Бизнес леди Империи

(Для княгини, которая не боится быть красивой).

И легла спать на том же соломенном тюфяке, в комнате для прислуги.

Маша дала ей одеяло.

Это был первый тёплый сон в новой жизни.

Глава 6. Сто стежков до славы

Платье привезли на следующий день в девять утра.

Не просто привезли — привезли в отдельной карете, запакованное в шёлковую простыню, перевязанное лентами. Вместе с платьем прибыл сундук: чёрный бархат (отличного качества, итальянский, Вера узнала ворс), серебряные нити (настоящее серебро, тонкое, мягкое), катушка шёлка в тон, пуговицы из чёрного агата и записка от княгини: «Работайте осторожно. Ткань дорогая. З.Ю.».

Вера развернула платье на столе в комнате для прислуги. Маша стояла рядом, грызла ноготь и мешала.

— Отойди, — сказала Вера спокойно. — Ты создаёшь вибрацию.

— Какую вибрацию? — не поняла Маша.

— Которую я не люблю.

Маша обиделась, но отошла.

Вера начала с того, что сняла мерки. Не с манекена — с платья. Она измеряла каждый шов, каждую вытачку, каждую складку. Ей нужно было понять, где именно мастера ошиблись.

Ошибка нашлась быстро. И она была глупой до слёз.

Лиф был скроен на женщину с узкой спиной и широкой грудью. Юбка — на женщину с широкими бёдрами. Княгиня Юсупова была пропорционально сложена — у неё не было ни узкой спины, ни широких бёдер. Поэтому платье и тянуло. Потому что лиф сидел на полтора сантиметра уже, чем нужно, а юбка — на два сантиметра шире.

«Идиоты, — подумала Вера с профессиональной злостью. — Как можно было не снять мерки с заказчицы? Сделали на глаз, по типовой выкройке. За такие деньги!»

Она взяла маленькие ножницы, которые Маша раздобыла у портнихи Шереметевой, и начала распарывать.

Распарывать чужую работу — это как читать чужое письмо. Ты видишь почерк мастера, его привычки, его ошибки. Этот портной, например, всегда делал слишком мелкие стежки — красиво, но непрактично. Тот, кто шил юбку, экономил нитки — стежки были редкими, кое-где уже начала расходиться строчка.

Вера работала медленно, почти медитативно. Кусочек за кусочком, стежок за стежком.

К обеду платье лежало на столе в виде отдельных деталей — лиф, юбка, рукава, турнюр (который она отложила в сторону и больше не трогала).

— Турнюр мы не используем, — сказала она Маше. — Отдай кому-нибудь на подушки.

— Ты с ума сошла? — ахнула горничная. — Княгиня велела перешить платье, а не выбрасывать половину!

— Княгиня велела сделать так, чтобы она выглядела великолепно, — сказала Вера. — Без турнюра она будет выглядеть великолепнее. Доверься.

Маша недоверчиво покачала головой, но спорить не стала.

Следующие два дня Вера почти не спала.

Она кроила новый лиф из старого шёлка — пришлось убирать лишние сантиметры, переделывать вытачки, заново прокладывать строчки. Бархат для юбки она резала с молитвой — один неверный взмах ножницами, и ткань испорчена. А заменить её нечем.

Вера работала при свечах. Маша приносила ей чай и сухари, ругалась, что она себя не жалеет, но смотрела на её руки с благоговением.

Потому что руки Веры творили чудо.

Бархат ложился идеальными складками. Шёлк блестел, как вода. Серебряные нити ложились в узор — растительный, плавный, как стебли полевых цветов. Вера вышивала вручную, без пялец, просто держа ткань на весу — так вышивали монахини в Средние века, и так никто не вышивал в девятнадцатом веке.

— Где ты научилась так вышивать? — спросила Маша на второй день, глядя, как Вера выводит серебряную нить в замысловатом завитке.

— Во сне, — ответила Вера, не поднимая глаз.

— Ты уже говорила про сны. Я не верю.

— Не веришь — не надо. Тебе главное, чтобы платье получилось красивым, верно?

— Верно.

— Тогда дай мне ещё чаю и не мешай.

На третье утро Вера закончила.

Она отошла от стола на три шага и посмотрела на платье, висящее на манекене.

Чёрный бархат юбки струился вниз, как ночная река. Тёмно-синий шёлк лифа мерцал в утреннем свете. Серебряная вышивка переливалась — цветы и листья, которые казались живыми. Рукава-жиго — широкие от плеча, узкие ниже — придавали силуэту лёгкость и изящество. Никакого турнюра. Только естественная линия спины, которую подчёркивал глубокий, но скромный вырез.

Платье было красивым. Не модным — красивым. Мода проходит, а красота остаётся.

— Маша, — сказала Вера. — Зови барыню. И посыльного к княгине. Платье готово.

Первое платье Катерины

Княгиня Юсупова приехала сама.

Не прислала горничную, не велела доставить платье к ней домой — приехала. В простом дорожном платье, без украшений, но с теми же тёмными глазами, которые видели насквозь.

Она вошла в комнату для прислуги (вошла! княгиня — в комнату для прислуги!), остановилась перед манекеном и замерла.

Молчала она долго. Целую минуту.

Потом сняла с себя перчатки. Потрогала бархат. Потрогала вышивку. Отошла на шаг. Вернулась. Посмотрела на Веру.

— Ты это сделала? — спросила она тихо.

— Я, ваше сиятельство.

— За три дня?

— За три дня.

Княгиня повернулась к Елизавете Павловне, которая стояла в дверях с любопытством на лице.

— Лиза, — сказала она. — Я хочу примерить. Прямо сейчас. Здесь.

Елизавета Павловна хлопнула в ладоши.

— Маша! Ксюша! Дуняша! — закричала она. — Раздеть княгиню!

Через десять минут Зинаида Николаевна Юсупова стояла перед зеркалом в платье, которое Вера перешила из парижского хлама.

Стояла и молчала.

Вера стояла позади, не дыша. Если княгиня сейчас скажет «снимите», если она поморщится, если она просто промолчит слишком долго — всё пропало.

Княгиня повернулась к зеркалу боком. Потом спиной. Потом снова лицом.

— Лиза, — сказала она. — Посмотри.

Елизавета Павловна подошла ближе. Посмотрела.

— Боже мой, — прошептала она. — Зина, ты в этом платье выглядишь на двадцать лет. И на сто тысяч.

Княгиня улыбнулась. Впервые за всё время.

— Катя, — сказала она, не оборачиваясь. — Подойди.

Вера подошла.

Княгиня смотрела на неё в зеркало — две пары глаз встретились: тёмные янтарные и серые, огромные, уставшие, но живые.

— Я не знаю, кто ты, — сказала княгиня. — Но ты — гений. Я скажу об этом всем. Ты будешь шить на меня. Только на меня. Поняла?

— Поняла, ваше сиятельство.

— И не называй меня вашим сиятельством. Для тебя я Зинаида Николаевна. Ты это заслужила.

Она сняла с пальца кольцо — маленький сапфир в серебряной оправе — и протянула Вере.

— Это задаток. Завтра пришлю сто рублей, как обещала. А это — чтобы ты не забыла, что даже княгини умеют быть благодарными.

Вера взяла кольцо. Оно было тёплым от княгининой руки.

— Спасибо, Зинаида Николаевна, — сказала она.

И впервые за три дня — улыбнулась

Глава 7. Слухи и сплетни

Следующие две недели Вера почти не видела улицы.

Она жила в комнате для прислуги в доме Шереметевой, ела вместе с горничными, спала по четыре часа в сутки и шила. Шила как одержимая. Потому что после того, как княгиня Юсупова появилась в её платье на званом вечере у графа Воронцова-Дашкова, телефон (в смысле — сарафанное радио) разрывался.

В имперской России не было телеграм-каналов и инстаграма. Но была молва. И молва работала быстрее любого интернета.

— Ты слышала? Юсупова в новом платье — все ахнули.

— Говорят, турнюра нет, а смотрится лучше, чем с турнюром.

— Кто шил? Парижанин? Нет, какая-то девка, сирота, у Шереметевой на кухне живёт.

— Не может быть. Сирота? И такое платье? Врёшь.

Не верили. Но приезжали смотреть.

Первой приехала графиня Орлова-Давыдова — женщина лет пятидесяти, грузная, с двойным подбородком и глазами-щёлочками. Она ворвалась в комнату для прислуги, не спросив разрешения, и уставилась на манекен, на котором висело новое платье — Вера как раз заканчивала его для Елизаветы Павловны.

— Это вы шили для княгини Юсуповой? — спросила графиня, не глядя на Веру.

— Я, ваше сиятельство.

— Покажите, что вы можете мне предложить.

Вера показала. Она достала эскизы — те, что рисовала по ночам при свечах. На них были платья, которых никто никогда не видел: вечерние туалеты с завышенной талией, дневные платья с асимметричной застёжкой, домашние пеньюары из мягкого шёлка, напоминающие те, что будут носить в двадцатых годах двадцатого века.

Графиня смотрела долго. Потом ткнула пальцем в один эскиз:

— Это мне. Через неделю. Синий бархат, отделка — горностай. Сделаете?

— Сделаю, — сказала Вера.

— Сколько?

— Сто пятьдесят рублей.

Графиня прищурилась:

— Дорого.

— Это дёшево, ваше сиятельство, — сказала Вера спокойно. — В Париже такое платье стоило бы пятьсот франков. Я делаю здесь и сейчас. И я делаю так, что ваша фигура будет выглядеть лучше, чем она выглядит на самом деле.

Графиня вспыхнула. Но не от гнева — от неожиданной похвалы.

— Хамка, — сказала она без злобы. — Но дело говоришь. Через неделю.

И уехала.

Через два дня приехала княгиня Голицына. Через три — баронесса Корф. Через пять — сама великая княгиня Мария Фёдоровна, супруга цесаревича, прислала свою камеристку с запиской: «Желаю видеть эскизы. Привезите во дворец».

Вера прочитала записку три раза, чтобы убедиться, что у неё не галлюцинации.

Великая княгиня. Будущая императрица. Жена наследника престола.

— Ты побледнела, — заметила Маша. — Боишься?

— Нет, — соврала Вера. — Я просто... не ожидала так быстро.

— Дурь ты, Катя, — усмехнулась Маша. — Ты сделала платье для Юсуповой, а Юсупова — это вход в любой дом Петербурга. Теперь тебе от ворот поворот не сделают. Даже во дворце.

Вера взяла себя в руки.

— Маша, помоги мне собрать эскизы. И найди что-нибудь приличное надеть. Во дворец в ситцевом платье не пустят.

Дворец великой княгини на Английской набережной был не самым большим в Петербурге, но самым изысканным. Вера знала это из книг по истории архитектуры, которые читала в прошлой жизни. Теперь она стояла у парадного входа, в платье, которое сшила себе сама за одну ночь — тёмно-серый шёлк, строгий, без украшений, но с идеальной посадкой. Единственной роскошью был маленький воротник из чёрного кружева, который Вера сделала из обрезков.

Она выглядела как скромная гувернантка или компаньонка. Не как нищенка. И это было главным.

Камеристка — сухая женщина в белом чепце — провела её через анфиладу комнат. Вера шла, не поднимая глаз, но краем зрения успевала заметить: лепнина на потолках, паркет из ценных пород дерева, картины в массивных рамах, китайские вазы ростом с человека.

«Здесь не принимают, — подумала Вера. — Здесь демонстрируют богатство. Каждая вещь в этом доме стоит больше, чем я заработаю за год».

Она не почувствовала зависти. Только холодную решимость.

«Всё это может стать моим. Не сейчас — потом. Не это — другое. Но я буду в этом мире. Я не останусь на кухне».

Великая княгиня Мария Фёдоровна принимала в Малиновой гостиной — небольшой комнате с шёлковыми обоями цвета пыльной розы.

Она была красива. Не той красотой, которая видна на портретах — живой, подвижной, с быстрыми глазами и улыбкой, которая появлялась и исчезала, как солнечный зайчик. Датская принцесса, ставшая русской великой княгиней, она сохранила лёгкий акцент и манеру держаться, которую в Петербурге называли «слишком свободной».

— Подойдите ближе, — сказала она, когда Вера остановилась у порога.

Вера подошла. Поклонилась — не в пол, как крестьянка, а лёгким наклоном головы, как учили в прошлой жизни на курсах этикета.

— Вы не похожи на сироту, — заметила великая княгиня. — У вас слишком прямая спина.

— Я учусь держать спину прямо, ваше императорское высочество, — сказала Вера. — Потому что сутулые плечи портят даже самое красивое платье.

Мария Фёдоровна усмехнулась.

— Зинаида сказала, что вы дерзкая. Я не поверила. Теперь вижу. — Она указала на стул. — Садитесь. Показывайте эскизы.

Вера разложила рисунки на столике. Великая княгиня смотрела молча, водя пальцем по линиям, как будто читала их, а не видела.

— Это платье, — она ткнула в один эскиз, — без корсета?

— С облегчённым корсетом, ваше высочество, — ответила Вера. — Я не против корсетов, они дают осанку. Но я против того, чтобы женщины не могли дышать. В этом платье можно будет танцевать весь вечер и не упасть в обморок.

— А это? — палец переместился на другой рисунок. — Рукава как у мужского сюртука?

— Да. Это мода из будущего, — сказала Вера и тут же прикусила язык.

— Из будущего? — великая княгиня подняла бровь.

— Я хотела сказать — из моей фантазии, — поправилась Вера. — Я не знаю, что будет модно через год. Но я знаю, что хотела бы носить сама.

Мария Фёдоровна смотрела на неё несколько секунд. Потом откинулась на спинку стула.

— Я закажу у вас три платья, — сказала она. — Вечернее, бальное и для верховой езды. Эскизы утвердим через неделю. Оплата — триста рублей за каждое. Вас это устраивает?

У Веры перехватило дыхание.

Девятьсот рублей. Это были огромные деньги. На них можно было снять комнату, купить ткани, нанять помощницу — и больше никогда не спать на соломенном тюфяке.

— Да, ваше императорское высочество, — сказала она как можно спокойнее. — Меня это устраивает.

— Хорошо. — Великая княгиня встала, давая понять, что аудиенция окончена. — Ваши эскизы я оставляю себе. Приходите через неделю.

Вера поклонилась и вышла.

На улице она прислонилась к холодной стене дома и закрыла глаза. Сердце колотилось как бешеное.

«Ты сделала это, — сказала она себе. — Ты получила заказ от будущей императрицы. Ты больше не нищенка».

Но спокойствие длилось недолго.

На следующий день к Шереметевой пришёл он.

Вера сидела на кухне, пила чай и перебирала нитки, когда Маша влетела бледная как полотно.

— Катя, там... там пришли, — зашептала она. — К барыне. Какой-то француз. Говорит, что ты воровка. Что ты украла его эскизы. Что он пожалуется полиции.

Вера поставила кружку.

— Француз? — переспросила она. — Портной?

— Да. Месье Леклер. У него мастерская на Невском. Он шьёт для половины Петербурга. И он говорит, что никогда не видел такого нахальства, чтобы какая-то дворовая девка перебивала у него заказы.

Вера встала.

— Маша, проведи меня к нему.

— Ты с ума сошла! Он тебя съест!

— Проведи, — повторила Вера. — И не бойся. Французов я не боюсь. Я с ними договоры подписывала, когда ты ещё в люльке качалась.

Она не уточнила, в какой именно жизни.

Месье Жан-Батист Леклер оказался мужчиной лет пятидесяти, с бакенбардами, лысиной и брюшком, которое он тщетно пытался скрыть дорогим жилетом. Он сидел в гостиной Шереметевой, пил коньяк и жестикулировал.

— C'est un scandale! — кричал он. — Эта девка, эта... оборванка... она украла мои идеи! Платье Юсуповой — это моя работа! Мои рукава «жиго»! Моя идея с бархатом!

— Месье Леклер, — сказала Вера, входя в гостиную без стука.

Он обернулся. Увидел её — худую, бледную, в сером платье — и скривился.

— Это вы? — спросил он по-французски. — Это вы та самая воровка?

— Я та самая, — ответила Вера на идеальном парижском французском, без единого акцента. — И я ничего у вас не воровала.

Леклер поперхнулся коньяком.

Он ожидал, что нищая девка будет мямлить на ломаном французском, едва связывая слова. А тут — беглое произношение, правильные интонации, парижское «r» гортанное, как у уроженца Монмартра.

— Откуда... — начал он.

— Оттуда же, откуда и мои эскизы, — перебила Вера. — Из головы. Ваши рукава «жиго»? Месье, рукава «жиго» носили ещё при дворе Наполеона Третьего. Это не ваше изобретение. Моя идея с бархатом? Бархат с шёлком комбинировали ещё мастера эпохи Возрождения. Не присваивайте себе то, что принадлежит всем.

Леклер побагровел.

— Как вы смеете! — закричал он. — Вы — никто! Вы — грязь под моими ботинками! Я буду писать императрице! Я добьюсь, чтобы вас выслали из Петербурга!

— Валяйте, — сказала Вера спокойно. — Только сначала подумайте: великая княгиня Мария Фёдоровна только что заказала у меня три платья. Юсупова носит моё платье. Орлова-Давыдова ждёт свою очередь. Если вы начнёте войну с девушкой, которая шьёт для будущей императрицы, кто, по-вашему, проиграет?

Леклер замолчал.

Он смотрел на Веру так, будто видел привидение. И, в каком-то смысле, он видел его — привидение женщины из другого времени, которая не боялась никого и ничего.

— Вы... вы пожалеете, — сказал он тихо, вставая. — В этом городе есть законы. И есть цеха. Мы не допустим, чтобы какая-то девка разрушала наш бизнес.

Он поклонился Шереметевой, которая всё это время молча наблюдала сцену, и вышел, громко хлопнув дверью.

Елизавета Павловна повернулась к Вере.

— Вы только что приобрели врага, Катя, — сказала она. — И не простого. Леклер — это целая сеть. У него связи в министерстве двора, у него покровители среди придворных. Он может вам навредить.

— Знаю, — кивнула Вера. — Но у меня есть кое-что, чего нет у него.

— И что же?

— Талант, — сказала Вера. — И знание того, что будет модно через десять лет. У него есть связи. У меня — будущее.

Елизавета Павловна покачала головой.

— Вы либо станете величайшим модельером России, — сказала она. — Либо умрёте в канаве. Третьего не дано.

— Меня устраивает, — сказала Вера.

И пошла обратно на кухню — шить.

Глава 8. Петербург закройщиц

Три недели спустя Вера сняла комнату.

Не ателье на Невском, не мастерскую в Гостином дворе — просто комнату в подвале доходного дома на Малой Морской. Сырую, с низким потолком, единственным окном под самым карнизом, выходящим в колодец двора. Но со своим входом — чёрным, с улицы, через железную дверь, которую можно было запереть на засов.

— Ты с ума сошла, — сказала Маша, когда Вера показала ей это помещение. — Здесь же крысы.

— Крыс мы переловим, — ответила Вера. — А за эту комнату я плачу пять рублей в месяц. Это дёшево.

— Дёшево — потому что здесь никто не хочет жить!

— А я не жить буду, — сказала Вера. — Я работать буду.

Она уже получила деньги от княгини Юсуповой и задаток от великой княгини. На руках у неё было двести тридцать рублей — целое состояние для бывшей нищенки. Вера потратила их с умом: три швейные машины (ручные, «Зингер», новенькие, с иголками и маслёнками), два манекена (один большой, для взрослых, один поменьше, для подростков — Вера планировала шить и на девочек-подростков, это была ниша, которую никто не занял), рулоны тканей — ситец, шёлк, бархат, несколько кусков кружева, купленных с рук у купца, который торговал бракованным товаром с фабрики.

Бракованный товар оказался не бракованным, а просто прошлогодним. Вера знала, что прошлогодний шёлк ничем не хуже нынешнего, если его правильно скроить.

— Ты колдунья, — сказала Маша, глядя, как Вера раскладывает ткани по полкам. — Откуда ты всё это знаешь?

— Книги читала, — отмахнулась Вера.

— Ты и читать-то, говорят, не умела, когда очнулась.

— Научилась, — Вера усмехнулась. — У меня память хорошая.

Маша покачала головой, но помогать не перестала. Она приходила каждый вечер после того, как Елизавета Павловна отпускала её по хозяйству, и сидела с Верой до полуночи — нарезала ткани, заметывала швы, училась шить на машинке.

— Ты быстро учишься, — заметила Вера как-то вечером.

— Ты хорошо учишь, — ответила Маша. — Я у других портних работала, они показывали — не понимала. А ты покажешь один раз — и как в голове вспыхивает.

Вера задумалась.

— Маша, а у тебя есть подруги? Такие же, как ты? Кому нужна работа?

— А то как же, — вздохнула Маша. — Весь Петербург полон девок, которые шьют за еду. У барыни моей, вон, судомойка есть, Палаша, — она из бывших портних, но её хозяин прогнал, когда она палец поранила и шить перестала быстро. Теперь посуду моет. А другая у меня есть знакомая, Акулина, — та вообще в ночлежке живёт, потому что шить умеет, а работу найти не может: все говорят, что она «не из цеха».

— Что значит «не из цеха»? — спросила Вера.

— А то и значит, — объяснила Маша. — В Петербурге есть Портновский цех. Если ты не в нём состоишь, ты не имеешь права шить на заказ. Тебя могут в полицию забрать, оштрафовать или вообще выслать из города. Месье Леклер, которого ты тогда выгнала, — он как раз старшина этого цеха. Поэтому он и злится. Ты работаешь без разрешения.

Вера помолчала.

— А как в этот цех вступают?

— Надо иметь рекомендации от двух мастеров, заплатить взнос — кажется, сто рублей — и сдать экзамен. Работу показать.

— Сто рублей?

— Да. Поэтому бедные и не могут. Дорого.

Вера поставила ножницы и посмотрела на Машу.

— Значит, — сказала она медленно, — цех — это способ, которым богатые портные не пускают бедных на рынок. Это не про качество. Это про деньги.

Маша пожала плечами:

— Наверное. Я не разбираюсь.

— А я разбираюсь, — сказала Вера. — Это называется картельный сговор. В моё время за такое сажали.

— В твоё время? — не поняла Маша.

— В моё время, когда я читала книги, — поправилась Вера. — Ладно. С цехом будем разбираться отдельно. А пока — зови своих подруг. Палашу и Акулину. И ещё кого знаешь. Мне нужны руки.

Палаша пришла на следующий день.

Она была невысокой, коренастой, с красными, обветренными руками и лицом, которое казалось старым, хотя ей было всего двадцать два. Правый указательный палец был кривым — сросся неправильно после того, как его зашили без кости.

— Я медленная теперь, — сказала она, пряча руку за спину. — Не возьмёте.

— Покажи, — сказала Вера.

Палаша нехотя протянула руку. Вера взяла её в свои, повертела, пощупала.

— Палец работает, — сказала она. — Ты не можешь делать тонкую работу — вышивку, бисер. Но ты можешь кроить. Для кроя нужна сила, а не точность. Кроить будешь.

Палаша заплакала.

— Меня никто не брал, — всхлипнула она. — Два года никто. Я думала, умру в судомойках.

— Не умрёшь, — сказала Вера сухо. — Будешь получать десять рублей в месяц плюс еда. Устроит?

— Устроит, — выдохнула Палаша.

Акулина пришла на следующий день.

Она была полной противоположностью Палаше — высокая, худая, с длинными пальцами пианистки и глазами, которые смотрели исподлобья. Она жила в ночлежке на Обводном канале и приходила пешком через весь город, потому что на конку не было денег.