На глубине

Но Григорий направился не к ним. Он пошёл в противоположную сторону, туда, где у самого края пирса, в тени старого навеса, стояла лодка. Не яхта — именно лодка. Деревянная, с облупившимся лаком на бортах, с потускневшими медными деталями и пустым местом там, где должно было быть название.

Она была... прекрасна. Даже в своём запущенном состоянии.

— Это она? — спросила Римма, подходя ближе.

— Она, — голос Григория изменился. Стал тише, мягче. Исчезла та холодная ирония, с которой он разговаривал в машине. — Моя старушка.

— Сколько ей лет?

— Больше, чем нам с тобой вместе взятым. Шестьдесят три.

Римма провела ладонью по борту. Дерево было шершавым, тёплым от солнца, и под слоем старого лака угадывалась благородная текстура.

— Красное дерево? — спросила она.

Он посмотрел на неё с интересом.

— Красное. Ты действительно разбираешься.

— Я же говорила. Реставратор.

— Реставратор мебели, — уточнил он. — А это лодка.

— Дерево есть дерево, — она пожала плечами. — Оно везде одинаково благодарно отвечает на заботу. И одинаково мстительно гниёт, если о нём забыть.

Он молчал несколько секунд, разглядывая её так, словно видел впервые.

— Знаешь, мышонок, — произнёс он, наконец. — Кажется, судьба действительно знала, что делала, когда подсунула мне тебя на пляже.

— Это я себя сама подсунула, — напомнила она. — Точнее, схватила за руку.

— Детали. Идём, покажу фронт работ.

Он легко запрыгнул на борт, протянул ей руку. Римма вложила ладонь в его — и снова почувствовала это странное, пьянящее ощущение правильности происходящего. Его пальцы сомкнулись вокруг её, сильные и уверенные, и одним движением он втянул её на палубу.

Она оказалась слишком близко. Настолько близко, что пришлось задрать голову, чтобы посмотреть ему в лицо. Настолько близко, что она снова почувствовала запах сандала и кедра. Настолько близко, что если бы она сделала шаг вперёд, их грудные клетки соприкоснулись бы.

Она не сделала шаг. Но и не отступила.

— Здесь нужна шлифовка, — сказал он, не отпуская её руки. — Весь борт. Потом грунтовка, потом лак. Справишься?

— Я... — она сглотнула. — Я реставрировала бюро XVIII века. Думаю, с лодкой справлюсь.

— Бюро XVIII века, — повторил он задумчиво. — И как, удачно?

— Заказчик плакал, когда увидел результат.

— От счастья или от ужаса?

— От счёта за работу.

Он улыбнулся. Не усмехнулся — именно улыбнулся, открыто и тепло, и Римма почувствовала, как где-то в груди предательски ёкнуло.

— Хорошо, — сказал он. — Тогда начнём.

Следующие два часа пролетели как один миг.

Он показал ей инструменты: шлифовальную машинку, наждачную бумагу разной зернистости, кисти для лака. Объяснил, какие участки требуют особого внимания, где дерево повело от времени, а где просто нужно снять старый слой и покрыть новым. Она слушала, задавала вопросы, спорила, когда ей казалось, что он предлагает неправильный подход к обработке стыков, и в какой-то момент поймала себя на мысли, что ей... нравится.

Нравится стоять на палубе старой лодки, вдыхая запах моря и дерева. Нравится чувствовать инструмент в руках. Нравится смотреть, как он двигается — экономно, точно, без лишней суеты, но с какой-то особой нежностью, когда касается дерева.

И особенно ей нравилось, когда он подходил слишком близко, чтобы поправить её руку.

— Не так, — сказал он в третий раз, и его ладонь легла поверх её, направляя движение шлифовальной машинки. — Медленнее. Дай дереву дышать. Оно живое, мышонок. Чувствуй его.

Она чувствовала. Чувствовала тепло его груди за своей спиной. Чувствовала его дыхание у своего виска. Чувствовала, как его пальцы скользят по её запястью, поправляя хват.

И она чувствовала, как предательски горят уши.

— Вот так, — его голос прозвучал совсем близко, у самого уха. — Теперь правильно.

— Спасибо, — выдавила она, не узнавая собственный голос.

Он не отходил. Стоял за её спиной, почти касаясь, и она кожей ощущала исходящее от него тепло.

— Римма, — позвал он тихо.

— М-м?

— Ты опять покраснела.

— Это от работы. Физический труд разогревает кровь.

— Кровь, — повторил он, и в его голосе послышалась улыбка. — Конечно. Кровь.

Он наконец отступил, и она выдохнула. Только сейчас поняла, что всё это время не дышала.

— На сегодня хватит, — объявил он. — Солнце садится, а ты ещё не обедала.

— Я не голодна.

В этот момент её живот издал такой громкий звук, что чайки на пирсе взлетели.

Григорий выразительно посмотрел на неё.

— Ладно, — сдалась она. — Голодна.

— Конечно, — он спрыгнул на пирс и снова протянул ей руку. — Идём. В отеле отличный ресторан. Шеф-повар — итальянец, делает пасту, от которой плачут даже те, кто на диете.

Она приняла его руку, и он снова помог ей спуститься. На этот раз она споткнулась — доски пирса были неровными, — и он подхватил её, придержав за талию.

На одно бесконечное мгновение она оказалась прижатой к его груди. Её ладони упёрлись в его плечи — твёрдые, горячие даже через ткань рубашки. Его руки лежали на её талии, большие, надёжные, и не спешили отпускать.

— Осторожнее, мышонок, — произнёс он, глядя на неё сверху вниз. — Ты сегодня уже дважды чуть не упала. Я начинаю думать, что тебе нужен постоянный присмотр.

— Я просто неуклюжая, — прошептала она.

— Я заметил.

Он не отпускал. И она не делала попыток вырваться. Они стояли на пирсе, в лучах закатного солнца, окрасившего море в розовый и золотой, и где-то вдалеке кричали чайки.

— Григорий Викторович, — позвал чей-то голос.

Он медленно, словно нехотя, отпустил её и обернулся. К ним спешил мужчина в рабочем комбинезоне.

— Простите, что отвлекаю. Там насос на третьем эллинге барахлит. Вы просили доложить, если что.

— Иду, — бросил он и снова повернулся к Римме. — Подождёшь в машине? Или хочешь посмотреть, как я ругаюсь с подрядчиками?

— Ругаетесь? — она приподняла бровь. — А как же прямота и экономия нервов?

— Иногда, — сказал он, наклоняясь чуть ближе. — Для достижения результата требуется не только прямота, но и громкость. Но ты права. Я предпочту не травмировать твой чувствительный слух. Иди в машину. Я быстро.

Она кивнула и направилась к «Мерседесу». Уже у самой дверцы обернулась. Он стоял на пирсе, высокий, в развевающейся на ветру белой рубашке, и смотрел ей вслед.

И в его взгляде было что-то такое, от чего у неё снова покраснели уши.

Водитель обернулся к ней.

— Хорошо провели время, барышня?

— Кажется, да, — ответила она честно. — А вы давно работаете у Григория Викторовича?

— Пятнадцать лет, — он улыбнулся. — Хороший человек. Строгий, но справедливый. И улыбается редко. А при вас — уже два раза за день. Я считал.

— Вы считали его улыбки?

— А как же. У нас на это тотализатор среди персонала. Я сегодня выиграл пятьсот рублей.

Римма рассмеялась.

— Рада, что оправдала Ваши инвестиции.

Когда Григорий вернулся в машину, действительно быстро, не прошло и десяти минут, он застал Римму в странном состоянии: она сидела, прикрыв рот ладонью, и тряслась от беззвучного смеха.

— Что? — спросил он подозрительно.

— Ничего, — она вытерла выступившие слёзы. — Просто у Вас замечательный персонал.

Он перевёл взгляд на водителя. Тот смотрел строго перед собой, но усы подрагивали.

— Игнат, — произнёс Григорий ледяным тоном. — Ты опять?

— Никак нет, Григорий Викторович. Просто барышне понравился вид из окна.

— Какой вид? Мы на парковке.

— Вот именно, — сказала Римма. — Потрясающий вид на парковку. Я такое только в Сочи видела.

Григорий посмотрел на неё, потом на Игната, потом снова на неё.

— Вы двое спелись, — констатировал он. — Это опасно.

— Почему? — невинно спросила Римма.

— Потому что я не привык, чтобы против меня играли в команде. Я привык выигрывать в одиночку.

— Значит, пора учиться новому, — она похлопала его по руке. — Говорят, командная работа развивает эмпатию.

Он посмотрел на её ладонь, лежащую на его руке. Потом — на неё.

— Ты сейчас пытаешься меня перевоспитать, мышонок?

— Я? Что Вы! Просто предлагаю вам расширить кругозор.

— Мой кругозор достаточно широк.

— Сомневаюсь.

— Сомневайся. Это твоё право.

Римма смотрела в окно на проплывающие пальмы и огни набережной и думала о том, что её сердце бьётся слишком быстро для человека, который просто сидит в машине.

И ещё она думала, что, кажется, попала. Сильно, бесповоротно и совершенно не по плану.

Когда машина остановилась у входа в отель, солнце уже клонилось к закату, окрашивая фасад «Империала» в розовый и золотой. Григорий вышел первым, обошёл машину и открыл дверь с её стороны. Протянул руку. Она вложила ладонь в его, уже почти привычно, и он помог ей выбраться наружу, задержав её пальцы в своих чуть дольше, чем требовали приличия.

— Ты голодна, — констатировал он. — Я слышал, как твой желудок пел арию на верфи.

— Он не пел арию, — возмутилась Римма. — Он просто... напоминал о себе. Деликатно.

— Деликатно, — повторил он с сомнением. — Чайки взлетели, мышонок.

— Чайки у вас здесь пугливые.

— Чайки здесь наглые, как и их хозяин. Идём. Ресторан отеля. Я обещал тебе пасту, от которой плачут даже те, кто на диете.

— Я не на диете, — зачем-то сообщила она.

Он окинул её фигуру взглядом — медленным, оценивающим, от которого у неё снова загорелись уши.

— Я заметил. И это прекрасно.

Она хотела спросить, что именно он заметил, но передумала. С ним было опасно задавать уточняющие вопросы. Он всегда отвечал. Прямо. И от этих ответов у неё подкашивались колени.

Ресторан отеля «Империал» назывался «Лагуна» и располагался на открытой террасе с видом на море. Белые скатерти, свечи в стеклянных колбах, живая музыка — где-то в углу пианист играл что-то нежное и ненавязчивое. Официанты двигались бесшумно, словно тени, предугадывая желания гостей раньше, чем те успевали их озвучить.

Когда они вошли, метрдотель — пожилой мужчина с седыми висками и выправкой бывшего военного — склонил голову в лёгком поклоне.

— Григорий Викторович. Ваш столик готов.

Их проводили к столику у самого края террасы, откуда открывался вид на закатное море. Григорий отодвинул для неё стул.

— Расскажи о себе, — сказал он, когда официант налил им воды и бесшумно исчез.

— Что именно? Родилась, училась, реставрирую мебель.

— Не увиливай. Расскажи что-то интересное.

Она задумалась, вертя в пальцах бокал.

— Я боюсь грозы, — сказала наконец. — Панически. До дрожи. И ещё боюсь темноты. Сплю с ночником, хотя понимаю, что это стыдно.

— Почему стыдно?

— Потому что взрослые люди не должны бояться темноты.

— Взрослые люди боятся гораздо более глупых вещей, — он отпил воды. — Например, потерять контроль. Или признаться себе в том, что они одиноки. Темнота — это честный страх. Первобытный.

Она посмотрела на него с интересом.

— А ты? Чего боишься ты?

Он помолчал. Пауза затянулась настолько, что Римма уже решила — он не ответит.

— Я боюсь, что лодка никогда не поплывёт, — сказал он наконец. — Что я потрачу годы, восстановлю её до последней доски, а она так и останется стоять на верфи. Памятником. Не живой.

— Почему она может не поплыть?

— Потому что я боюсь воды, — он усмехнулся. — Не всей. Только глубокой. Той, где не видно дна.

Римма уставилась на него, не веря своим ушам.

— Ты? Владелец верфи. Боишься глубины.

— Я плаваю у берега, — признался он. — Там, где могу встать на дно. Дальше — нет. Глупо, правда?

— Это не глупо, — тихо сказала она. — Это... человечно.