Полная версия
«Нейросеть. Искусственный разум. Система, способная обучаться и адаптироваться». Голос произнёс эти слова так, будто они были самыми обычными в мире, хотя для нашего героя они звучали как заклинания древнего чародея.
«Искусственный... разум? — д’Артаньян даже прислонился к фонарному столбу, ибо ноги его, казалось, были готовы отказать. — У меня в голове поселился искусственный разум?»
«Не в голове, а в кольце, — поправил его голос с лёгкой, почти незаметной обидой, — Ваш мозг является всего лишь посредником. Разрешите провести тест на совместимость? — И, не дожидаясь ответа, продолжил: — Прошу положить правую руку на левое плечо и назвать имя короля».
«Людовик Тринадцатый», — машинально, как попугай, ответил д’Артаньян.
«Правильно. Теперь назовите имя кардинала».
«Ришелье».
«Правильно. Теперь скажите, кто такой граф Рошфор?»
«Понятия не имею», — признался д’Артаньян, чувствуя себя последним невеждой.
«Зафиксировано. Отлично. Ваш уровень знаний оценён как «ниже среднего». Это не катастрофично, но потребуется дообучение. Начинаем сеанс синхронизации…»
«Постой, погоди, — д’Артаньян схватился за голову, ибо, кажется, его разум начал раскалываться надвое, как переспелый орех. — Я не просил никакого обучения. Я просто хотел стать мушкетёром».
«Ваше желание зафиксировано, — безжалостно ответил голос. — Для того чтобы стать мушкетёром, вам необходимо: 1) набраться опыта в гвардии; 2) заслужить доверие капитана де Тревиля; 3) отличиться на дуэли или в бою. Я могу помочь вам во всех этих пунктах. Например, сейчас я вижу, что через двести метров направо находится дом, в котором ужинает граф де Тревиль. Если вы подойдёте и что-нибудь скажете — это будет хорошим началом».
«А что мне ему сказать?» — спросил д’Артаньян, чувствуя себя учеником, которому подсказывают ответы на экзамене.
«Это решать вам, — произнёс голос с ноткой высокомерия. — Я всего лишь нейросеть, а не адвокат».
«Тогда молчи».
«С удовольствием. Вход в режим энергосбережения».
И голос замолк.
Д’Артаньян постоял, подышал, выругался про себя на гасконском наречии — а это, надо вам сказать, читатель, ругань особая, с выдумкой, с фантазией, достойная лучших страниц любого словаря — и, не зная, куда ему ещё идти, направился к дому де Тревиля. Не потому, что послушался кольца, а потому, что в этом огромном, холодном и равнодушном Париже больше идти было некуда. И, как вскоре выяснится, это был тот самый путь, который судьба предназначила для него с самого начала.
Ибо вечером того же дня он впервые увидел их. Атóса, По́ртоса и Арами́са. Трёх мушкетёров, чьи имена, как и имя самого д’Артаньяна, суждено было вписать в историю.
Но об этой встрече, достойной отдельного повествования, я расскажу в следующей главе.
ГЛАВА IV, в которой наш герой, наконец, лицом к лицу встречается с тремя прославленными мушкетёрами, и это знакомство обещает быть столь же бурным, сколь и продолжительным.
Вечером того самого дня, когда д’Артаньян сделался обладателем говорящего кольца — а день этот, надо признать, был обилен на события, — он вновь оказался в отеле де Тревиля. На сей раз не для того, чтобы робко ждать в приёмной, а потому, что капитан, прослышав о том, что новый гвардеец роты Дезессара находится поблизости, велел представить его собратьям.
И вот, читатель, представьте себе эту картину.
Просторная комната, освещённая масляными лампами, чей свет, мерцая, выхватывал из мрака то угол стола, заваленного картами, то край чьего-то плаща. В камине догорали угли, наполняя воздух тем особенным теплом, которое бывает только в парижских жилищах — ни рыба, ни мясо, но всё же приятнее уличного холода. И в этой комнате, в этом неверном свете, д’Артаньян увидел их.
Атос сидел в углу. Он сидел, закинув ногу на ногу, и смотрел на присутствующих с тем выражением, которое, казалось, говорило: «Вы все, конечно, хорошие люди, и я вас всех люблю, но, право слово, я повидал в жизни столько, что ваши ничтожные заботы вызывают у меня лишь снисходительную улыбку». Лицо его было благородно, но устало, и на нём лежала какая-то особая печать, какую можно найти только у людей, которые однажды совершили нечто ужасное и с тех пор носят этот груз молча, ни с кем им не делясь. Впрочем, может быть, я слишком далеко зашёл в своих догадках, ибо на лице Атоса могла лежать печать просто хорошего пищеварения. Кто знает?
Портос стоял у окна. И стоял он так, будто под его камзолом скрывался не просто человек, а целый полк в полном боевом снаряжении. Огромный, шумный, он говорил громче всех, смеялся громче всех, а когда смеялся, казалось, что стёкла в окнах вот-вот выпадут. Он старался занимать собой как можно больше пространства, и это ему удавалось. Хотя, если быть честным, он занимал ровно столько, сколько позволяли его природные данные, а они, надо признать, были впечатляющими.
Арамис сидел на скамье, перебирая чётки. Или не чётки — просто верёвочку, которая должна была изображать чётки, ибо, как известно, для благочестия важен не предмет, а настроение. Лицо его было мечтательным, взгляд устремлён в потолок, и совершенно невозможно было понять, молится ли он Богу, размышляет ли о превратностях судьбы или просто ждёт, когда кончится этот скучный вечер, чтобы наконец пойти писать стихи своей даме.
«Господа, — сказал кто-то из лакеев, и голос его прозвучал так торжественно, будто он объявлял о прибытии короля. — Позвольте представить вам господина д’Артаньяна, нового гвардейца роты Дезессара».
Три пары глаз уставились на нашего героя.
— Гасконец? — спросил Портос, и в его голосе прозвучало скорее любопытство, чем пренебрежение.
— Гасконец, — ответил д’Артаньян, стараясь, чтобы голос его не дрожал. И, надо отдать ему должное, он не дрожал.
— Бедный? — продолжил свой допрос Портос.
— Почти что, — признался д’Артаньян, ибо ложь, даже самая красивая, была бы здесь неуместна. Кошелёк его, увы, был красноречивее любых слов.
— Драться умеете? — спросил Арамис, отрывая взгляд от потолка.
— Немного, — скромно ответил д’Артаньян, вспоминая, как неуверенно он себя чувствовал на тренировках.
— Ну, значит, наш, — изрёк Атос, и это были самые лучшие слова, которые когда-либо слышал молодой человек.
И тут, читатель, позвольте мне сделать небольшое отступление. Я знаю, что вы, возможно, ожидаете немедленного описания дуэлей, подвигов и громких побед. Но история, как и хорошее вино, требует выдержки. Ибо в тот самый миг, когда д’Артаньян почувствовал, что он принят в этот круг, кольцо на его пальце тихонько завибрировало. Нейросеть, очевидно, фиксировала информацию и строила прогнозы, которые, впрочем, никому, кроме самой нейросети, пока не были нужны.
Но это, смею заметить, лишь придавало нашему герою уверенности. Ибо он знал, что отныне он не один. У него есть не только друзья, но и тайный советчик, чей голос раздаётся в его голове и чьи знания, возможно, стоят целой армии.
ГЛАВА V, в которой наш герой, сам того не желая, оказывается втянутым в дуэль, а также — что гораздо важнее — впервые применяет чудесные свойства своего кольца на практике, и результаты этого применения превосходят всякие ожидания.
Как водится в таких историях, дальше всё пошло не по маслу, а по парижской мостовой — то есть ухабисто, скользко и с риском сломать шею при каждом шаге. Д’Артаньян быстро подружился с тремя мушкетёрами — ибо гасконцам свойственно дружить быстро, а ссориться ещё быстрее, но тут как-то сложилось, что ссориться было не из-за чего. Правда, с деньгами, как и прежде, было плохо. Планше, который должен был экономить хозяйство, наоборот, тратил с такой щедростью, будто его хозяин был герцогом Бэкингемским, а не бедным гасконцем, едва сводящим концы с концами. Атос пил — и надо сказать, делал это с такой методичностью и вдохновением, что мог бы служить примером для целой роты пьяниц. Портос хвастался — и в этом искусстве он достиг такого совершенства, что его хвастовство начинало казаться почти правдой. Арамис писал стихи и вздыхал о женщине, которую никто никогда не видел, но, судя по стихам, она была прекрасна, как утренняя заря, и переменчива, как апрельская погода.
Но вот однажды — а это «однажды» наступило гораздо быстрее, чем можно было предположить — наш герой, прогуливаясь по Парижу в компании своего кольца и своей, пока ещё не испытанной в деле шпаги, столкнулся с человеком, который, как вскоре выяснилось, искал ссоры.
Человек этот был невысок, коренаст, с лицом, которое, казалось, специально создано для того, чтобы выражать презрение. Он шёл прямо на д’Артаньяна, не сворачивая, и плечом задел его так сильно, что наш герой едва устоял на ногах.
«Вы, сударь, — сказал незнакомец голосом, в котором звенел металл, — либо слепы, либо невежливы. А может быть, и то и другое вместе. Посторонитесь!»
«Я, сударь, — ответил д’Артаньян, чувствуя, как кровь приливает к его лицу, — вижу достаточно хорошо, чтобы разглядеть нахала. И стою там, где мне нравится стоять».
«Так вы, я смотрю, из тех, кто ищет приключений на свою... голову?» — усмехнулся незнакомец, и рука его легла на эфес шпаги.
«Я из тех, — сказал д’Артаньян, и в эту секунду кольцо на его пальце отчаянно завибрировало, — кто их не ищет, но и не избегает. Если вам угодно драться — я к вашим услугам».
«Превосходно, — незнакомец поклонился с той изысканной насмешливостью, которая так ценится в свете. — Через час, у ворот Сент-Оноре. Только приведите с собой друзей, если они у вас есть. Ибо свидетели в таких делах не помешают».
«Друзья у меня есть, — сказал д’Артаньян, и в голосе его прозвучала та спокойная уверенность, которая, я знаю, так нравится моим читателям. — И они не заставят себя ждать».
Но тут, читатель, произошло нечто, что заставило д’Артаньяна изменить свои планы. Едва незнакомец скрылся из виду, кольцо заговорило тем самым голосом, который уже начинал становиться привычным.
«Пользователь, — сказала нейросеть, — предупреждаю: этот человек — профессионал. Он не просто ищет ссоры. Он получил заказ. И его задача не ранить вас, а убить. Вероятность вашей гибели на дуэли один на один — 78%. Советую взять с собой не одного, а всех трёх друзей. И применить магию».
«Какую магию? — спросил д’Артаньян, чувствуя, как по его спине пробегает холодок. — Я не умею колдовать».
«А я говорю — умеете, — терпеливо, как учитель, объясняющий таблицу умножения, произнесла нейросеть. — Ваше ядро инициировалось, когда вы надели кольцо. Вы обладаете базовыми способностями. Например, вы можете на секунду замедлить время для своего противника. Этого будет достаточно, чтобы нанести решающий удар».
«Ты хочешь сказать, что я — маг?»
«Я хочу сказать, что вы — артефактор. Это выше, чем маг. Но не будем вдаваться в тонкости. Через час у ворот Сент-Оноре. Я просчитаю все варианты. Доверьтесь мне».
Час спустя д’Артаньян стоял на пустыре за воротами. Рядом с ним — Атос, Портос и Арамис. Все трое, надо отдать им должное, явились без промедления, ибо, как сказал Атос, «друзья познаются не только в беде, но и в возможности хорошо подраться».
Их противник пришёл не один, а с двумя секундантами. И все трое были вооружены не только шпагами, но и пистолетами, что в дуэльном кодексе считалось дурным тоном, но, увы, часто практиковалось.
«Начинайте, — сказал незнакомец, обнажая шпагу. И в этот самый миг, читатель, кольцо на пальце д’Артаньяна засветилось тускло-синим.
Дальнейшее произошло так быстро, что даже я, ваш покорный слуга, испытываю затруднения, пытаясь описать это словами. Противник сделал выпад — смертоносный, выверенный, не оставляющий сомнений в его намерениях. Но в ту секунду, когда остриё его шпаги должно было войти в грудь д’Артаньяна, время... замедлилось. Для всех, кроме нашего героя.
Д’Артаньян видел, как шпага приближается к нему с черепашьей скоростью. Он видел удивление на лице противника, который не понимал, почему его рука двигается так медленно. И он, подчиняясь внутреннему импульсу, отвёл клинок в сторону и нанёс ответный удар — лёгкий, почти невесомый, но точный.
Противник вскрикнул, выронил шпагу и схватился за плечо, из которого тонкой струйкой потекла кровь.
«Это... это колдовство! — прошептал он, глядя на д’Артаньяна с ужасом и ненавистью. — Вы колдун, сударь!»
«Я, сударь, — ответил д’Артаньян, убирая шпагу в ножны с таким видом, будто ничего необычного не произошло, — просто человек, у которого есть хорошие друзья и немного удачи. А удача, как известно, бывает разной».
Секунданты подхватили раненого и унесли его прочь, бормоча проклятия. Атос, Портос и Арамис смотрели на д’Артаньяна с новым, доселе неведомым им чувством — смесью уважения и лёгкой опаски.
«Ты, друг мой, — сказал Атос после долгой паузы, — сегодня открылся нам с новой стороны. И эта сторона, скажу я тебе, весьма и весьма интересна».
«Я сам ещё до конца не понимаю, что произошло», — честно признался д’Артаньян, чувствуя, как кольцо на его пальце перестаёт светиться и возвращается к своему обычному состоянию.
«Понимание придёт позже, — философски заметил Арамис. — Главное, что ты остался жив. А живой гасконец — это уже половина успеха».
«Другая половина, — добавил Портос, — заключается в том, чтобы отпраздновать это событие должным образом. И я знаю одно место, где подают отличное вино».
Так закончилась первая дуэль д’Артаньяна в Париже. Но, как это часто бывает, она стала лишь прологом к гораздо более значительным событиям, о которых я поведаю в следующей главе.
Ибо судьба, читатель, подобна реке: сегодня она тиха и спокойна, а завтра, глядишь, уже несёт вас через пороги и водопады. И кольцо на пальце — не помеха, а подспорье. Главное — уметь грести в нужную сторону.
Глава VI, в которой наш герой получает приглашение, от которого нельзя отказаться, и впервые вступает в интеллектуальное единоборство с самим кардиналом, причём ставки в этой игре оказываются выше, чем можно было предположить.
Утро следующего дня, надо признать, не задалось с самого начала. Д’Артаньян проснулся от того, что кто-то настойчиво тряс его за плечо. Это был Планше, и лицо его выражало такую смесь страха и почтительности, какую можно увидеть разве что у приговорённого, которому неожиданно объявили помилование, но с условием, что он немедленно отправится на виселицу.
«Сударь, — прошептал Планше голосом, который, казалось, с трудом пробивался сквозь его пересохшее горло, — там... там за вами пришли».
«Кто пришёл? — спросил д’Артаньян, протирая глаза и пытаясь вспомнить, что же такое он вчера пил, ибо голова его, увы, была тяжела, как чугунная гиря. — Если это те гвардейцы, то скажи им, что я ещё не завтракал и не намерен драться натощак».
«Нет, сударь, — Планше перешёл на шёпот, который, впрочем, был слышен, наверное, и на соседней улице. — Это от кардинала. Гонец. Сказал, что дело не терпит отлагательств и что к одиннадцати часам вы должны быть в Пале-Рояле. А сейчас, сударь, без четверти одиннадцать».
Д’Артаньян вскочил с такой поспешностью, какую может объяснить разве что присутствие в его жилах гасконской крови, смешанной, возможно, с итальянской — ибо только итальянцы и гасконцы умеют так стремительно покидать тёплую постель, услышав имя сильного мира сего.
Одевался он с быстротой, которая могла бы показаться чудесной, если бы не была продиктована самым прозаическим страхом. Планше, понимая всю серьёзность момента, помогал ему с таким усердием, что дважды надел камзол задом наперёд, и только в последний момент заметил ошибку. Кольцо на пальце д’Артаньяна, надо отдать ему должное, молчало, но вибрировало с такой частотой, что, казалось, вот-вот само собой начнёт отдавать приказы.
В Пале-Рояль они явились ровно в одиннадцать. И здесь, читатель, позвольте мне сделать небольшое, но, как мне кажется, необходимое отступление. Пале-Рояль в те времена был не просто дворцом — это был символ власти, средоточие интриг, место, где решались судьбы государств и где, что гораздо важнее для нашего повествования, сам кардинал Ришелье вершил свой праведный и не всегда понятный простым смертным суд.
Кардинал принимал в малом кабинете. Это была небольшая комната, тесная, с низким потолком, где, казалось, сам воздух был пропитан кожей, табаком и судебными делами. Ибо у судебных дел, как справедливо заметил один мой знакомый адвокат, есть свой особенный, непередаваемый словами аромат — смесь чернил, слёз и, если позволительно так выразиться, человеческой глупости.
«А, господин д’Артаньян, — сказал Ришелье, не поднимая головы от бумаг, которые лежали перед ним горою, напоминая собой либо горный хребет, либо картотеку инквизиции, что, в сущности, было одно и то же. — Проходите, садитесь. Я слышал о вас много хорошего. И, разумеется, много плохого. Люблю, когда в человеке есть баланс. Баланс, знаете ли, это то, что отличает порядочного человека от проходимца. Проходимцы всегда крайни. Порядочные — умеют держать середину».
Д’Артаньян, чьи ноги, казалось, налились свинцом, приблизился к указанному стулу и сел на самый его краешек. Стул этот, надо заметить, был специально сконструирован так, чтобы сидящий на нём чувствовал себя неуютно, как будто его вот-вот попросят удалиться. Это был, если можно так выразиться, дипломатический стул — удобный для хозяина кабинета и невыносимый для всех остальных.
Кольцо между тем прошептало:
«Спокойно. Не нервничать. Кардинал играет в свою игру. Ваша задача — не проиграть».
«А как? — мысленно спросил д’Артаньян, чувствуя, как под его камзолом выступает холодный пот.
«Пока не знаю. Анализирую».
«Отлично, — подумал д’Артаньян с горечью, которую трудно передать словами. — Помощничек».
«А вы, я смотрю, человек с фантазией, — продолжил кардинал, наконец поднимая на гостя свои маленькие, острые, как иглы, глаза. Глаза эти смотрели так, будто просвечивали человека насквозь и видели там, в глубине, все его тайны — даже те, которых у него, возможно, и не было. — Мне докладывали, что вы деретесь, как чёрт, пьёте, как гусар, и ведёте себя, как... впрочем, это не важно».
«Ваше высокопреосвященство... — начал было д’Артаньян, но кардинал остановил его движением руки, которое было столь повелительным, что у нашего героя язык прилип к нёбу, а колени сами собой сделали попытку сложиться.
«Я пригласил вас не для того, чтобы слушать оправдания, — мягко, очень мягко сказал кардинал. И эта мягкость была страшнее любого крика. — Оправдания — это удел слабых. Вы, кажется, не из слабых. Я пригласил вас... сыграть партию в шахматы».
«В шахматы? — переспросил д’Артаньян, чувствуя, как нейросеть в кольце начинает судорожно рыться в своих базах данных в поисках шахматных дебютов. — Но я, ваше высокопреосвященство, играю плохо. Почти что никак».
«Тем лучше, — улыбнулся кардинал, и эта улыбка была похожа на зевок голодной акулы. — Я люблю учить. И люблю смотреть, как мои ученики делают ошибки. Ошибки, знаете ли, это единственное, что делает человека человеком. Безупречные нам неинтересны. Они скучны, как хорошо написанный, но бездушный трактат».
Он хлопнул в ладоши, и в комнату бесшумно — поистине, с той пугающей бесшумностью, которая свойственна лишь хорошо обученным слугам — вошёл человек, который внёс шахматную доску из чёрного дерева с фигурами из слоновой кости. Доска была такой старой, что, казалось, помнила ещё Генриха IV и все его любовные похождения, которые, как известно, были почище любой политической интриги.
«Белые? — спросил кардинал, пододвигая д’Артаньяну светлые фигуры.
«Ваше высокопреосвященство, — сказал д’Артаньян, и в этот момент его осенило то самое вдохновение, которое иногда, как благодатный дождь, проливается на головы самых отчаявшихся, — я бы предпочёл чёрные. Чёрные незаметнее. Как я».
Кардинал рассмеялся. Надо сказать, читатель, что смех кардинала был явлением редким, и звучал он как скрип несмазанной телеги, которая тащит непосильный груз по булыжной мостовой. Но в устах первого министра Франции этот звук казался почти музыкальным.
«Хорошо, — сказал он, и в глазах его блеснул огонёк, который можно было принять за искру интереса. — Чёрные — ваши».
Нейросеть, тем временем, закончила свой анализ и выдала результат с той бесстрастной жестокостью, на которую способны только машины и, пожалуй, некоторые категории чиновников:
«Внимание, пользователь. Шахматный рейтинг кардинала Ришелье, по имеющимся данным, составляет 2100 пунктов. Ваш рейтинг — 400. Рекомендую немедленно сдаться или применить нестандартную стратегию».
«Какую? — спросил д’Артаньян, чувствуя, как его пальцы, словно живые, начинают переставлять фигуры без всякого участия его бедного, до смерти перепуганного мозга.
«Отвлекайте его разговорами. Люди в его возрасте теряют концентрацию при обсуждении личных тем. Спросите его о здоровье, о короле, о погоде. О погоде — безопаснее всего. Хотя, учитывая, что он кардинал, может быть, о погоде он знает не больше вашего».
Д’Артаньян сделал первый ход. Пешка, которую он передвинул, казалось, дрожала на клетке, словно осознавала всю ответственность момента.
«Ваше высокопреосвященство, — сказал он, стараясь, чтобы голос его звучал как можно непринуждённее, — какая сегодня чудная погода, не правда ли?»
«В Париже всегда плохая погода, — ответил кардинал, не глядя на доску и двигая коня. — Это город, в котором либо слишком холодно, либо слишком жарко, либо слишком сыро, либо слишком сухо. Идеальной погоды не бывает. Как и идеальных людей. Ваш ход».
Д’Артаньян двинул вторую пешку, чувствуя, как нейросеть пытается просчитать варианты, но отвлекается на посторонние шумы — а именно, на дыхание кардинала, которое было таким ровным и спокойным, что, казалось, сам дьявол, если бы он вздумал явиться в этот кабинет, не сумел бы вывести этого человека из равновесия.
«А вы, говорят, недавно дрались с шестью гвардейцами? — спросил кардинал, делая следующий ход. — И победили?»
«Слухи несколько преувеличены, ваше высокопреосвященство, — скромно сказал д’Артаньян, вспоминая, как нейросеть тогда едва не расплавилась от перенапряжения. — Их было четверо. И они были пьяны».
«Всегда приятно иметь дело с честным человеком, — кивнул кардинал. — Однако слухи — это тоже информация. А информация, знаете ли, правит миром. Шах и мат».
Д’Артаньян уставился на доску. Ферзь кардинала, пробравшись незаметно через ту жалкую оборону, которую наш герог соорудил за несколько ходов, угрожал королю. А две ладьи, стоявшие на соседних вертикалях, делали бегство совершенно невозможным. Это был не просто шах и мат — это было изящное, жестокое, продуманное до мелочей убийство, от которого у д’Артаньяна перехватило дыхание.
«Ваше высокопреосвященство, — сказал он, пытаясь выиграть хотя бы секунду, — а правда ли, что вы не спите больше четырёх часов в сутки?»
Кардинал поднял бровь. Одну бровь. Этого было достаточно, чтобы д’Артаньян почувствовал себя муравьём, на которого случайно наступили, но не заметили.
«Правда. Но не пытайтесь сыграть на моей усталости. Я никогда не устаю. Усталость — это привилегия бездарей. Я, как видите, ещё не поставил мат? Ах да, поставил».
Д’Артаньян вздохнул и подвинул короля на соседнее поле, прекрасно понимая, что это лишь отсрочка на один ход.
«Знаете, господин д’Артаньян, — сказал кардинал, водя пальцем по фигуре слона, которую он пока не тронул, словно наслаждаясь моментом, — я играю в шахматы не для того, чтобы выигрывать. Я играю для того, чтобы понимать, как думает мой противник. И теперь я вас понял».
«И как же я думаю?» — спросил д’Артаньян, чувствуя, как его сердце, до сих пор бившееся где-то у горла, спускается обратно в грудную клетку — не от страха, а от странного, почти мистического любопытства.
«Как человек, который не умеет проигрывать, но сейчас проиграет. Второй мат».
Он двинул ладью, и король д’Артаньяна оказался в такой западне, из которой не выбрался бы и сам легендарный Филидор, будь он жив и, что особенно важно, совершенно трезв.
«Сдаюсь, — сказал д’Артаньян и откинулся на спинку стула, который противно скрипнул, словно в знак солидарности с потерпевшим поражение.
