Выбор твой

Гостья отступила от подоконника. В ее глазах зажегся нездоровый, пульсирующий азарт.

— Дождались. Сам генерал Жел. Собственной персоной, — она схватила меня за запястье. — Идем. Он обожает эффектные появления. Девушки из торта, все в таком духе...

Ее пальцы сомкнулись на моей коже, как тиски. Она втащила меня в слепую зону за дверной створкой гостиной, перекрывая своим корпусом.

Мой затылок впечатался в обои. Воздух пропитался ее густым парфюмом, сквозь который пробивался острый, кислый запах человеческого адреналина.

Замок ее сумочки щелкнул. Внутри, на гладкой черной подкладке, лежал тактический нож. Компактный, с зазубренным у основания лезвием — идеальная длина, чтобы пройти между ребрами и достать до миокарда. Носок ее сапога отбивал беззвучный ритм по линолеуму. Тремор кистей выдавал предвкушение убийства.

Входная дверь распахнулась. Стук армейских ботинок по доскам, шуршание снимаемой куртки. Отец пересек порог, направляясь прямиком к накрытому столу. Он не сканировал периметр, уверенный, что я налила суп и убралась наверх.

Гостья шагнула из тени.

— Генерал Жел! Сладкий мой.

Рефлексы отца сработали до того, как мозг обработал информацию. Он выбросил тело вперед, прошивая пространство тремя размашистыми шагами для удара, но на середине дистанции мышечный импульс оборвался. Ботинки вмерзли в пол.

Его грудная клетка застыла на полувдохе. Лицевые мышцы парализовало. А через секунду его габариты изменились. Плечевой пояс просел, шея втянулась в ключицы. Из пугающего монолита он превратился в изношенного, загнанного в угол старика. Сдулся, лишившись внутреннего каркаса.

— Не признаешь? Приятель? — в ее тоне зазвенела концентрированная издевка. — Память отшибло, или спирт выжег остатки нейронов?

— Малика, — воздух вышел из его легких с присвистом пробитой шины.

Глава 4

— Узнал, — выдохнула она с протяжной, почти ласковой интонацией. — Значит, спирт выжег не все нейроны. Паек и пули, которые мы делили, еще помнишь. Мой сладкий Жел... Страшно представить, сколько лет мы не виделись.

Кадык отца дернулся. Мышцы на его шее напряглись, образуя толстые жгуты, но привычной звуковой волны не последовало. Голос дал осечку, прозвучав сипло и надломлено:

— Ты нашла меня. Стоишь здесь. Зачем пришла?

Женщина шагнула в мою сторону. Тонкая рука в черной перчатке метнулась вперед, стальным крюком обхватывая мою шею сзади. Жесткие фаланги сдавили трахею ровно настолько, чтобы сбить мне дыхание, но не сломать хрящ. Я замерла, физически ощущая, как пульс забился прямо под ее большим пальцем.

— Какая прелесть, — проворковала Малика, вжимая меня спиной в свой меховой полушубок. — Дочь. Кто бы мог подумать, Жел. Давай отправим девочку за добавкой к твоему пойлу? Пусть прогуляется, подышит воздухом, пока мы вспомним наше боевое прошлое. М?

Глаза отца сузились до непроницаемых щелей. Он просчитывал варианты. Выпустить меня за периметр дома, где могли стоять ее люди, означало смертный приговор.

— Никуда она не пойдет, — отрезал он, тяжело опираясь кулаками о столешницу. — В доме все есть.

— Тогда тащи, заинька, — Малика разжала хватку. Воздух со свистом ворвался в мои легкие, а на коже остались гореть следы от ее ногтей. — Изучай азы гостеприимства.

Влажный, пробирающий до костей холод подпола ударил по разгоряченному лицу. Я достала с полки стеклянную банку и ледяную бутылку, оставляющую мокрые следы на пальцах.

Когда я вернулась в гостиную, дистанция между ними сократилась до минимума. Их корпуса подались друг к другу над скатертью. Малика так и не сняла свою тяжелую шапку. В густом, прокуренном воздухе висели обрывки неразборчивых, спрессованных фраз. Они не разговаривали — они вели позиционную войну в шепоте.

Я поставила тару на стол. Стекло резко звякнуло о дерево.

— Наверх, — скомандовал отец, не отрывая взгляда от гостьи. И добавил с нажимом: — Дверь в зал не закрывай.

Малика плавно перехватила бутылку за горлышко.

— Будь умницей. Взрослые игры не по твоим зубам.

Я поднялась к себе. Оставила дверь приоткрытой, как было велено. На мониторе ноута светился недописанный курсовик, рядом лежали конспекты — нелепый, картонный реквизит нормальной жизни, который прямо сейчас рассыпался в пыль на фоне того, что сидело на нашей кухне.

Тишина давила на барабанные перепонки. Никаких привычных воплей, звона бьющейся посуды или мата. Только низкий, монотонный вибрационный гул двух голосов, сливающихся с гудением холодильника.

Хронометраж растянулся на сорок минут. А затем этот гул начал ломаться. В звуковой фон вторглись гортанные, режущие слух чужие слова. Тюркский диалект. Градус накалялся, амплитуда звука росла, перерастая в агрессивную акустическую свалку.

Разрядка ударила по перекрытиям дома. Дерево стола внизу жалобно хрустнуло под тяжестью обрушившихся кулаков.

— Нет! — связки отца работали на пределе, выталкивая хриплый, первобытный рев. — Ты оглохла?! Тысячу раз — нет! Хватит!

Короткий провал в тишину разорвал рев отца. Звук шел откуда-то из самой диафрагмы, резонируя в деревянных перекрытиях:

— Нас всех там положат, как свиней! И если до этого дойдет, в расход пойдут все. Я сказал! Мое слово!

Слова перекрыл тяжелый, скрежещущий грохот. Перевернулась мебель. Стекло с брызгами разлетелось по паркету. До этого момента вся агрессия отца варилась в замкнутом контуре его паранойи, но сейчас внизу шел реальный бой. Не потасовка пьяных ублюдков, а жесткий, бесшумный контакт двух натренированных убийц.

Я перемахнула через ступени и застыла на лестничной площадке, вцепившись в перила.

Из дверного проема гостиной выскользнула Малика. Тяжелой шапки на ней уже не было. Растрепанные черные пряди липли к влажному лицу, отливая в свете тусклой лампы нефтяным глянцем. В ее опущенной руке тускло мерцала сталь.

Следом вывалился отец. Ткань на его левом бицепсе потемнела, стремительно впитывая разрастающееся влажное пятно. Правой рукой он сжимал свой складной нож, левой прижимал рану, блокируя кровоток.

Женщина круто развернулась на пятках. Короткий замах — и лезвие с характерным свистом рассекло воздух, целясь ему в корпус. Отец ушел с линии атаки с пугающей для его габаритов скоростью. Уклонился с грацией тяжелого хищника, даже не изменившись в лице. Дистанция не позволяла ему достать ее в ответ, но в его позе читалось однозначное: если она сделает еще шаг вперед, он вскроет ей горло.

Малика просчитала это за долю секунды. Распахнула входную дверь и вывалилась в ледяную ночь.

Отец не двинулся следом. С глухим лязгом провернул замок, отсекая периметр, и тяжело поднял голову. Наши взгляды встретились. Я стояла на ступенях, парализованная выбросом адреналина в кровь.

— Не дергайся, — бросил он. Лицо оставалось каменным. — Эта сука сюда не сунется. Будет гнать до самой границы без остановок. Неси еще выпить.

Я спустилась на первый этаж, стараясь не смотреть на кровь, капающую с его пальцев на половики. Взгляд автоматически мазнул по обледеневшему окну. На белом фоне едва различимо мелькал темный силуэт — женщина двигалась в сторону леса не бегом, а быстрым, экономичным армейским шагом, явно не собираясь замерзать.

— Живее! — его голос сорвался на хрип. Он покачнулся, потеряв равновесие на секунду. — Неси, я сказал!

В погребе пахло сырой землей и гнилой картошкой. Я нащупала ледяное стекло бутылки и прижалась спиной к стеллажу. Легкие горели. Потребовалось полторы минуты, чтобы заставить пульс спуститься из глотки обратно в грудь.

Когда я поднялась по деревянным ступеням назад, из гостиной снова донесся звук. Тяжелый, влажный шлепок падающего тела, за которым последовал скрип сдвинутого стола.

В ту же секунду входная дверь дернулась. Я замерла, судорожно сжимая горлышко бутылки, готовая к тому, что Малика вернулась добить цель. Но в коридор, стряхивая снег, ввалилась мама.

Мы пересеклись взглядами, и она, считав мое лицо, бросилась в зал. Отец лежал на боку, подмяв под себя край ковра.

Мама издала тонкий, вибрирующий звук, похожий на скулеж.

— Он дышит, — оборвала я ее, ставя бутылку на стол. — Живой.

Его грудная клетка тяжело вздымалась. Лицо приобрело нездоровый, багрово-синюшный оттенок, глаза закатились, оставляя узкие полоски белков. С трудом, скользя подошвами по паркету, мы вдвоем дотащили его стокилограммовую тушу до ближайшей гостевой спальни и свалили на матрас.

— Нужен врач. Звони в скорую, Буяна, — маму трясло, она металась по комнате, пока я пыталась разорвать пропитанную кровью ткань на его предплечье.

— Нет, — она сама же перебила себя, вцепившись пальцами в волосы. — Скорая — это протокол. Ножевое ранение, полиция, уголовное дело. Нас тут с землей сровняют.

— У него артерия не задета, но кровит сильно, — я бросила лоскут ткани. — Мне нужен жгут или бинт.

Она сфокусировалась. Старая медсестринская выучка перекрыла панику. Метнулась за аптечкой.

— Звони Андрею, — приказала она, разрывая упаковку бинта зубами. — Только ему.

Васильев ответил после первого гудка. Сказал, что ужинал в поселке у знакомых и будет через десять минут.

— Как нам поможет психолог? — спросила я, наблюдая, как мама заливает рану антисептиком.

— В молодости он работал полевым хирургом. Он справится.

Я нахмурилась:

— В молодости? Ему на вид от силы тридцать.

Мама подняла на меня тяжелый, нечитаемый взгляд:

— Это тебе так кажется, Буяна.

Васильев вошел в дом ровно через десять минут. Вместе с ним в комнату проникла абсолютно иная энергетика — холодная, структурная, подавляющая любой хаос. Он скинул куртку и подошел к кровати, не обращая внимания на мамины причитания.

— Помоги, Христом богом молю. Я края стянула, но тут шить надо, — бормотала она.

Если Васильев и умел транслировать психологическую эмпатию на приемах, в этой спальне он ее отключил за ненадобностью.

— Лариса, выдохни, — тон был ровным, хирургическим. — Это просто глубокий порез. Фасции целы. Крови много, потому что его печень убита алкоголем, свертываемость нулевая. Он перебрал, а не истек кровью.

Он повернулся к ней, оттесняя от кровати.

— Займись делом. Принеси кипяток и таз. А мне поможет Буяна. Верно?

Я кивнула, глядя на его руки. У него были пальцы человека, который точно знает, где резать, а где зашивать.

Мама скрылась в коридоре, а я отправилась за водой.

Когда я вернулась с полным тазом, Васильев уже срезал остатки пропитанной кровью футболки. Я поставила емкость на пол и замерла, не в силах отвести взгляд от его грудной клетки и плеч.

Татуировки. Кожа была плотно, слоем за слоем забита синей тушью. И ни одна из этих линий не имела отношения к элитным военным подразделениям. Гротескные оскалы черепов, русалки с неестественными пропорциями, перевернутые кресты и криминальные перстни. От этого визуального ряда воздух в спальне стал казаться тяжелым и затхлым. Мой мозг складывал пазл: он не был героем горячих точек. Он был частью криминального мира, жестокого и грязного.

Я скосила глаза на Васильева. Психолог внимательно изучал рисунки на теле пациента. В его холодном, сканирующем взгляде читалось абсолютное понимание того, кем на самом деле является мой отец.

— Крови не боишься, Буяна? — спросил он, не поднимая головы.

— Нет.

Мы промыли рану. Пальцы Васильева двигались с хирургической точностью — ни одного лишнего движения. Он наложил швы, с хрустом отломил головку ампулы с просроченным димедролом и ввел иглу в плечо отца.

Боль или химический ожог пробили алкогольную кому. Глаза отца распахнулись. Белки были залиты красной капиллярной сеткой.

— Где эта тварь?! — его хрип резанул по барабанным перепонкам. Лицо налилось темной кровью. — Убью!

Он дернулся, пытаясь встать. Васильев даже не изменил позы. Он просто положил широкую ладонь на здоровое плечо отца и надавил. В этом будничном жесте крылась такая непреодолимая, бетонная сила, что стокилограммовый мужчина с глухим стуком впечатался лопатками обратно в матрас.

— Никакой твари здесь нет. Кроме той, что сейчас лежит под моей рукой, — произнес Васильев. Без срывов. Без изменения тембра. Абсолютный контроль. — Повторяю для контуженных: еще одна такая доза, и следующего раза не будет. Скажи спасибо жене и дочери. Ты их ничем не заслужил.

— Тварь... она... — хватка психолога не ослабевала, и отец начал сдавать. Мышечный тонус падал с каждым произнесенным слогом, пока димедрол утягивал его в медикаментозный провал.

В дверях появилась мама. Ее плечи тряслись от беззвучных рыданий. Васильев посмотрел на нее, и я отчетливо поняла: он искренне не осознает природу ее слез. Для него на этой кровати лежал кусок отработанного биоматериала, не заслуживающий и капли эмпатии.

— Он будет жить? — выдавила мама, ломая пальцы.

— Будет, — Васильев вытер руки о полотенце. — Если просохнет. Но скорее ад замерзнет, чем это случится. Снотворного хватит на сутки. У него признаки разложения печени уже на лице написаны. Думай о дочери, Лариса. Ему осталось недолго.

Глава 5

На следующие сутки димедрол отпустил его. Мама ушла на смену, оставив меня один на один с графиком приема таблеток и перевязкой. Я оттягивала этот момент, методично протирая пыль на первом этаже, пока тянуть стало невозможно.

Отец полулежал на разобранной гостевой кровати, подложив под спину скомканные подушки. От него фонило застарелым потом и болезнью. Вчерашний хищник превратился в изношенную, трясущуюся оболочку.

— Буяна, — его голос царапнул тишину. Он впервые с момента приезда назвал меня по имени.

Я застыла, аккуратно выставляя блистеры с антибиотиками на прикроватную тумбу.

— Ты — единственное, что у меня в этой жизни получилось, — он сглотнул, его кадык тяжело дернулся. — Я тебя не трогал. Деньги давал. А теперь, когда я сдыхаю, все отвернулись. Только ты можешь мне помочь.

Я спрятала руки в карманы худи, чувствуя, как эта липкая манипуляция пытается забраться мне под кожу.

— Принеси отцу выпить.

Я уставилась на паркет. В голове бились инструкции хирурга и слезы матери. Пауза затягивалась.

— Мама сказала, тебе нельзя...

Отец издал каркающий звук, отдаленно похожий на смех. Мышцы на его лице исказила гримаса абсолютного пренебрежения.

— Мама! Что твоя мать понимает? Просидела всю жизнь в этой дыре, как мышь под веником! И тебя такой же растит. Смотри на себя — стоишь, трясешься, как ветошь!

— Мать твоя... — он сглотнул вязкую слюну. — Сидит под плинтусом. И тебя там же держит. Ты же ничего не видела, кроме этих обоев! Думаешь, это жизнь?

Он обвел комнату трясущейся рукой.

— Это гроб. Стерильный гроб. Я видел, как выглядит настоящий мир, Буяна. Я стоял и смотрел, как сгоняют народы, словно скот на убой. Как бетонные коробки складываются в пыль, а под ними остается только мясной писк. Видел эпидемии, когда целые поселки вымирают, потому что кто-то раскопал не ту землю. Люди там дохнут, как опарыши на солнце! А я не хочу гнить здесь, на этих простынях! Мне нужно встать. Мне нужно топливо, иначе мотор встанет. Клянусь честью!

Я отступила на полшага назад, ближе к дверному проему. Он не заметил, поглощенный собственной лихорадкой.

— Смотри на меня! — он вытянул вперед обе руки. Пальцы с загрубевшими фалангами выбивали неконтролируемую дробь. — Видишь? Раньше эти руки снайперскую винтовку держали без единого колебания. А теперь?

Его грудная клетка провалилась, интонация сломалась, обнажая жалкую, липкую панику.

— Если не зальюсь, я не встану. У меня галлюцинации прут. Мертвецы по углам стоят, те, кого я сам закопал. Мне нужно на волю. Я ветер. Ветер нельзя запереть...

Его словесный поток превратился в вязкую, маниакальную кашу. Он цеплялся за меня мутным взглядом, удерживая в комнате одной лишь тяжестью своей паранойи. Мой моральный барьер трещал. Мама умоляла не давать ему ни капли, но я смотрела на этого сломанного человека и понимала: абстинентный синдром убьет его быстрее, чем цирроз.

Его сизое, покрытое испариной тело дернулось вперед, сминая одеяло.

— Я заплачу тебе. Хочешь бабок, Буяна? У меня есть. Больше, чем ты способна переварить.

Мышцы на моей челюсти рефлекторно сжались. Мы скребем копейки на макароны, перебиваемся мамиными сменами со шваброй, а он покупает у родой дочери стопку водки.

— Много — это сколько? Миллион? — я уперлась спиной в дверной косяк, просчитывая траекторию отступления. Если он поймает белую горячку и бросится на меня, я успею выскочить на лестницу.

— Бери выше! — он откинулся на влажные подушки. В его глазах вспыхнул фанатичный, больной блеск. — Миллиарды. Бумагой. И золотом.

Клиника. В его потрепанном рюкзаке поместилась бы максимум пара пачек налички. Фантазии спившегося наемника меня не интересовали, а вот реальные долги за коммуналку — очень даже. Я выдохнула, принимая решение. От одного стакана он не умрет, а мама сможет закрыть брешь в бюджете.

— Двадцать пять тысяч рублей, — я смотрела ему прямо в переносицу, не мигая. — Платишь, и я приношу стакан.

— По рукам.

— Дай слово.

Отец шумно втянул воздух через нос, откинул голову на стену и прикрыл веки.

— Слово генерала Жела.

Граненый стакан был налит до краев. Он вырвал его из моих пальцев. Первые глотки пошли жадно, с судорожным глотательным рефлексом, а потом он замедлился, цедя спиртное сквозь зубы. Жидкость впитывалась в пересохшие слизистые. Он зажмурился, издавая сиплый стон, похожий на рокот глохнущего двигателя.

Опустив пустую тару на тумбу, он откинулся на спинку кровати. Химический удар сработал мгновенно. Трупная серость на щеках сменилась нездоровым, лихорадочным румянцем. Фокус в глазах стал резче, вытесняя муть абстиненции.

— То, что надо, — выдохнул он. — Не думал, что так припрет.

Я смотрела на него сверху вниз. Обычные старики перед смертью просят стакан воды. Мой отец покупал себе топливо, чтобы запустить отказавшую систему. Я развернулась, чтобы уйти, радуясь, что сделка закрыта.

— Долго мне еще тут валяться? — голос вернул прежнюю металлическую жесткость.

— Мама сказала пару дней. Пока швы...

— Какие нахрен дни! — он дернулся, сбрасывая с себя одеяло. — Пока я тут гнию, эти стервятники мне путевку на тот свет выпишут и яму застолбят.

— Какую путевку?

Он не ответил. Тяжело перекатился на край матраса. Ступни с глухим стуком ударились о паркет. Он протянул руку, мертвой, клещевой хваткой вцепившись в мое запястье, используя меня как рычаг.

— Помогай!

Вес стокилограммового мужика резко потянул меня вниз. Я не удержала равновесие и рухнула коленями на жесткий пол. Сустав прострелило острой болью.

— Какого хрена ты слабая такая? — прохрипел он, нависая надо мной. — Сложилась пополам. Тяни, кому говорю!

Я уперлась пятками в пол, подставляя плечо. Он рывком поднялся. Густой запах пота и медикаментов ударил мне по обонянию. На секунду он выпрямился, но гравитация и убитая печень взяли свое — его шатнуло. Чтобы не упасть, он впился растопыренными пальцами в мою ключицу. Хватка была такой силы, что кость под кожей угрожающе хрустнула.

— Пусти, больно! — я попыталась вывернуться из-под его массы.

— Терпи! — рявкнул он сквозь стиснутые зубы.

Еще одна попытка сделать шаг — и его ноги окончательно подогнулись. Он с глухим матом рухнул обратно на матрас, чудом не утянув меня за собой. Я отступила на метр, рефлекторно растирая ноющее плечо.

Отец лежал на спине, тяжело заглатывая воздух. Его грудная клетка ходила ходуном. Физический отказ тела сломал его спесь.

— Доконала меня эта тварь, — просипел он. — Не ножом, так нутром вывернула.

Он повернул ко мне блестящее от пота лицо.

— Буяна. Ту бабу запомнила?

— Малику.

— Ее самую. Она падальщица. Но тот, кто спустил ее с поводка — настоящий монстр. Если я не успею сорваться... — он сделал паузу, проглатывая кислород. — Если они до меня доберутся. Знай: им нужен мой лэптоп.

Я нахмурилась. Ноутбук? За каким чертом профессиональным киллерам сдался его старый ноут?

— Если они сунутся, — продолжал он, сбиваясь на лихорадочный, фанатичный шепот, — бери тачку. Любую. Гони к ментам, к этому своему мозгоправу, плевать. Их надо вязать всех скопом. Эти люди... они служили Жулдызу. А я был первым в его личной охране. Я один знаю, где лежат реальные архивы и доступы к счетам. Он передал их мне, когда подыхал в Туркестахе. Я до сих пор вижу эту кровь на песке у броневика. Мои парни держали периметр...

Мой позвоночник окатило ледяным холодом.

Президент Жулдыз. В мировых новостях его называли «Золотой Жулдыз» за маниакальную тягу к роскоши и тотальную коррупцию. Диктатор соседнего государства, чью колонну взорвали радикалы около года назад. Официальная версия гласила, что выжившего тирана добила собственная охрана прямо в пустыне, после чего из казны исчезли колоссальные суммы.

Выходит, отец не просто служил там. Он был в центре этой геополитической мясорубки. И прямо сейчас этот человек лежал на нашей гостевой кровати, втягивая нас с мамой в прицел людей, которые привыкли свергать правительства.

— Что значит «приглашение»? — я сцепила пальцы в замок, чувствуя, как пульс тяжелыми толчками бьет в висках.

— Черная метка. Назначат встречу, с которой ты живой не уйдешь. Не видел таких счастливчиков. Не явишься — повесят куш за твою голову. Огромный куш, — отец дышал поверхностно, экономя кислород. — Малика опаснее всех. Но есть еще один. Бородатый... Мачо. Тот еще змей. Слушай меня, девка. Пока я молчу, а они не делают ход — ты тоже не отсвечиваешь. Смотри в оба. Ты мое наследие. Я оставлю тебе все...

Связки не выдержали. Голос оборвался на глухом сипении. Химический всплеск адреналина выжег остатки его сил, и он провалился в тяжелый, медикаментозный сон. Подбородок упал на грудь.

Я не стала приводить его в чувства. Стояла над кроватью и анализировала этот бредовый поток. Очевидно, что отцовской любви ко мне он не питал. Но если хотя бы половина из сказанного — правда, наш дом превратился в мишень. И ключом к этому был старый лэптоп, забитый паролями. Я приняла единственно верное решение: дождаться маму с работы и выложить ей все. Нам нужно было уходить.

Но вечером поговорить не удалось. Умер сосед, Иван Петрович.

Его вдова выла в голос, и мама, движимая то ли жалостью, то ли разрушительным чувством вины за ту попойку, взвалила на себя организацию похорон. Наш пустующий гостевой дом на двое суток превратился в перевалочный пункт для скорбящей родни. Воздух пропитался запахом корвалола, еловых веток и тяжелым, давящим поминальным духом.

Спустя пару дней после похорон отец вроде бы вернулся к своему режиму. Но на поминках он сорвался и залил в себя колоссальную дозу спиртного. За обещанные двадцать пять тысяч он даже не вспомнил. Слово генерала Жела не стоило и ломаного гроша.

Его поведение стало невыносимым. Он сидел среди чужих людей, распространяя вокруг себя токсичную, подавляющую ауру. Рычал на гостей, критиковал все подряд, и никто не смел заткнуть ему рот. Местные жались по углам, стараясь не пересекать его периметр.

Физика тела начала отказывать ему. Он больше не патрулировал поселок. Хватало сил только дотащиться от матраса до окна. Он распахивал створку, впуская в душную комнату обжигающий мороз, и жадно, с хрипом заглатывал воздух. Внешне он гас. Выцветал с каждым днем.

Но паранойя никуда не делась. Наоборот, она обострилась. Теперь, когда я приносила ему таблетки, он не просто буравил меня взглядом. Он демонстративно клал на тумбочку свой тактический нож. Раскрытое лезвие. Молчаливая гарантия того, что он готов вскрыть любого, кто подойдет слишком близко.

На пятый день после похорон произошло нечто, от чего мой позвоночник сковало льдом. Я ставила поднос на его стол, когда он посмотрел на меня и... попытался улыбнуться. Лицевые мышцы, годами стянутые спазмом агрессии, сработали неправильно. Губы разъехались в гротескный, пугающий оскал хищника.

Мои пальцы разжались сами собой. Поднос с грохотом рухнул на паркет. Стакан разлетелся вдребезги, залив пол водой и раскидав блистеры. Я отшатнулась, ожидая удара или мата, но отец просто отвернулся к стене. Словно ничего не произошло.

Воздуха в комнате критически не хватало. Я выскочила из дома прямо в чем была, пытаясь продышаться на заднем дворе. Но спасительный холод не принес облегчения.

Спасительный холод заднего двора ударил по легким, но сделать и двух шагов я не успела. Выход перекрыла массивная фигура.

Чужая, тяжелая мужская рука в кожаной перчатке легла мне на затылок, намертво фиксируя шейные позвонки. Вторая впилась в плечо, разворачивая и жестко впечатывая меня спиной в чужой корпус.

Я забилась в этом профессиональном, стальном захвате, пытаясь рассмотреть нападавшего. Тщетно. Надвинутая по самые брови шерстяная шапка, объемный, намотанный в несколько слоев темный шарф и густая, колючая борода, царапающая мне висок. Лицо было скрыто полностью. Единственное, что пробивалось сквозь эту маскировку — глаза. Темные, сфокусированные, горящие контролируемой агрессией.