Пограничье

Потянула к Анне лапы свои перепончатые с когтями грязными. Слизь черная так и капает.

— За-а-ачем при-и-ишла, жива-а-ая? — проскрежетала Болотница, ровно сухой камыш о камень надгробный трется. Аж кости у Анны заныли. — Све-е-етлая... чи-и-истая... ненави-и-ижу. Утоплю-у-у... высосу-у-у жизнь... будешь гнить со мно-о-ой.

Взмахнула тварь лапой, и ударило Анну в лицо черной жижей. Глаза залепило, в рот тухлятиной потекло. Закашлялась девка, задыхаясь. А из трясины уж руки синюшные тянутся — утопленники со дна поднялись, подол рвут, за сапоги цепляют, на дно тянут.

Хотела Анна на колени пасть, завыть, о пощаде молить. Рука сама к шее дернулась, крест нательный достать — последнюю защиту. Да сквозь морок и болотный шепот слова дедовы пробились: «Не проси. Не брезгуй. Не сомневайся».

Поняла баба: крест тут не щит. Разозлит только, и конец Сашке. Тварь эта столетиями во тьме сидела, проклинаемая всеми светлыми да чистыми. Гнали ее святой водой да вилами. Копилась в ней ненависть к свету, что ее отверг.

Подавила Анна рвоту да страх смертный. Сделала шаг вперед, прямо в Черное Окно, в самую пучину. Вода ледяная по грудь встала, ребра сковала. Грязь глаза ест. Не думая, кого обнимает, раскинула баба руки да изо всех сил к чудищу прижалась.

Обняла Гниль. Лицом в плечо склизкое, струпьями покрытое, уткнулась. Вдохнула полной грудью смрад могильный. Сквозь слизь плоть ледяную, мертвую почуяла. И мертвяки вокруг враз хватку ослабили.

— Принимаю грязь твою, Мать-Марь, — шепчет Анна губами пересохшими, слезы с жижей болотной глотая. — Не надобна мне чистота Небес, коли в ней жизни для кровиночки моей нет. Дай мне тьму свою, коли в ней жизнь. Я не брезгую тобой. Я — твоя.

Замерла Болотница. Стихла топь гигантская. Тварь древняя, окромя вил да молитв ничего не знавшая, звук чудной издала — не то всхлип, не то бульканье нутряное. Лапы когтистые, что рвать хотели, на спину бабью медленно, бережно легли. Не обняла, да и не оттолкнула. Признала.

А после отстранилась чудь болотная. Сунула лапу огромную по самое плечо в черную воду, туда, где в иле кости тысячелетние лежат да проклятия спят. И вынула камень.

С кулак размером, кривой, на дикий янтарь похожий. Да только разжала когти — запульсировал в нем свет густой, багрово-золотой. Жар от него пошел, даже сквозь ледяную воду греет. То был «сейд болотный», газ да огонь нутряной, в торфяной смоле тысячелетиями выстоянный — «Гнилое Солнце». Семя жизни из самого сердца разложения, отвергнутое Небесами, но во тьме силу обретшее.

— При-и-иложи ко лбу-у-у, — прошелестела тварь, и в бельмах ее тоска блеснула. — И гря-а-азь... не смыва-а-ай. Покуда не вста-а-анет со-о-лнце.

Ушла Болотница под воду, без шума, лишь круги тяжелые пошли да пузыри метановые лопнули. Сгинули утопленники. Снова Марь болотом стала, злым, темным, да не жадным боле.

Анна, зажав камень горячий в пальцах закоченелых, черной слизью измазанных, назад кинулась. Проваливалась, падала, лицо в кровь об камыши драла, да боли не чуяла. Огонь в ней горел пуще болотного — огонь материнский.

Ворвалась в избу, дух болотный по всему дому пошел. Грязь с нее на пол чистый течет. Свеча у кровати оплыла. Сашка лежит не дышит. Тень смертная лицо его укрыла.

Не тратя слез, разжала Анна пальцы и впечатала Гнилое Солнце, жижей густо обмазанное, прямо в бледный лоб мальца. Прижала крепко, смешала грязь болотную с потом смертным, как велено было.

Вспыхнул свет багровый, всю избу залил, свечу затмил. Жар нестерпимый пошел, да не обжег. Ушел свет под кожу, в крови иссохшей растворился.

Вдохнул мальчонка со свистом, выгнулся дугой в кровати, ровно от удара незримого, и очи открыл. Сошла муть смертная. Схлынула бледность, румянец густой, живой на щеках занялся. Сердце застучало — ровно, крепко.

Выжил. Жизнь, из гнили взятая, смерть поборола.

Смотрела Анна на сына, и по лицу ее чумазому слезы текли. Грязь на лбу мальца коркой серой бралась, да не смела она ее трогать до самого рассвета, покуда солнце над лесом не показалось. Так и сидела, руку его сжимая, и вдыхала смрад болотный, что нонче запахом спасения для нее стал. А камень погас, в мутную смолу обычную обратился. Делу время — потехе час.

С той поры каждую осень, как Марь дышать тяжело начинала, злобой предзимней наливаясь, пекла Анна каравай свежий, медовый. И несла его на край болота. Оставляла на замшелом пне, била поклон до самой земли черной воде и уходила, не оборачиваясь.

Ибо ведала она теперь: иной раз Небеса глухи. Иной раз чистота — лишь саван белый. А чтоб вырвать родную кровь из лап могильных, истинная сила не на востоке, в лучах ясных встает. Иной раз надобно, гордыню да брезгливость отринув, голыми руками жизнь из самой страшной, уродливой да всеми проклятой грязи достать. Обнять ту грязь, чтоб право на чудо выкупить.

***

Задувает Пряха свечу. В полумраке избы только угли в печи рдеют. Тянется из чугунной ступки её тонкая струйка пара от взвара травяного, тиной да болотом пахнущего.

Всё еще страшитесь бесов своих? Боитесь того, что по темным углам души вашей прячется? Полно бегать-то. Обернитесь да в очи им гляньте. Примите их. Иной раз именно в самой уродливой, отвергнутой да гнилой части нутра вашего тот самый сгусток первородного огня тлеет. То самое Гнилое Солнце, что от смерти спасет, когда Небеса от вас отвернутся.