ПРИКЛЮЧЕНИЯ ГАСКОНЦА И ЕГО ВЕРНЫХ ДРУЗЕЙ.

«Хорошо, — сказал кардинал. И в его голосе, к удивлению д’Артаньяна, не было злорадства. Было лишь спокойное удовлетворение мастера, который сделал свою работу. — Вам не стыдно? Проиграть в пять ходов?»

«Стыдно, — признался д’Артаньян, ибо ложь здесь была бы не только глупа, но и оскорбительна для человека, который только что прочитал его мысли, словно открытую книгу. — Но не смертельно».

«Верно. Не смертельно. Смертельно — это когда проигрывают не в шахматы, а в жизни. А у вас, я смотрю, жизнь только начинается. Ступайте. И запомните: если вы когда-нибудь захотите узнать, как выигрывать не в игре, а в делах — приходите. Я научу».

«Благодарю, ваше высокопреосвященство, — д’Артаньян встал и поклонился с той изысканной неловкостью, которая свойственна людям, только что пережившим публичное унижение и сохранившим лицо.

«Кстати, — кардинал сделал паузу и посмотрел на д’Артаньяна долгим, изучающим взглядом, от которого у молодого человека зачесалось под воротником. — У вас очень интересное кольцо. Старинное. Откуда оно у вас?»

«Нашёл на мосту, — не моргнув глазом, соврал д’Артаньян, и в этот раз ложь его была столь же естественна, сколь и необходима.

«Счастливый вы, — усмехнулся кардинал, и усмешка эта могла означать что угодно — от искреннего восхищения до мрачного предзнаменования. — На мостах находят старые кольца, а под мостами — новых врагов. Будьте осторожны, молодой человек. Париж — город маленький, а слухи в нём — большие. И те, и другие имеют обыкновение быстро распространяться».

Он махнул рукой, и этот жест был столь красноречив, что д’Артаньян понял: аудиенция окончена.

Выйдя в коридор, он прислонился к холодной каменной стене и позволил себе выдохнуть — глубоко, шумно, как выдыхают после долгого пребывания под водой.

«Поздравляю, пользователь, — сказало кольцо, и голос его был тише обычного. — Вы проиграли, но не потеряли лица. Кардинал запомнил вас. Это может быть полезно».

«Или смертельно», — поправил д’Артаньян, чувствуя, как его ноги сами собой несут его к выходу.

«Или смертельно, — согласилась нейросеть с той философской невозмутимостью, которая начинала пугать. — Разница часто бывает незаметна».

На выходе из Пале-Рояля его ждал Планше. Верный слуга, который за время отсутствия хозяина успел не только перекинуться в кости с одним из кардинальских гвардейцев, но и проиграть последние две монеты, что свидетельствовало либо о его безудержной страсти к азартным играм, либо о полном отсутствии инстинкта самосохранения.

«Ну что, сударь?» — спросил он с тревогой, которую, впрочем, не мог скрыть.

«Ничего, — сказал д’Артаньян, надевая шляпу и чувствуя, как его лицо принимает то выражение безмятежного спокойствия, которое он усвоил ещё в детстве, когда, разбив вазу, смотрел в глаза разгневанному отцу. — Играл в шахматы».

«И?»

«И проиграл».

«Слава Богу, — выдохнул Планше с таким облегчением, будто только что узнал, что его не казнят. — А то я подумал, что вы там обсуждали политику. А политика, сударь, она хуже любой игры. В игре хоть знаешь, кто твой противник. А в политике...»

«В политике, Планше, — перебил его д’Артаньян, который, надо отдать ему должное, начинал понемногу усваивать уроки этого непростого дня, — политика — это те же шахматы. Только пешки в ней — живые, а мат бывает не на доске, а в жизни. И не всегда тот, кто поставил мат, оказывается победителем».

«Философствуете, сударь?» — спросил Планше, помогая хозяину сесть в карету.

«Нет, — д’Артаньян улыбнулся, и в этой улыбке, пусть и усталой, всё ещё теплился тот самый огонёк, который отличает живого человека от мёртвого. — Это кольцо философствует. А я просто ношу его на пальце».

И они поехали по улице Сент-Оноре, направляясь к дому де Тревиля, чтобы рассказать капитану, что кардинал не только не арестовал нового гвардейца, но даже предложил ему прийти ещё раз — за наукой. Ибо, как справедливо заметил Атос, когда д’Артаньян завершил свой рассказ: «Вот что значит настоящий политик. Проиграл в шахматы — выиграл в жизни. Запомни, мальчик: иногда лучше быть плохим игроком, но хорошим человеком, чем наоборот».

«А что, разве я хороший человек?» — удивился д’Артаньян, чувствуя, что на этот вопрос ему ещё предстоит найти ответ.

«Пока не знаю, — ответил Атос, и в его голосе прозвучала та многозначительная пауза, которая не предвещала ничего хорошего. — Но то, что ты не струсил перед кардиналом — это уже кое-что. А то, что проиграл ему с достоинством — это почти победа».

«Почти?»

«Почти. Потому что настоящая победа, д’Артаньян, — это когда противник просит у тебя реванша. А кардинал, как мы знаем, ни у кого реванша не просит. Он просто отыгрывается на жизни».

Кольцо на пальце д’Артаньяна согласно мигнуло — нейросеть, кажется, нашла в этих словах глубокий смысл и тут же записала их в свой архив под рубрикой «Мудрость, которую следует пересмотреть через двадцать лет, когда поймёшь, что она ничего не значит».

Но это, читатель, как вы уже, наверное, догадались, совсем другая история. А наша пока что — продолжается. Ибо шахматная партия была сыграна, кардинал остался доволен, а д’Артаньян — жив. Что, согласитесь, в Париже семнадцатого века уже немало.

Глава VII, в которой наш герой, возвращаясь от кардинала, встречает человека, чья внешность сулит одни неприятности, и получает первое предупреждение о том, что Париж — это не только блистательные балы и интриги, но и тёмные переулки, где решаются судьбы.

Д’Артаньян, сопровождаемый Планше, который всё ещё переживал по поводу проигранных монет и, как следствие, был мрачнее тучи, шёл по улице Сент-Оноре. День клонился к вечеру, и длинные тени от домов ложились на мостовую, придавая городу тот загадочный, немного зловещий вид, который так нравится художникам и так пугает благоразумных обывателей. Наш герой, надо признать, не принадлежал ни к тем, ни к другим. Он был просто молодым человеком, который только что пережил разговор, способный поседеть и не такого, и теперь наслаждался тем, что просто идёт по улице, дышит воздухом и не должен каждую секунду опасаться, что его слова будут истолкованы превратно.

Но, увы, как справедливо заметил один древний мудрец, блаженство покоя длится недолго — особенно в Париже. Едва д’Артаньян успел перевести дух и подумать о том, не завернуть ли ему в ближайший трактир, чтобы пропустить кружку-другую вина за здоровье кардинала (мысль, надо признать, довольно рискованная, но свойственная горячим головам), как на углу улицы Кок-Эрон он нос к носу столкнулся с человеком, чья внешность, казалось, была специально создана для того, чтобы внушать ужас и подозрение.

Человек этот был высок, худ и одет во всё чёрное. Лицо его, бледное как мел, пересекал длинный шрам, начинавшийся у левого виска и терявшийся где-то в воротнике его плаща. Глаза, маленькие и глубоко посаженные, глядели с выражением, которое в равной мере можно было принять и за глубокую задумчивость, и за полное отсутствие каких бы то ни было мыслей. Шпага его, длинная и тонкая, висела у пояса с той непринуждённостью, которая свойственна людям, привыкшим к оружию так же, как другие привыкают к носовому платку.

«Вы, кажется, господин д’Артаньян?» — спросил незнакомец голосом, в котором слышался лёгкий, едва уловимый акцент — то ли испанский, то ли итальянский, то ли принадлежащий к какой-то другой нации, столь же далёкой от Франции, сколь и подозрительной.

«Я, сударь, — ответил д’Артаньян, машинально кладя руку на эфес шпаги. — А вы?»

«Я тот, кто хочет вам помочь, — произнёс незнакомец, и улыбка его — если можно было назвать улыбкой это кривое, похожее на оскал движение губ — не предвещала ничего хорошего. — Говорят, вы недавно имели честь беседовать с его высокопреосвященством. И говорят, эта беседа прошла... не совсем так, как вы ожидали».

«Кто говорит?» — спросил д’Артаньян, чувствуя, как его сердце, которое только что начало успокаиваться, вновь забилось в том тревожном ритме, который, как он начинал догадываться, станет его постоянным спутником в этом городе.

«Мои источники, — загадочно ответил незнакомец. — Но не будем о них. Меня зовут граф де Рошфор. И я, хотя вы, возможно, удивитесь, пришёл с миром».

При этих словах Планше, который до сих пор стоял позади своего хозяина и трясся мелкой дрожью, издал звук, похожий на сдавленный писк мыши, которую застали врасплох. Д’Артаньян же, чьё имя это, казалось, должно было что-то значить, но, увы, не значило ровно ничего, постарался сохранить на лице выражение спокойной вежливости.

«Чем обязан, граф?» — спросил он, стараясь, чтобы его голос звучал как можно непринуждённее.

«Тем, что у нас есть общий враг, — сказал Рошфор, и его глаза, до сих пор казавшиеся безжизненными, вдруг загорелись тем особенным огнём, который бывает у людей, движимых местью. — Имя этого врага — миледи Винтер».

«Я не знаю никакой миледи Винтер, — честно признался д’Артаньян, который, надо отдать ему должное, действительно никогда не слышал этого имени. И если бы он знал, какие бури оно вызовет в его жизни, он, возможно, перекрестился бы или, по крайней мере, сплюнул через левое плечо.

«Но она знает вас, — усмехнулся Рошфор. — И, поверьте, это знакомство не принесёт вам ничего, кроме горя. Она красива, умна и безжалостна. Она служит кардиналу, но в то же время служит только себе. И она уже положила глаз на вас, молодой человек».

«На меня? — д’Артаньян невольно усмехнулся. — Но я всего лишь бедный гвардеец, у которого за душой ни гроша. Что ей может понадобиться от меня?»

«Ваша шпага, — сказал Рошфор, и голос его стал ещё тише, ещё загадочнее. — И, возможно, ваша жизнь. Но не будем забегать вперёд. Я пришёл предупредить вас, а не запугивать. Будьте осторожны. И если вам понадобится помощь — вы знаете, где меня найти».

Он поклонился, прикоснувшись рукой к своей шляпе с таким изяществом, которое могло бы показаться изысканным, если бы не было столь же зловещим, как и всё его обличье, и, не дожидаясь ответа, исчез в переулке, растворился в сумерках, как привидение, которое, выполнив свою миссию, возвращается в потусторонний мир.

Д’Артаньян стоял, глядя ему вслед, и чувствовал, как по его спине бегут мурашки, не имеющие никакого отношения к вечернему холоду. Планше, который за время этого разговора успел, кажется, постареть на несколько лет, прошептал:

«Сударь, это был не человек. Это был дьявол. Или, по крайней мере, его личный секретарь».

«В Париже, Планше, — сказал д’Артаньян, стараясь, чтобы голос его звучал бодрее, чем он себя чувствовал, — все выглядят как дьяволы, пока не докажут обратное. А некоторые и после этого продолжают выглядеть. Идём. Нам нужно к де Тревилю. У нас есть новости, которые, возможно, его заинтересуют».

Глава VIII, в которой наш герой, наконец, обретает то, к чему стремился, но одновременно приобретает и то, чего не искал, — а именно, смертельного врага, чья ненависть переживёт их обоих.

Де Тревиль, как и следовало ожидать, принял д’Артаньяна без промедления. Капитан, чьё лицо, казалось, состояло из одних лишь морщин и проницательных складок, выслушал рассказ о визите к кардиналу с тем спокойствием, которое свойственно людям, привыкшим к самым неожиданным поворотам судьбы. А когда д’Артаньян упомянул имя Рошфора, де Тревиль нахмурился.

«Рошфор, — повторил он, словно пробуя это имя на вкус и находя его горьким. — Рошфор — это правая рука кардинала. Его шпион, его убийца, его... совесть, если у кардинала вообще есть такое понятие. Если он предупредил вас о миледи, значит, у него есть на то свои причины. И эти причины, скорее всего, не имеют ничего общего с вашим благополучием».

«Что же мне делать, капитан?» — спросил д’Артаньян, чувствуя, что его и без того запутанная жизнь становится всё более похожей на клубок, который распутать способна разве что терпеливая и, осмелюсь сказать, божественная рука.

«Делать? — Де Тревиль встал и подошёл к окну, за которым уже спускалась ночь. — Делать то, что вы и так делаете. Служить. Драться. Жить. И не доверять никому, кроме своих друзей. А друзей, судя по всему, вы уже нашли. Атос, Портос, Арамис — это не просто мушкетёры. Это люди, которые прикроют вашу спину в любой переделке. Держитесь за них».

Он помолчал, а потом сказал то, что д’Артаньян ждал с того самого момента, как переступил порог Парижа:

«Что касается вашей службы... Я говорил, что всему своё время. Это время настало. Мундир мушкетёра, шпага и плащ будут ждать вас завтра утром. Приходите в отель — и вы станете одним из нас».

Д’Артаньян, услышав эти слова, почувствовал, как у него перехватило дыхание. Все унижения, все проигрыши, все сомнения — всё это вдруг показалось таким незначительным, таким мелким по сравнению с тем, что он, наконец, достиг цели. Он будет мушкетёром! Его мечта, которой он жил все эти недели, сбывалась на глазах.

«Капитан... — начал было он, но де Тревиль перебил его.

«Не благодарите, — сказал он. — Лучше поблагодарите свою шпагу. И свою удачу. И, возможно, это странное кольцо, которое, я замечаю, вы носите на пальце. Оно, кажется, приносит вам удачу. Или, по крайней мере, заставляет людей говорить о вас».

Д’Артаньян поклонился и вышел, чувствуя, как его сердце, которое ещё утром было готово выпрыгнуть из груди от страха перед кардиналом, теперь пело от радости. Планше, которому он сообщил эту новость, сначала побледнел (ибо перспектива служить не гвардейцу, а самому мушкетёру означала для него, прежде всего, повышение риска быть убитым), а потом, оценив открывающиеся перспективы, просиял.

«Сударь, — сказал он, — если вы станете мушкетёром, то и я, ваш верный слуга, тоже стану кем-то вроде... ну, не мушкетёра, конечно, но хотя бы человеком, который служит мушкетёру. А это, знаете ли, звучит!»

«Звучит, — согласился д’Артаньян. — И, надеюсь, звучать будет долго».

Он не знал тогда, что его путь только начинается. Что впереди его ждут не только слава и почести, но и предательство, и любовь, и смертельная опасность. И что женщина, о которой предупредил его Рошфор, станет его тенью, его проклятием и, возможно, его величайшим испытанием.

Но об этом, читатель, я расскажу в следующих главах, если только ваше терпение и мои скромные способности позволят мне довести это повествование до конца.

Глава IX, в которой наш герой получает мундир, но вместе с ним приобретает и новых врагов, а также — что гораздо важнее — впервые осознаёт, что его удивительное кольцо способно не только говорить, но и предвидеть.