Выбор твой

Снежка

Выбор твой

Глава 1

Тот день, когда отец исчез, выцвел в памяти, оставив после себя лишь физиологию потери — пересохшее горло и едкий вкус соли на обкусанных губах. Мне было девять. Я не знала тогда, что спустя двенадцать лет его возвращение въестся в реальность с оглушающим скрежетом.

Длинные тени от тополей ломались на неровностях дороги, стелясь вслед за его фигурой. Он не появился из ниоткуда — он просто вышагнул из плотного, душного марева вечера. Я сидела на крыльце, наблюдая, как вырисовывается его массивный силуэт. Шаг за шагом. С натужным, тягучим ритмом. Выцветший армейский рюкзак и потрепанный чемодан оттягивали его плечи вниз, но казалось, что за ним волочится не багаж, а нечто куда более плотное. Чужая, чугунная усталость.

Тлеющий огонек сигареты пульсировал в его пальцах. Едкий дым дешевого табака полз к крыльцу, оседая на языке горечью. Ветер трепал сизую завесу, но она липла к его куртке, впитываясь в ткань.

Он остановился у ступеней. Губы дрогнули, обнажая неровный ряд зубов, пересохшая кожа на лице натянулась.

— Что, Буяна? Не признаешь отца?

Голос царапал слух, как каменная крошка под подошвой. На этот сухой скрежет из-за сетчатой двери вышла мама. Воздух на веранде мгновенно спрессовался, вытесняя кислород. Она остановилась так резко, что плечо впечаталось в деревянный косяк. Фаланги ее пальцев впились в дверную раму с такой силой, что дерево жалобно скрипнуло.

Она сканировала его лицо, пытаясь отыскать прошлое под глубокими рытвинами шрамов и огрубевшей кожей. Но пугало не лицо. Пугал взгляд. Стеклянный, пустой, с максимально расширенными зрачками. Он смотрел не на нас. Его фокус прошивал нас насквозь, цепляясь за невидимые мишени за нашими спинами.

Еще один тяжелый шаг вперед, и его тень накрыла деревянный настил крыльца. До меня докатился его запах. Густой, удушливый коктейль: въевшийся пот, табак и стойкий, кислый душок оружейной смазки и старого железа. Мама судорожно сглотнула, ее грудная клетка замерла на вдохе — она тоже узнала этот запах.

— Лариса, неси мужу выпить. Встречай с дороги.

Он не просил. Фраза упала между нами тяжелым булыжником. В этой будничной интонации сквозила абсолютная, железобетонная уверенность человека, привыкшего брать свое. Ему было плевать на замерших у заборов соседей. Он стоял посреди нашего двора, словно врос в землю, как выветренный монолит.

Мама, подчиняясь старой, вшитой под корку привычке, вынесла граненый стакан с водкой и куском соленого огурца на блюдце.

Он выпил, не морщась. Острый кадык дернулся на шее. Грубые, исполосованные белесыми рубцами пальцы сжимали стекло так плотно, будто собирались раскрошить его в пыль. Последние капли прозрачной жидкости медленно стекли по граням на землю.

— Скучали, вижу, — выдохнул он.

В интонации мелькнула издевка, смешанная с глухой хрипотой. Огурец хрустнул на его зубах с отвратительным, влажным звуком раздавленного хряща. Отец перевел взгляд на дом. Сканировал методично, по секторам: трещины на облупившейся краске, покосившийся водосток, новые светлые занавески в окнах. Он не смотрел — он оценивал периметр.

Мама обхватила себя руками за плечи, комкая ткань кофты. Ее плечи ссутулились, словно она пыталась занять как можно меньше места в пространстве.

— Ну что, покажешь, как жили без меня? — Он небрежно швырнул огрызок в высокую траву.

Она коротко кивнула. Это выглядело как смирение, но я знала цену этому дому. Двенадцать лет назад, после его исчезновения, нас вышвырнули из городской квартиры. Эти стены стали нашим бункером. И теперь чужак, пахнущий порохом и перегаром, переступал порог, взламывая нашу защиту.

— Пойдет, — бросил он, заметив у сетчатой ограды застывшего Ивана Петровича. — Эй, мужик! Как по батьке? Подгребай сюда, поможешь чемодан закинуть. По-соседски. Поживу здесь. Семья все-таки.

Ботинки с глухим стуком ударили по деревянным ступеням. Он поднимался тяжело, но без малейших колебаний. Я шагнула в сторону, пропуская маму, которая молча потянулась следом.

Он вошел в коридор, заполняя собой все узкое пространство. Заглянул в гостиную, мазнул взглядом по кухне, будто проверял слепые зоны в давно оставленном укрытии.

— Показывай, — он повернулся к маме, сдвинув брови. Голос упал до низких, вибрирующих частот. — Где твоя спальня?

Тишина стала вязкой. Воздух в коридоре уплотнился, выдавливая кислород. Он дышал шумно, со свистом втягивая запахи дома. Его фокус, тяжелый и цепкий, смещался с меня на маму — не взгляд вернувшегося родственника, а холодная калибровка живых объектов на территории.

Удивило одно: он даже не допускал мысли, что за двенадцать лет здесь мог появиться другой мужчина. Он входил сюда как единоличный владелец, которому плевать на смену декораций. За моей спиной зашуршал сосед, Иван Петрович. Он кряхтел, волоча чемодан обеими руками.

— И как величать-то вас? — сосед попытался выдавить дружелюбную улыбку, но голос дрогнул, обнажая страх перед чужаком.

Отец неторопливо повернул голову. Взвесил Петровича взглядом, будто решая, достоин ли тот вообще знать его имя.

— Семен, — глухо выронил он. И после паузы, вдавливая каждое слово: — Семен Потапович. Военный я. Из горячих точек. Родину защищал. Вопросы есть?

Интонация не предполагала ответов. Это был приказ заткнуться. Петрович сглотнул, кивнул маме и бочком выскользнул за дверь. Отца он испугался — это отчетливо читалось в его сутулой спине и торопливых шагах.

— И как мне к нему обращаться? — вполголоса спросила я маму, осознавая масштабы надвигающейся катастрофы. Три маминых ухажера, бывших в моей жизни, так и остались для меня просто чужими мужиками. А этот планировал здесь жить.

Услышал. Развернулся всем корпусом.

— Для тебя — отец, — отчеканил он, нависая над нами. — Что уставились? Думаете, пустой приехал? Нахлебником?

Рюкзак с тупым ударом рухнул на доски. Лязгнула молния. Он вытащил толстую, перетянутую резинкой пачку купюр и впечатал ее маме в ладонь.

— Закончатся — скажешь.

Затем он перевел прицел на меня. Колючий, парализующий холод.

— И не смей смотреть на меня как на бродягу, девка. Я генерал. И подохну генералом.

Купюры жгли маме руки. А я поняла: вместе с этими деньгами он притащил за собой густую, гнилостную тень прошлого, которая накроет нас с головой.

Ветхая куртка и стоптанные ботинки не делали его похожим на местного забулдыгу. Под заношенной тканью угадывалась литая, жесткая мышечная масса. Машина для убийства, которую списали в утиль, и теперь она ржавела, заливая шестеренки спиртом.

Он спивался страшно. Методично. В нем копилась темная, вибрирующая агрессия — не пьяная расхлябанность, а сжатая пружина, готовая выстрелить в челюсть любому, кто нарушит его границы. Позже выяснилось, что до того, как заявиться к нам, он прощупывал почву. Бродил по поселку, выпытывал у соседей про наш скромный гостевой бизнес, про постояльцев. Собирал разведданные.

Его режим пугал своей маниакальной точностью. Днем он патрулировал окрестности, вымеряя шагами дороги и перекрестки. А вечером садился в пустом зале на первом этаже, мешал водку с пивом и глухо пил. В абсолютной тишине. На попытки заговорить реагировал стеной. Просто смотрел сквозь человека остекленевшими глазами, в которых фонила ненависть ко всему живому.

Мной он не интересовался. Исключение составляли чужаки. Однажды ко мне зашел Антон, однокурсник с IT-факультета — мы закрывали общий проект по универу. Я имела неосторожность брякнуть, что он новенький в поселке.

Отец шагнул к парню, перекрывая выход. Он принюхивался, сканировал Антона так, словно выискивал под курткой пояс со взрывчаткой. Начался жесткий, перекрестный допрос с пристрастием. Отпустил он его, только убедившись, что Антон местный. Мне же достался такой взгляд, от которого мышцы свело судорогой. Шутить я перестала.

За его отчуждением крылась клиническая паранойя. Он высматривал не просто людей — он искал выправку. Жесткую челюсть. Военную стать. Его страх был заразен. Липкими щупальцами он пробрался в мою голову, инфицируя сны. По ночам я просыпалась в липком поту: безликие люди в камуфляже с изуродованными лицами стягивали кольцо вокруг нашего дома.

Когда алкоголь окончательно стирал границы реальности, отца прорывало. Из зала доносились хриплые монологи. Он спорил с призраками на смеси русского и гортанного языка Тюркестаха — сопредельного государства, где годами тлел вооруженный конфликт. В этих звуках было столько первобытной жути, что я запирала дверь комнаты на щеколду.

Иногда призраков становилось мало. Ему требовались живые зрители. Залетные туристы превращались в заложников. Он вламывался в номера, сгонял растерянных людей в зал, ставил на стол граненые стаканы. Подчинял их своей искаженной воле. Руки у постояльцев тряслись, когда они, бледнея, слушали его пьяные откровения о резне и зачистках.

Он заставлял их рявкать «За Победу!», пока стены не начинали гудеть. Малейшее неповиновение — и он взрывался. Тех, кто отказывался пить, объявлял «слабаками» и с матом вышвыривал в ночь, кидая следом дорожные сумки прямо в грязь. Отбой наступал только по его команде. А до тех пор я лежала в темноте и слушала его лекции о смерти. Он рассказывал о казнях. О том, как пахнет человеческая паника. Как толпа превращается в стадо скулящих животных. Называл имена из международных новостных сводок, перечисляя глобальных мясников как своих старых приятелей.

Наш скромный бизнес умирал. Запуганные гости строчили жалобы, бронирования рухнули. Зато потянулись местные адреналиновые наркоманы — послушать байки о выживании. Для поселка он стал мрачной легендой. Местные кумушки вздыхали, глядя на его широкую спину: «Настоящий полковник».

А мы с мамой шли ко дну. Пачка купюр, швырнутая им в первый день, давно растаяла. Но попросить еще мама физически не могла. Стоило ей робко заикнуться о счетах, как его челюсть каменела, а во взгляде концентрировалась такая глухая, удушающая ярость, что мама отступала.

Она ломалась под этим взглядом за пару секунд. Выбегала из комнаты, жаловалась мне, но никогда не перечила ему. Рядом с ним она теряла волю. Оседала, словно тесто, из которого он лепил удобную, бессловесную оболочку.

Их отношения вызывали у меня глухое непонимание. Ночью из-за тонких стен их спальни доносились ее вскрикивания — тягучие, надрывные, на грани боли и изломанного удовольствия. Он владел ею не только морально, но и физически, привязывая к себе жестким, подчиняющим сексом. И она прощала ему этот ад, панически боясь лишь одного: что он снова растворится в тумане, оставив ее пустой.

Глава 2

Он стирал свою выцветшую форму жестким мылом, сушил на батарее и снова натягивал на себя. Никаких мягких домашних футболок, никаких новых курток. Он отказывался обрастать бытом. Смартфона у него не водилось. Если мама забывала выключить телевизор, он не искал пульт — просто выдирал шнур из розетки, глухо бормоча что-то про ящик для промывки мозгов. Wi-Fi роутер он однажды накрыл плотной тканью, словно его раздражало само мигание диодов. Ни писем, ни звонков, ни цифрового следа. Он был призраком из плоти и крови. Но вскоре мне предстояло узнать, что в этом доме секреты есть не только у моего отца.

В один из таких вечеров в эпицентр его пьяной контузии затянуло Ивана Петровича. За запертой дверью гостиной тяжелым басом громыхали армейские песни и хриплые тосты. Концерт оборвался, когда на крыльцо влетела жена соседа, Мария Тимофеевна, а за ее спиной маячил Андрей Васильев.

Васильев числился местным муниципальным психологом, но в нашем забытом богом поселке, где людей вечно не хватало, он тянул на себе всё: от горячей линии для трудных подростков до переговоров с буйными мужьями. Этакий местный кризис-менеджер.

Мария Тимофеевна обрушила кулаки на массивное дерево двери. Никакой реакции. Мама лишь устало прислонилась к обоям в коридоре, сложив руки на груди:

— Ждем. Бутылка была одна. По моим расчетам, минут через десять его вырубит.

Тягучие минуты капали в тишине. Когда щеколда наконец лязгнула, и дверь поддалась, нас обдало спертым, горячим воздухом, настоянным на сивушных парах и табаке. Иван Петрович лежал под столом неподвижной грудой, пуская носом пузыри.

— У него мотор слабоватый! Я вас по судам затаскаю, сволочи! — задыхаясь, прошипела соседка, пытаясь ухватить обмякшего мужа за подмышки.

Васильев молча шагнул в комнату, перехватил тело соседа и без видимых усилий поднял его на ноги. Я невольно засмотрелась. Высокий, подтянутый блондин с холодными серыми глазами. Ткань повседневной рубашки натягивалась на широких плечах. На фоне моего ссутулившегося, заросшего щетиной отца, сливающегося с тенями, Васильев казался высеченным из другой породы. От него пахло свежим морозным воздухом, чистотой и уверенностью.

Я заглядывалась на него, как и половина девчонок в округе. Он выбивался из нашего пейзажа, притягивая взгляд. Но для тридцатилетнего Васильева я оставалась пустым местом — зеленой студенткой с кучей семейных проблем, на которую можно смотреть разве что с профессиональным, прохладным сочувствием.

— А ну-ка, кабанчиком хватай стакан, — пророкотал отец.

Его массивная фигура надвинулась на Васильева, перекрывая свет от тусклой люстры. Третий собутыльник — не выдержавший темпа постоялец — спазматически блевал где-то под скатертью. Отец даже не опустил глаз на этот звук. Он тяжело перенес вес на другую ногу, пнул носком армейского ботинка пустой табурет в сторону вошедшего психолога и вытер мокрые губы тыльной стороной ладони. Отработанный материал под столом его больше не интересовал — ему требовалась свежая мишень.

Васильев никак не отреагировал. Он методично перекинул обмякшую руку Петровича себе через шею, подстраиваясь под мертвый вес пьяного тела.

Отец, не привыкший к глухому игнорированию, выбросил вперед кулак. Удар по столешнице вышел такой силы, что толстое стекло стаканов жалобно звякнуло, а недопитая бутылка подпрыгнула. Я инстинктивно вжала голову в плечи — спинной мозг помнил этот звук, предвещающий взрыв.

Но на Васильева этот акустический удар не произвел никакого эффекта. Ни микроспазма в плечах, ни сбитого ритма дыхания. Он спокойно, почти буднично продолжал инструктировать побледневшую соседку, как лучше перехватить мужа за пояс. В комнате повисла вязкая тишина, в которой монотонный баритон психолога звучал как откровенное издевательство.

На шее отца вздулись вены, толстые и натянутые, как кабельные шнуры. Кожа над скулами пошла неровными бордовыми пятнами. Он с грохотом обрушил на стол уже обе ладони. Сквозь стиснутые, пожелтевшие зубы прорвался рык, густо пересыпанный матом:

— Я сказал — пасти закрыли! В моем доме!

Васильев наконец остановился. Медленно, не выпуская из захвата соседа, он повернул голову.

— Вы вообще к кому обращаетесь? — тон был абсолютно гладким, без единого скачка эмоций.

— К тебе, мать твою! К кому еще?! — отец выплевывал согласные, брызгая слюной.

Васильев свел светлые брови к переносице. В его серых глазах не было ни грамма испуга — только брезгливая констатация факта.

— Послушай, мужик. Если продолжишь вливать в себя эту дрянь такими дозами, скоро переедешь на погост. И в мире станет на одного грязного алкаша меньше. Воздух чище будет.

Отец дернулся так, словно в него всадили разряд тока. В долю секунды его рука метнулась к кухонной полке. Металл сухо звякнул о кафель. Широкий тесак для рубки мяса описал дугу в воздухе, застыв в миллиметрах от лица Тимофеевны. Женщина подавилась собственным вдохом и отшатнулась.

На лице Васильева не дрогнул ни один мускул. Он не отступил ни на миллиметр. Только его грудная клетка заметно расширилась, когда он набрал больше воздуха, чтобы голос ударил прямо по барабанным перепонкам:

— Если ты, ублюдок, сейчас же не положишь железо на место, я гарантирую тебе камеру. И не только за угрозу убийством. Пойдешь по статье за нападение и терроризирование гражданских лиц.

Он вытолкнул Петровича в коридор, перевалив тяжесть на маму и соседку, и развернулся всем корпусом.

Они застыли друг напротив друга. Расстояние в полтора метра пульсировало от давления. Отец — сжатая, дышащая перегаром гора мышц с тесаком в руке. И Васильев — с прямой спиной, опущенными вдоль тела пустыми руками и абсолютно нечитаемым, мертвым взглядом.

Я вжалась лопатками в жесткую штукатурку стены, не в силах оторвать глаз от этой статики. Мужская иерархия выстраивалась прямо у меня на глазах без единого удара.

Отец сломался первым. Мелкая дрожь прошла по его предплечью. Он с глухим стуком бросил тесак обратно на полку. Ссутулился, разом растеряв весь свой пугающий объем, тяжело осел на табурет и плеснул себе на два пальца водки.

— А теперь слушай внимательно, — Васильев бросил короткий взгляд в мою сторону, проверяя мое состояние, и снова пригвоздил отца к месту. — Раз уж на моем участке образовалась семья с агрессивным алкоголиком, я установлю за тобой надзор. Круглосуточный. Я и участковый.

Отец вскинул голову. Желваки на его лице ходили ходуном, перемалывая задавленную ярость, но он промолчал, сверля психолога исподлобья.

— И если до меня дойдет хоть один звук. Одна жалоба, — Васильев чеканил слова, словно гвозди вколачивал. — От кого угодно. Я выверну тебя наизнанку и вышвырну за периметр. Поверь, власти у меня хватит. И мне плевать на твои бывшие погоны. Понял меня?

Не дожидаясь ответа, психолог шагнул в коридор.

В ту ночь в доме стояла мертвая тишина. Отец больше не издал ни звука. Отправил скулящего под столом второго собутыльника прочь, тяжело поднялся по лестнице и заперся у себя.

Глава 3

Лето уступило место сырой, пронизывающей до костей осени. Туристический поток иссяк, обрезав наши и без того скудные доходы. Чтобы удержать нас на плаву, мама взяла вторую смену — мыла полы в корпусах моего университета. Васильев помог ей туда устроиться. Я же тащила на себе весь пустой гостевой дом. Между лекциями и стиркой белья времени на сон почти не оставалось.

Но хуже пустых карманов давила социальная изоляция. Соседи переходили на другую сторону улицы, лишь бы с нами не пересекаться. К ноябрю стало очевидно: Иван Петрович не доживет до праздников. Та попойка запустила необратимый процесс, алкоголь добил мотор, и сосед угасал с каждым днем. Наша вина за это висела в доме плотным, невыветриваемым смогом.

К концу месяца зима ударила наотмашь. Местность выцвела до серо-мглистого градиента, солнце скрылось за плотным щитом облаков, а по ночам в окна бились метели.

Отец игнорировал минус на термометре. Он продолжал патрулировать поселок в легкой куртке и надвинутой на брови кепке. Пару раз мы сталкивались плечами в узком коридоре, и меня обжигало. От него исходил неестественный, лихорадочный жар, ткань его одежды нагревалась, как поверхность печи.

С той самой ночи, когда он сцепился с Васильевым, у него появилась новая привычка — ритмичный щелчок складного ножа. Теперь он носил сталь с собой постоянно.

— Четырех пальцев длины достаточно, чтобы достать до сердца, — как-то бросил он, методично вычищая острием грязь из-под ногтей. Лезвие в его руках было в два раза длиннее.

В то утро он предупредил, что вернется к обеду. Слишком рано. Видимо, мороз все-таки вносил коррективы в его маршруты. Я наблюдала сквозь обледеневшее стекло, как он спускается с крыльца. От его корпуса валило густое испарение, смешиваясь с белыми облаками дыхания. Он выплюнул грязное ругательство в лицо ветру и растворился в белой пелене.

Мама ушла на смену. Мои лекции перевели на удаленку из-за карантина, так что я успела выдраить первый этаж и накрыть для отца стол в столовой. Хотелось закончить быстрее и забаррикадироваться у себя наверху.

Резкий звонок в дверь сломал тишину.

Я откинула щеколду. Женщина на пороге выглядела чужеродным элементом в нашей глуши. Мороз выбил на ее высоких скулах жесткий румянец, контрастирующий с фарфоровой бледностью кожи. Резкие порывы ветра трепали жесткие черные пряди, выбившиеся из-под тяжелой меховой шапки. Мочку одного уха оттягивала массивная золотая серьга тонкой ювелирной работы — калач со сканью. Цыганка?

Дорогой меховой полушубок не вязался с подолом длинной юбки, метущим снег. В ее осанке не читалась армейская выправка, но взгляд... Тяжелый, сканирующий, свинцовый. Он цеплял за внутренности и тянул на себя. Точно так же на людей смотрел мой отец.

— Что вам нужно? — спросила я.

Мои глаза автоматически скользнули поверх ее плеча, выискивая на дороге припаркованную машину или хотя бы багаж у ступеней. Чистый снег. Напрасные ожидания.

— Я понимаю, что здесь не ресторан. Гостевой дом, — ее голос звучал приглаженно, с едва уловимым гортанным акцентом. — Чашку чая.

Она стянула кожаную перчатку. В пальцах с безупречным черным глянцем длинных ногтей мелькнула хрустящая зеленая купюра. Не мелкая сдача — серьезный номинал.

Учитывая наши долги и мамины смены со шваброй, гордость давно стала для меня непозволительной роскошью. Бумажка отправилась в карман моего объемного худи. Я кивнула в сторону гостиной.

Женщина проигнорировала вешалку. Прошла в зал прямо в тяжелом меху, будто не собиралась задерживаться, и замерла у сервированного стола.

— Стой, — бросила она мне в спину, когда я уже развернулась к кухне. — Ближе.

Тон не терпел возражений. Я сделала пару шагов назад, чувствуя неприятное покалывание между лопаток. Незнакомка кивнула на отцовский край скатерти: пустая тарелка, граненый стакан, графин.

— Обед для генерала Жела?

Слово щелкнуло в памяти. Жел. На тюркском — ветер.

— Понятия не имею ни о каких генералах, — я скрестила руки на груди, выстраивая барьер. — Стол накрыт для отца. И да, он бывший военный.

Темные глаза женщины сузились. В уголках рта пролегли жесткие складки, обнажая скрытое напряжение.

— Это ничего не меняет, девочка, — она шагнула в мою сторону, заполнив пространство запахом тяжелого, дорогого парфюма и мороза. — Шрам поперек всего горла. Когда пьет — непробиваемый хам. Баб не бьет, но в хорошей драке кулаками работает исправно. А по трезвости молчит, как могильная плита. У твоего отца ведь есть шрам?

Она не спрашивала. Она прибивала фактами.

Я медленно кивнула. Специфический у него круг общения. Странный отец — опасные визитеры.

— Я хочу знать, здесь ли он остановился. И где он сейчас.

— Ушел по маршруту. Обещал быть к обеду, — я все-таки отступила на кухню, чтобы разорвать дистанцию. Щелкнула кнопкой чайника, вскрыла упаковку с заваркой.

— Как часто он уходит?

— Каждый день.

— Когда вернется? — она бесшумно подошла и забрала из моих рук дымящуюся кружку. Черные глянцевые ногти контрастировали с белым фаянсом.

— С минуты на минуту.

Я смотрела, как она делает короткий глоток.

— Уверены, что он будет рад встрече?

Над кромкой кружки я увидела ее глаза. Радужка стала казаться почти черной, зрачки расширились, а в геометрии лица проступило нечто сжатое, как перед броском. Воздух вокруг нее словно наэлектризовался. Мой отец вообще мало кому радовался, а уж ей — тем более.

Но предупреждать его или указывать ей на дверь я не собиралась. Деньги в кармане худи давали мне железобетонное алиби на невмешательство.

Чай остывал в ее кружке. Минутная стрелка на настенных часах отсекала время сухими щелчками, подбираясь к двум часам дня. Осанка гостьи ломала привычную геометрию комнаты. Абсолютная вертикаль позвоночника, развернутый плечевой пояс, ни малейшей попытки опереться на спинку стула. Люди в расслабленном состоянии так не сидят. Эта выверенная статика выдавала постоянную боевую готовность.

Я сделала полшага к выходу, рассчитывая перехватить отца в коридоре.

Тонкий фаянс звякнул о блюдце.

— Стоять.

Короткое слово ударило по ногам, блокируя шаг. Лицевые мышцы женщины дрогнули, сбросив маску светской отстраненности. Под кожей проступила голая, маниакальная угроза. Я отшатнулась, уперевшись лопатками в стену. В следующую секунду фасад вернулся на место. Гостья сделала глоток, прикрыв веки от мнимого удовольствия.

— У меня есть дочь твоего возраста, — ее интонация имитировала дружескую беседу, но слова падали свинцовыми грузами. — Вы все одинаковые. Послушание — вот база. Если бы Жел воспитывал тебя сам, тебе бы не приходилось повторять дважды. У него жесткая дрессура. Он всегда...

Она оставила кружку и подошла к окну. Ткань мехового полушубка зашуршала при движении.

Мой мозг пытался анализировать ее бред. Жел? Ветер? Отец присутствовал в моей жизни до пяти лет. В детских обрывках памяти остались игры в солдатики и совместные разгадывания ребусов. Но того человека больше не существовало — его выжгло изнутри, оставив лишь агрессивную оболочку.