Запретный дар для дракона

— Выбор за тобой раньше, чем я обещал, инспектор, — сказал лорд Дейн, выпрямляясь. — Наверху сейчас сядет за мою книгу человек, чья печать ляжет чисто на любую ложь. Если он увидит то, что увидела ты, — он этого не увидит, потому что не умеет. Но если это увидела ты и впишешь — нас не станет к утру. Так что решай, пока поднимаемся по лестнице. Ступеней тридцать одна. Я считал.

Ещё один дознаватель. Вердер прислал мне «помощь». А я стояла в подземелье, держа за руку мёртвого по всем книгам мальчика, и моя честная печать лежала в кармане тёплой от его огня, и заверить ею я могла теперь только одно: что назад дороги нет.

Глава 4. Серый лорд

Поверитель Кослин ждал меня во дворе, и я узнала его прежде, чем он назвался, потому что узнают своих: тот же серый плащ, та же печать на поясе, та же привычка смотреть на человека и сразу прикидывать, в какую графу его внести. Он был молод, моложе меня, гладко выбрит, с тем ровным румянцем, какой бывает у людей, ни разу не голодавших, и улыбался он ровно настолько, насколько положено улыбаться старшему по выслуге.

— Инспектор Корф, — сказал он, кланяясь так, как кланяются тому, кого собираются обойти. — Какая честь. Лорд Вердер шлёт вам поклон и тревогу. Вы задержались с поверкой, а Великий Поверитель не любит открытых граф не меньше вашего. Он послал меня помочь. Вдвоём мы закроем книгу вдвое быстрее.

— Поверка не курица, поверитель, — сказала я. — Вдвоём её не снесёшь быстрее. Но раз послали — работайте.

Он работал рядом со мной до полудня, и дважды его взгляд цеплялся за мою печать — за старый, истёртый чекан, за потемневший от времени свинец, такой непохожий на его новенький, блестящий кружок. Поверитель замечает чужой инструмент так же, как столяр чужой рубанок.

— У вас печать дореформенная, инспектор, — сказал он наконец, и в голосе была не зависть, а тихая укоризна доносчика, ещё не решившего, доносить ли. — Им давно положено замениться. Старый свинец, говорят, привирает. Лорд Вердер, если узнает, велит вам выдать новую. Хотите, я похлопочу?

— Старый свинец не привирает, поверитель, — сказала я. — Он просто помнит, как было до того, как все печати стали одинаковы. А насчёт похлопотать — не трудитесь. Я к своей привыкла, как к собственной руке. Руку ведь тоже не меняют на новую, поглаже.

Он улыбнулся и не настоял, но я видела, что он внёс это себе в графу. Я тоже внесла. В моей графе он назывался теперь не «помощь», а «глаза Вердера», и я знала, что эти глаза не закроются, пока не увидят, на чём я споткнусь.

Я знала эту породу. Кослин не был злодеем — злодеев среди нас, поверителей, почти нет, мы для этого слишком любим порядок. Он был хуже: он был усерден и пуст, как новая графа, и хотел вверх, и понимал, что вверх ведёт через чьё-нибудь падение. Моё падение подошло бы ему как нельзя лучше: обойти знаменитую инспектора Корф, ту, что не ошибается, — об этом в Комиссии будут говорить год. Он приехал не помогать мне закрыть книгу. Он приехал стоять рядом, пока я её закрою, и быть свидетелем, если вместо книги закроюсь я. И самым честным образом, с чистой совестью и чистым оттиском, он отвезёт лорду Вердеру всё, что увидит. Я подумала об этом холодно, по-счётному, и поняла вдруг, что меня посчитали раньше, чем я приехала считать. Меня послали сюда не потому, что я лучшая. Меня послали, потому что я удобная: если честная печать что-то найдёт — найдёт её та, кого легче всех стереть, сирота без родни, чьё имя есть только в их же книгах.