы едем. Ты приготовь своего сына.

– Хорошо. Смотри не отними у меня единственного сына. Следи за ним, охраняй его!

Посидев еще несколько времени, Иван Семеныч, приласкав Еленушку, ушел домой.

На следующий день вечером Павлуша был отправлен в квартиру Арносова, где должен был взять лошадей и телеги и к первому часу ночи быть на берегу в указанном месте.

Наступила темная ночь. Елена Алексеевна со своею красивою, теперь уже шестнадцатилетней дочкой Наташей решили не спать эту, может быть, самую тяжелую для них ночь. Когда наступил полночный час и весь человеческий мир уснул под кровом тишины, мать и дочь почувствовали душевное смятение и страх. Им казалось, что в тихой осенней ночи кто-то стонет и зовет на помощь. Слышался какой-то таинственный шорох и треск, которые нарушали спокойствие ночи.

– Господи! – шептала побледневшая мать, – спаси Павлушу.

– Мама, зачем ты польстилась на эти деньги? Жили мы без них тихо и безмятежно много лет и в будущем бы прожили так же, – упрекала Наташа мать.

– Ах, не польстилась я, а…

Она ничего больше не сказала, хотя ей хотелось открыть всю душу своей дочери: рассказать, как она любит Ивана Семеныча и что только ради этой любви пустила Павлушу на такое дело.

– Я боюсь за брата, я не могу спать, – грустно проговорила девушка.

– He бойся. Может быть, скоро приедут. Ведь обещали приехать в два часа, если все будет благополучно.

– А сейчас четыре. Господи, что случилось с ними?

Время медленно бежало вперед. Каждая минута для матери и дочери казалась вечностью. В седьмом часу Наташа забылась тихим сном, а мать все еще продолжала ходить по комнате, шепча какие-то беззвучные слова.

На каланче пробило девять.

Вдруг раздался осторожный стук в дверь. Елена Алексеевна вздрогнула. Лицо ее побледнело, а глаза заблестели как-то странно и ярко.

– Это они, они! – прошептала она и, подскочив к двери, сбросила крюк.

В комнату вошел бледный Лебедев, но что-то нахальное, самодовольное кривило его лицо улыбкой.

– Здравствуй, Леночка! – проговорил он игривым голосом, в котором слышалась дрожь.

– Ты один?! Что случилось? – замирающим голосом крикнула женщина.

– Особенного ничего.

– Да скажи ты мне, – подскочила она к нему с горящими глазами, – где мой сын?

– Пойман таможенными и арестован.

– Что?.. А-а-а!.. – закричала она, схватившись руками за грудь, и упала без чувств.

Глава 5

На различных ступенях

Момент, когда таможенные убедились, что банки пусты, вызвал суматоху. Этим воспользовался Рваная Ноздря и шепнул Лесному Деду:

– Уходи.

Лесной Дед с видом скучающего фланера пошел от возов прочь. На него никто не обратил внимания, и он благополучно вышел на набережную. Тут он вздохнул свободно, но сейчас же решил в уме:

«Нет, эти дела не по мне! Стар я уже для таких передряг. Надо поискать что-нибудь более спокойное».

Ему пришло в голову: «Не устроиться ли так, как устроился Рваная Ноздря?»

Но он сейчас же откинул эту мысль. Во-первых, ему претила мысль о должности, связанной с необходимостью тащить людей в участок. Во-вторых, в таможне человек постоянно на людях.

«Неравно, натолкнешься на какого-нибудь старого знакомого. Вроде как вот сегодня натолкнулся на меня Рваная Ноздря… Нет, это не подходит… В сторожа вот куда-нибудь, это бы так! Только куда, к кому?»

Погруженный в свои думы, он шел по набережной, опустив голову.

– Что прешь на людей? – услышал он окрик над собой и почувствовал толчок в плечо.

– А ты что!.. – начал было Лесной Дед. Но, взглянув в лицо своего противника, тотчас радостно улыбнулся. – А! Алеха!

– Какой я тебе Алеха! – со злобой проговорил тот и пошел дальше.

Но Лесной Дед повернулся и пошел за ним.

– Что? Или не узнал старого друга? Или забыл, как в тайге бедовал вместе?

– Пошел прочь! Что вяжешься? – буркнул тот и ускорил шаги.

– Не гони! Нехорошо старых друзей забывать. Или не помнишь Горячую Падь? Забыл?

Незнакомец вздрогнул:

– Ну забыл! А зачем ее помнить?

– А затем, чтобы не отталкивать старых друзей, как голодную собаку… пинком. Богат стал, зажирел…

– А тебе кто мешает быть богатым? Наживи и ты!..

– Наживи! Кому это ты говоришь? – спокойно перебил его Лесной Дед. – Я-то ведь знаю, как ты «нажил».

– А тебе кто мешал так же нажить?

– Кто? Судьба помешала…

– Судьба? – усмехнулся его невольный собеседник.

– Да, судьба! – твердо отчеканил Лесной Дед. – Вот в Горячей Пади мы с тобой души-то загубили, а добычи-то нам судьба послала всего-то фунтов десять сухарей. Правда, эти сухари спасли нас от голодной смерти… Ну а богат с этого все же не будешь… А ты вот товарищей своих прикончил и стал богат. И выходит, что тебе судьба пофартила, а мне нет. Только всего и разницы между нами. А пинаешь меня ногой, как собаку: уходи, мол, прочь… А ежели я пойду да крикну: «Люди добрые, а знаете ли вы, как мы с почтеннейшим Василием Александровичем Алехиным двадцать лет назад в Горячей Пади…»

– Что орешь-то! – остановил его Алехин и опасливо оглянулся по сторонам.

В это время на набережной стали появляться редкие пока прохожие. Алехин остановился и злыми глазами в упор смотрел на Лесного Деда. Это был высокий мужчина, упитанный, как может быть упитанным только простолюдин, попавший на вольные корма. На нем был летний костюм, сшитый у лучшего портного. Но в этом модном костюме он все же выглядел неуклюжим медведем, несуразным, коренастым, с тупым лоснящимся лицом.

Лесного Деда не смутил его окрик и суровый взгляд. Он чувствовал за собой твердую позицию и был спокоен.

– А что мне не орать, – все же понижая голос, спокойно заявил он. – Меня если и возьмут, так я не много потеряю. У меня нет пароходов, я не живу в хоромах. Мне все равно – что здесь, что в тюрьме! А вот у кого пароходы да жизнь привольная – тому правда тюрьма да каторга вещь неподходящая.

– Ну и тебе она не мила, каторга-то, – как-то криво усмехнулся Алехин.

– Что говорить, кому она мила! – согласился Лесной Дед. – Ну а все же разница: попасть в каторгу с холоду да с голоду или с такого приволья, как у тебя!..

– Ну и пусть так, – раздражительно перебил Алехин. – Что же ты от меня хочешь? Чтобы помог тебе в каторгу попасть? – сделал он попытку перейти на шутливый тон.

– Ну, в каторгу-то попасть я, пожалуй, и тебе могу помочь! – огрызнулся Лесной Дед.

– Ну не в каторгу: что же ты хочешь от меня? Зачем ты привязался?

– А затем и привязался, что нужно. Не нужно бы было, так и не привязался бы.

– Так говори скорее, что тебе нужно? А то мне некогда: меня дела ждут!

– Подождут, не убегут. У тебя дела, и у меня дела! Твои большие, а у меня маленькие. А все же мои маленькие дела для меня, может быть, больше, чем твои большие.

– Ну и говори – какие там у тебя дела?.. Чего тя-нешь-то?

– А такие дела, что мне жрать надо и угол хоть какой-нибудь. Надоело уж беспризорной собакой по свету шататься да из-за куска хлеба голову каждый день в петлю совать.

– Что же тебе, денег, что ли? – нахмурился Алехин и вынул из бокового кармана рубль. – На вот.

Лесной Дед взял, подбросил монету на руке и, криво усмехнувшись, проговорил:

– И то капитал… Ну а только на это не прокормишься… К этому нужно и еще что-нибудь…

– Что же еще-то? Не пароход ли отдать тебе или парочку да с баржами?

– Зачем пароход. Пароход ты не отдашь, жаден уж очень: скорее удавишься, а с пароходом не расстанешься. Я тебя хорошо знаю, а потому и в уме не держу пароход или что-нибудь там.

– Да что же тебе надо от меня? – почти крикнул Алехин.

– Не кричи! – ехидно рассмеялся Лесной Дед. – Народ ходит…

Алехин вздрогнул. Опасаясь непомерных требований Лесного Деда, он так забылся, что совершенно не соображал, где они.

– Говори же, что ты от меня хочешь, – понижая голос чуть не до шепота, проговорил он. – Говори! Что душу-то вытягиваешь?

– Да ты не тревожься, Василий Алексеевич, – успокоительно и совершенно мирно проговорил Лесной Дед. – Много не попрошу. Мне, однако, только бы уголок да кусок хлеба… И все тут. Я ведь не привык к разносолам да к содержанкам там. Где уж нам со свиным рылом!

– Что же ты, пенсион, что ли, хочешь получить от меня?

– Зачем пенсион? Я еще работать могу. Определи меня в сторожа или дворники, угол да на харчи рублей сорок – мне и за глаза довольно. Другим ведь все равно платишь.

– В сторожа? Тебя? – невольно вскрикнул Алехин.

– Что испугался? Чем я не сторож? Сколько раз тебя сторожил в тайге, а теперь вдруг не хорош сторож стал. Жизнь свою мне доверял, а мешки с мукой боишься доверить! Небось не подведу… Я не из таких, чтобы товарищу горло перерезывать.

Лесной Дед искоса поглядел на Алехина и ядовито улыбнулся.

– Я не про то… – замялся Алехин. – Я… нынче… насчет паспортов строго.

– Ну, к тебе-то не пойдут у сторожа паспорт проверять. Как это можно, чтобы у почтеннейшего Василия Алексеевича Алехина каторжник сторожем был! Никому этого и в голову не придет. Да у меня насчет паспорта крепко. Вот, если хочешь, полюбопытствуй, бессрочная книжка, мещанин я города Бузулука, Андрей Петрович Пхалов.

– Как Пхалов?

– Так Пхалов! Что же тут такого?

– Да как же…

– Ну да!

– Ты хочешь сказать, где же наш бывший товарищ Андрей Петрович Пхалов, вместе с которым…

– Ну да! Он-то как же?

– Побывшился…

– Пришил, что ли? – покосился на него Алехин.

– Зачем пришил? Я уже сказал, что товарищам горло не режу. Да ты это и сам знаешь… Во всем виноват, а в этом нет, против товарища ни разу не согрешил. Не такова натура у меня. Своею смертью погиб Андрей Пхалов. Вместе мы в тайге с ним бедовали… Захворал он, а тут ненастье да холода наступили, ну и скончался. Недели три я около него сидел почти без хлеба. А он и в память ни разу не пришел… Ну я и взял его книжку. Чистая она у него. Для меня дорого стоит. Так что насчет паспорта можешь не сомневаться.

– Ну хорошо! Приходи в контору уже. Я подумаю, куда тебя пристроить.

– Когда прикажете, господин хозяин? – принял почтительную позу Лесной Дед.

– Ну, так, часов в пять вечера приходи. А пока прощай.

И они разошлись в разные стороны.

«Вот это хорошо! – думал Лесной Дед. – Теперь на радостях и закусить можно… И как это я раньше о нем не подумал? Сам подвернулся…»

Но совсем не так думал Алехин. Он крупно шагал по направлению к подъезду своей конторы и досадливо кусал усы:

– И откуда он взялся? Будет теперь сидеть на шее! Да еще в пьяном виде где-нибудь проговорится… Надо как-нибудь от него отвязаться.

И он с хмурым лицом вошел в контору. Черные мысли копошились в его голове. И если бы Лесной Дед мог провидеть эти мысли, все его радостное настроение исчезло бы бесследно. Но он не знал и в этот момент с аппетитом пил чай в дешевой столовой и заедал вареной колбасой.

Глава 6

Волчья совесть

В пять часов вечера, чуть-чуть подвыпив на радостях, Лесной Дед отправился в контору Алехиных.

– Тебе кого, дед? – спросил его конторщик.

– Василья Алексеевича, – скромно ответил Лесной Дед.

– Некогда ему сейчас… Подожди.

Лесной Дед покорно сел в уголке передней и стал ждать.

«Торопиться некуда, – подумал он. – Все равно, тут ли сидеть или в другом месте, а сорок рублей в месяц гони, да угол какой-нибудь, да отопление, освещение… Ничего, жить можно… И очень даже можно. Харбинка нынче дешева. Купил банку за шесть гривен, так ее недели на две хватит, по стаканчику перед обедом. Хорошо! Стаканчик выпил, колбаской закусил… Малороссийской… Эх, хорошо колбасу в Малороссии делают хохлушки…»

И ему припомнилось, как они еще в молодости пробирались с этим самым Алехиным в Турцию. Тогда он был еще не Алехин, а прозывался Тимохин… Вот и сейчас у него двоюродный брат есть – тот и сейчас Тимохиным прозывается… Шли они тогда, вроде как волки от гончих, убегали. Больше все окольными дорогами пробирались… Ну а ничего, особенно не бедствовали. Хохлушки сердобольные выручали. И накормят, и на дорогу сухариков дадут, а местами и наливочки стаканчик поднесут… Хороша наливка, в рот ей каши! Да и хохлушки – э-э-э!

И Лесной Дед как-то особенно улыбнулся и покачал головой. Но тотчас же по лицу его пробежала тень, и даже судорога передернула мускулы лица. Перед ним встало неприятное, мучительное воспоминание.

Это было уже недалеко от турецкой границы, и не в Малороссии, а в Бессарабии. Три дня уже они питались зелеными початками кукурузы. Отощали, истомились, что называется – ветром их шатало. Отчаяние стало заползать им в душу. Положение осложнялось еще тем, что молдаванское население почти совсем не знало русского языка. Приходилось объясняться знаками, и не всегда удачно это выходило. Оборванные и истомленные фигуры беглецов вызывали подозрение и страх. То и гляди, руки к лопаткам скрутят и отправят по начальству. А там!.. И это почти у самой границы… Почти у цели, у пределов недосягаемости. В это время им и помог, что называется, счастливый случай. Изнемогая от голода, они решили зайти на молдаванский хутор. Решили: что будет, то и будет. Или дадут поесть, или руки к лопаткам скрутят… К одному концу!

И они пошли к хутору по тропинке, по сторонам которой сплошь высилась почти зрелая уже кукуруза.

– Эх, жизнь проклятая! Уж лучше бы в полку оставаться! – громко проговорил Тимохин.

– Ну, не хвали тоже… – начал было его спутник. Но в это время случилось нечто неожиданное.

– Откуда Бог несет? – раздался приятный женский голос.

И из кукурузы вышла молдаванка.

«Молдаванка, а по-русски говорит!» – у обоих одновременно пронеслось в голове. И оба побледнели и затряслись: «Слышала наш разговор… Пропали!»

Но молдаванка, должно быть, ничего не слышала.

– На богомолье, что ли, идете? – продолжала она.

– На богомолье, – нашелся наконец, ответил Тимохин. – Притомились вот, уже четвертый день кукурузой питаемся.

– На Афон идете? – продолжала расспрашивать женщина.

– На Афон, – не сморгнув, соврал Тимохин. – По обещанию… А ты… как это чисто по-русски говоришь?

– Да я русская, – смеясь, ответила молодая женщина.

– Как же ты тут?

– Да так, замуж за молдаванина вышла. – И собеседница беглецов зарделась, как маков цвет.

– Заходите, земляки, ко мне на хутор, отдохните, – потупив глаза, проговорила она. – Мужа нет дома, да, поди, не обидите…

Она, видимо, рада была русским людям, возможности поговорить на родном языке, слышать родную речь.

– Заходите, будьте дорогими гостями.

– Ваши гости, – в пояс поклонились обрадованные беглецы. – Как величать вас?

– Матреной меня зовут… А отца – Андрей! – опять зарделась молодая женщина.

– Покорнейше благодарим, Матрена Андреевна! Не оставьте вашими милостями. Совсем отощали мы…

На хуторе молодая хозяйка совсем захлопоталась – что называется, не знала, где посадить дорогих гостей, чем угостить. Совсем как родных приняла.

Лесной Дед… Тогда он не был еще дедом… И не Андреем Пхаловым прозывался он, а совсем иначе – Ванюхой Понизовым он родился, и на службу пошел, и теперь в Турцию пробирался.

Ванюха Понизовый, потом Лесной Дед, а ныне Андрей Пхалов, готов был молиться на Матрену Андреевну. Она ему казалась даже какой-то прозрачной, а лицо светилось, как у святой… Давно уж никто не был с ним так ласков и приветлив.

«Как родная!» – думал он и восторженно смотрел на нее.

А она каким-то легким ветерком носилась по дому. Накормила, напоила, обласкала, по паре чистого белья дала и спать уложила.

– Святая душа! – вздохнул Лесной Дед. – Не знала, кого принимала.

И перед ним, как живая, встала радушная хозяйка молдаванского хутора.

Вот она подошла к ним и говорит:

– Ложитесь вот здесь, дорогие гости, – и указывает на мягкую постель. – Спите спокойно, никто вас не потревожит. Господь с вами.

Легли. Он, Понизовый, а ныне Лесной Дед, тотчас уснул как убитый… Как в воду его опустили… А проснулся он от толчка в бок. Над ним стоял Тимохин. Вот этот самый, который сидит теперь в своей конторе и Алехиным прозывается.

– Что ты? – удивился путем еще не очнувшийся Понизовый. – Ночь ведь еще…

– А ты дня хочешь дожидаться! – злобно проговорил Тимохин. – Хочешь, чтобы руки тебе к лопаткам прикрутили?! Вставай, живо.

Понизовый встал, кинул на плечи котомку и начал оглядываться, отыскивая глазами хозяйку, чтобы проститься и поблагодарить.