Волчий рынок

Это была схема не быстрая, но верная. Она не требовала участия Мейлаха напрямую — на каждом этапе действовали люди, формально с ним не связанные. Юристы, бухгалтеры, номинальные директора — те самые «чужие руки», которыми делается вся грязная работа в этом мире.

— Запускай, — сказал Мейлах. — Тихо, поэтапно, без спешки. Мне не нужно, чтобы Тавиев узнал об этом раньше времени. Мне нужно, чтобы он узнал, когда будет поздно.

Финкельштейн кивнул и начал собирать бумаги.

— Есть ещё кое-что, — сказал он, помедлив. — Я наводил справки о той женщине, о которой ты спрашивал. Дине Рапопорт.

Мейлах обернулся.

— И что?

— Тот человек, бывший сотрудник банка, который мог видеть документы. Он согласился встретиться. Но он просит гарантий. Боится. Он понимает, о чём речь, и хочет быть уверен, что после разговора с ним ничего не случится.

— Дай ему гарантии.

— Какие?

— Те, которые он хочет. Деньги. Переезд. Защиту. Что угодно. Мне нужно, чтобы он подтвердил: материалы по тому делу были уничтожены. Или хотя бы что он не знает, где они сейчас. И ещё — мне нужно знать, кто ещё мог их видеть.

— Почему это важно?

Мейлах помолчал. Он не привык объяснять свои мотивы, но Финкельштейн был одним из немногих, кому он доверял достаточно, чтобы быть откровенным.

— Потому что эти материалы сейчас у Ривки Шорр. Она показала их мне. И она будет использовать их, когда ей понадобится рычаг. Я должен знать, что именно у неё есть и насколько это опасно. Если она сможет доказать, что та платёжка была подделана, у меня проблемы. Если нет — её рычаг стоит не больше, чем бумага, на которой он написан.

Финкельштейн понимающе кивнул и вышел. Мейлах остался стоять у окна. Он думал о том, что Дина Рапопорт — это прошлое, которое отказывалось умирать. Семь лет назад он был уверен, что дело закрыто навсегда. Следователь получил повышение. Экспертиза исчезла. Все свидетели молчали. И только одна женщина, которую он тогда вообще не рассматривал как угрозу, сохранила две страницы, способные перевернуть всё.

Он должен был признать: Ривка его переиграла. Не в главной партии — в эпизоде. Но этот эпизод мог стоить ему всей партии.

В другом конце города Гецл Варшавский сидел в машине и ждал. Он ждал уже два часа — с тех пор, как получил задание. Задание было не от Мейлаха и не от Тавиева. Задание было от Ландау.

Звонок раздался вчера вечером. Варшавский был дома, редкий случай, когда он мог позволить себе не быть на службе. Телефон зазвонил, и он увидел номер, которого не было в его записной книжке, но который он знал наизусть. Номер Ландау.

— Гецл, — сказал Ландау без приветствия. — Ты работаешь на мальчика. Это твоё дело. Я не лезу. Но есть один человек, который знает лишнее. Не о мальчике. Обо мне. Не так, чтобы доказать. Но он может заговорить в неправильном месте.

— Кто? — спросил Варшавский.

— Есть такой Иона Шмерлинг. Раньше работал у Тавиева. Сейчас отошёл от дел. Живёт в пригороде. Торгует автозапчастями. Три недели назад он в частном разговоре упомянул, что знает кое-что о некоторых людях, которые решали вопросы по портовому терминалу. Он не назвал имён. Но он назвал должности. И одна из этих должностей — моя.

— Что он именно сказал?

— Он сказал: «Есть один подполковник, который за откат согласовал передачу участка под терминал в обход конкурса». Он не знал, что его слушают. Точнее — знал, но не понимал, что человек, с которым он пьёт пиво, записывает разговор.

— Кто записывал?

— Мой человек. Это неважно. Важно то, что Шмерлинг знает детали сделки, которой не должно было быть. И он может повторить это где угодно — например, когда к нему придёт налоговая или когда он решит, что ему нужны деньги, и пойдёт к следователю.

— Что ты хочешь, чтобы я сделал?

— Ты с ним поговоришь. Не как с партнёром Тавиева — тот разговор уже был. Ты поговоришь с ним как с человеком, который должен забыть всё, что он знает. Всё. Не только про меня. Вообще всё, что касается работы на Тавиева и любых сделок, которые он видел.

— А если он не захочет забыть?

Ландау помолчал. Пять секунд. Шесть.

— Тогда ты сделаешь так, чтобы он захотел. Но без крайностей. Он должен остаться живым и дееспособным. Иначе начнут копать. Мне не нужны копающие.

Варшавский положил трубку и поехал собираться. Он понимал: это была уже не просьба Мейлаха. Это был приказ от человека, которому не отказывают. Ландау не был его прямым начальником. Но он был тем, кто в любой момент мог сделать жизнь Варшавского невыносимой — или просто прекратить её.

Сейчас Варшавский сидел в машине напротив дома Шмерлинга и ждал, когда тот выйдет. По его информации, Шмерлинг обычно выходил в магазин около семи вечера. Маршрут был один и тот же: через двор, мимо детской площадки, вдоль гаражей, к супермаркету на углу. У гаражей было темно. Там не было камер.

Варшавский ждал. Он не нервничал. Он вообще редко нервничал — работа отучила. Рядом с ним на пассажирском сиденье лежал небольшой чемоданчик. В нём были инструменты, которые могли понадобиться, если разговор пойдёт не по плану.

Он вспомнил, как начинал. Двадцать лет назад, сразу после армии, пошёл в милицию. Отслужил десять лет в уголовном розыске — научился говорить с людьми так, что они сами рассказывали то, что хотели скрыть. Потом реформа, сокращение, увольнение без выходного пособия. Он остался на улице с женой, двумя детьми и навыками, которые никому не были нужны в мирной жизни. Тогда его нашёл Гольдштейн — через старого сослуживца, который уже работал на него. Предложил работу. Варшавский согласился, не раздумывая. Работа была грязной, но платили хорошо. И главное — он снова чувствовал себя нужным.

Сейчас он сидел и ждал Шмерлинга. Он не знал, зачем Ландау понадобилось стирать память человеку, который давно отошёл от дел. Но он знал, что Ландау никогда ничего не делает просто так. Если Шмерлинг представлял угрозу — значит, у Ландау были основания так считать.

Дверь подъезда открылась. Вышел Шмерлинг — невысокий, грузный, в старой болоньевой куртке. Варшавский узнал его по фотографии. Он вышел из машины и пошёл следом.

У гаражей было пусто. Шмерлинг шёл не быстро, вразвалку. Варшавский догнал его в два шага.

— Иона.

Шмерлинг обернулся. Он не испугался — скорее удивился. Он не знал Варшавского в лицо.

— Вы кто?

— Я от Марка Ландау.

Лицо Шмерлинга изменилось. Страх пришёл не сразу — сначала было узнавание. Он знал, кто такой Ландау. И он понимал, что визит человека от Ландау не сулит ничего хорошего.

— Я ничего не говорил, — быстро сказал он.

— Говорил. Три недели назад. В баре «У старого моста». Ты сидел с человеком, которого считал другом. И рассказывал ему про портовый терминал и подполковника, который взял откат.

— Я был пьян. Я не помню, что говорил.

— Это плохо. Потому что человек, с которым ты пил, помнит. И он записал разговор на диктофон.

Шмерлинг побледнел. Он открыл рот, но не произнёс ни звука. Варшавский смотрел на него без злобы — просто как на объект, с которым нужно выполнить определённую работу.

— Ландау хочет, чтобы ты забыл всё, что знаешь, — сказал Варшавский. — Не только про терминал. Вообще всё. Все сделки, которые ты видел, когда работал на Тавиева. Все фамилии. Все суммы. Всё.

— Я забыл. Я уже забыл.

— Не верю. Ты говоришь, что забыл, потому что боишься. А через неделю, когда страх пройдёт, ты снова начнёшь болтать. Мне нужно, чтобы ты действительно забыл. На физиологическом уровне.

Варшавский открыл чемоданчик. Шмерлинг дёрнулся, но бежать было некуда — справа гараж, слева забор. Варшавский достал не оружие. Он достал папку с документами.

— Это материалы уголовного дела, которое может быть возбуждено против тебя по статье 159 часть 4 — мошенничество в особо крупном размере, — сказал он ровным голосом. — Три года назад ты участвовал в сделке по продаже оборудования для завода Тавиева. Оборудование было оформлено как новое, но по факту было восстановленным. Разница в цене — около восьмисот тысяч долларов. Твоя доля составила двести. Ты подписал акты приёмки. Здесь копии этих актов. И копия твоей подписи.

Шмерлинг затрясся. Он понял: это не угроза. Это реальный инструмент, который может посадить его на пять лет.

— Чего вы хотите? — спросил он шёпотом.

— Ты подпишешь вот это заявление, — Варшавский достал лист бумаги. — В нём ты подтверждаешь, что три года назад совершил мошеннические действия по сговору с неустановленными лицами, что твоя вина полностью доказана материалами, которые у тебя есть, и что ты готов возместить ущерб. Заявление будет храниться у Ландау. Если ты когда-нибудь скажешь хоть слово о портовом терминале или о любых других делах, которые ты видел, — заявление уйдёт в прокуратуру. И ты сядешь. Не за болтовню — за мошенничество.

— Но я не хочу подписывать…

— Тогда разговор будет другим.

Варшавский отвёл полу пиджака. Под пиджаком была кобура. Шмерлинг увидел её и обмяк. Он взял ручку, которую протянул ему Варшавский, и подписал заявление — не читая, трясущейся рукой. Варшавский убрал бумагу в чемоданчик.

— Хорошо. И запомни: ты ничего не знаешь. Ты ничего не видел. Ты ни с кем не говорил. Если кто-то спросит — ты мелкий торговец автозапчастями, который давно отошёл от дел и ничего не помнит. Всё.

Шмерлинг кивнул. Он плакал — беззвучно, одними слезами. Варшавский посмотрел на него, закрыл чемоданчик и пошёл обратно к машине. Он сделал свою работу. Он не испытывал ни злорадства, ни жалости. Он просто выполнил приказ.

Вечером того же дня Менахем Гурвич, финансовый директор Тавиева, сидел в своём кабинете и смотрел на телефон. Он должен был позвонить Тавиеву и рассказать о поручительстве за «Транзит-Логистик». Он должен был предупредить его, что Мейлах, судя по всему, уже начал строить долговую яму. Но он не звонил.

Ему мешало то, что произошло утром.

Утром его вызвал к себе человек, которому он не мог отказать. Это был не Ландау. Это был человек из налоговой инспекции — некто Гринберг, старый знакомый, с которым Гурвич когда-то решал вопросы по серым схемам Тавиева. Гринберг теперь занимал должность заместителя начальника инспекции и был должен Гурвичу несколько услуг.

Но сегодня он не выглядел как человек, который помнит о долгах. Он сидел в своём кабинете, смотрел в стол и говорил тихо, почти шёпотом.

— Менахем, я не могу больше прикрывать твоего шефа. Сверху пришёл запрос. Не ко мне — на уровень выше. Кто-то сдал информацию о махинациях с портовым терминалом. Конкретно — о неуплате таможенных сборов за два года. Ты знаешь эту историю?

Гурвич знал. Он сам помогал Тавиеву оформлять ввоз оборудования через подставную фирму, которая получала льготы по НДС и потом исчезала. Это была стандартная схема — её использовали почти все крупные импортёры. Но если за неё брались всерьёз, она тянула на статью 194 УК — уклонение от уплаты таможенных платежей. Срок — до пяти лет.

— Что за запрос? Откуда?

— Из Москвы. Или не из Москвы — я не знаю точно. Это не бумага. Это звонок от человека, которому не отказывают. Он сказал: «Будет проверка по таким-то счетам. Не мешать». Понимаешь? Не мешать. Это значит, что кто-то наверху дал отмашку. И мы не можем её отменить.

— Что будет с Тавиевым?

— Пока ничего. Проверка займёт недели три. Если найдут нарушения — а они найдут, если будут искать, — ему выставят доначисление. Крупное. Миллиона на два долларов в эквиваленте. Плюс пени, плюс возможное уголовное дело. Если он заплатит быстро — может, обойдётся без дела. Если нет — сядет.

Гурвич вышел из кабинета Гринберга с единственной мыслью: Мейлах. Это его работа. Он запустил проверку через своих людей в системе, чтобы ослабить Тавиева перед сделкой. Или чтобы заставить его принять условия, которые он иначе не принял бы.

Теперь Гурвич сидел и думал: если он расскажет Тавиеву о проверке, тот начнёт метаться. Начнёт искать выход. Возможно, наделает ошибок. Если не расскажет — Тавиев узнает сам через несколько дней, когда придёт официальное уведомление. И тогда спросит: почему молчал?

Он взял трубку и набрал номер Тавиева.

— Берл, это Менахем. Нам нужно встретиться. Срочно.

— Что случилось?

— Не по телефону. Я приеду через час.

Он положил трубку и начал собирать бумаги — все, что могли понадобиться для разговора. Параллельный учёт, который он закончил вчера. Копии поручительств. Выписки по счетам. И список людей, которые могли быть причастны к утечке информации о таможенных схемах.

Через час он сидел в кабинете Тавиева и рассказывал всё, что знал. Тавиев слушал молча. Когда Гурвич закончил, он встал и подошёл к окну.

— Значит, Мейлах запустил проверку. Чтобы надавить на меня до подписания.

— Похоже на то. Но это может быть не только Мейлах. У тебя есть и другие враги.

— Враги есть у всех. Но только Мейлаху выгодно, чтобы я был в слабой позиции прямо сейчас.

— Что будем делать?

Тавиев помолчал. Он вспомнил разговор с Ландау — тот самый, после ужина. Ландау предупреждал: не давай ему документов с синими чернилами. И он не дал. Но Мейлах нашёл другой путь. Он зашёл не через документы — через государство. Через проверку, которую нельзя остановить деньгами или связями, потому что приказ пришёл сверху, а наверху сидели люди, которым Ландау не указ.

— Мы будем играть по его правилам, — сказал Тавиев. — Пока. Ты подготовишь все документы к проверке. Всё, что можно показать, — покажи. Всё, что нельзя, — убери. Завтра я подпишу договор с Мейлахом. Он должен думать, что я ничего не знаю. Пусть расслабится.

— А проверка?

— Проверку мы переживём. Доначисление — заплатим. Уголовное дело — не дадим возбудить. У нас есть связи, Менахем. Не такие, как у Мейлаха, но есть. Я позвоню Ландау. Он должен помочь.

Гурвич кивнул. Он не был уверен, что Ландау поможет. Но он знал, что Тавиев не сдастся без боя. И это давало надежду — слабую, но единственную.

А в кабинете Мейлаха в это время сидел Элиав Кац и докладывал о результатах наблюдения. Он выглядел уставшим — третий день почти без сна, постоянные переезды, смена машин.

— Ландау встречался с Дрейфусом, — сказал Кац. — Сегодня утром. В офисе Дрейфуса. Через два часа после этой встречи Дрейфус уволил своего помощника.

Мейлах поднял бровь.

— Причина?

— Неизвестна. Но помощник до этого обедал с девушкой и, по слухам, рассказывал ей о посетителях Дрейфуса. Ландау мог узнать об этом и предупредить Дрейфуса. Или Дрейфус сам понял и подстраховался.

— О чём они говорили?

— Неизвестно. Кабинет Дрейфуса чистый — я проверял. Но сам факт встречи говорит о том, что Ландау продолжает координироваться с Дрейфусом. И через Дрейфуса — с Гольдштейном.

Мейлах встал. Он начинал понимать схему. Гольдштейн держит Дрейфуса. Дрейфус консультирует и его, и Тавиева, но на самом деле работает на Гольдштейна. Ландау — силовая опора Гольдштейна. Тавиев думает, что Ландау его защищает, но Ландау защищает не Тавиева — он защищает систему, в которой Тавиев является одним из винтиков.

А он, Мейлах, — чужак, который пытается войти в эту систему и перестроить её под себя. Ему не дадут.

Но он и не собирался спрашивать разрешения. Он собирался действовать быстро — быстрее, чем система успеет среагировать.

— Продолжай наблюдение за Ландау, — сказал он Кацу. — И ещё: узнай всё, что можно, о налоговой проверке, которая начинается у Тавиева. Мне нужно знать, кто её инициировал, на каком уровне и сколько времени она продлится.

— Проверка? — Кац не знал о проверке.

— Да. Это наш рычаг. Пусть Тавиев решает проблемы с государством. А мы пока займёмся его поручительствами.

Кац вышел. Мейлах остался один. За окном сгущались сумерки. Где-то в городе Варшавский докладывал Ландау о разговоре со Шмерлингом. Где-то Гурвич готовил документы к проверке. Где-то Ривка Шорр собирала информацию о человеке, который подослал «Давида» к её дочери. А где-то в кабинете Пинхаса Гольдштейна лежала старая расписка Тавиева, написанная синими чернилами, и ждала своего часа.

Машина работала. Все винтики крутились. Оставалось лишь ждать, какой из них первым сорвётся с резьбы.

ГЛАВА 5. РАЗГОВОР ПО-ХОРОШЕМУ

Подписание назначили на десять утра в офисе у Нахмана Дрейфуса. Место выбрал сам Дрейфус — не потому, что ему так было удобно, а потому что нейтральная территория снижала риск того, что одна из сторон почувствует себя хозяином положения. Его кабинет для переговоров был обставлен именно под такие встречи: длинный стол, шесть стульев с одинаковыми спинками, никаких окон во всю стену, никаких картин, которые могли бы отвлечь или выдать вкус хозяина. Только стол, стулья, графин с водой и три стакана. Стаканов было три, потому что четвёртый — для Дрейфуса — стоял отдельно, на приставном столике, где лежали папки с документами.

Тавиев приехал первым, за пятнадцать минут. Он не хотел опаздывать и не хотел ждать в машине. Варшавский остался в коридоре — Дрейфус не пускал охрану в кабинет для переговоров, это было его железное правило. Тавиев сел на стул лицом к двери, положил руки на стол и стал ждать. Он выглядел спокойным, но Дрейфус, который сидел за своим столом и делал вид, что просматривает бумаги, заметил, что Тавиев слишком часто поправляет запонку на левом рукаве. Это был жест, которого Дрейфус раньше за ним не замечал. Значит, нервничает.