Волчий рынок

— Я посмотрел структуру, — сказал Дрейфус, не поднимая глаз от бумаг. — Она хорошая. Крепкая. Ты строился на залоговых схемах, это видно. Каждый новый актив покупался под залог предыдущего. Это как строить башню из кубиков: если один вынуть — упадёт всё.

Тавиев не ответил. Он знал это. Он сам строил эту башню и знал, где у неё слабые места. Вернее, думал, что знает.

— Но есть нюанс, — продолжил Дрейфус. — Твой последний кредит, который ты брал под расширение портового терминала. Три года назад. Ты его закрыл?

— Да.

— Чем?

— Чем закрывают кредиты? Деньгами.

— Я видел платёжки, — сказал Дрейфус тем тоном, каким говорят «я видел достаточно, чтобы понять, что ты мне врёшь». — Ты закрыл его из выручки. Но выручка в том квартале была ниже, чем обычно. Ниже, чем требовалось для покрытия кредита. Откуда деньги?

Тавиев помолчал. Он вспомнил тот квартал. Осень, дожди, проблемы с таможней, задержка поставок. Выручка действительно просела. Но кредит был закрыт вовремя.

— Я взял займ у партнёра, — сказал он наконец.

— У какого партнёра?

— У Пинхаса.

Дрейфус впервые за весь разговор поднял глаза. Посмотрел на Тавиева. Не осуждающе — скорее оценивающе, как смотрят на пациента, который сообщил врачу важный симптом.

— Гольдштейн дал тебе займ, и ты не провёл его через бухгалтерию?

— Он дал наличными. Это было удобно.

— Наличные — это всегда удобно, — сказал Дрейфус. — И всегда проблема. Ты понимаешь, что если Мейлах найдёт эту дыру в балансе, он сможет интерпретировать её как сокрытие обязательств?

— Там нет дыры. Я вернул деньги через два месяца.

— Вернул наличными?

— Да.

— То есть проводок нет. Доказательств нет. Есть только твоё слово и, я полагаю, слово Гольдштейна. И если Мейлах решит использовать это, он скажет, что ты скрыл долг перед третьим лицом. А это — нарушение условий почти любого договора о партнёрстве.

Тавиев встал. Подошёл к окну. За окном висел липкий, свинцовый туман, скрывавший парковку и превращавший огни фар в размытые, кровоточащие пятна. Он думал о том, что Гольдштейн, который дал ему деньги тогда, возможно, уже знал, что когда-нибудь этот займ станет инструментом давления. Не на Тавиева — на того, кто захочет Тавиева съесть. Это был яд, вшитый в ткань бизнеса на всякий случай. И вот случай наступил.

— Что ты предлагаешь? — спросил Тавиев.

— Я предлагаю тебе самому рассказать Мейлаху об этом займе. До того, как он найдёт его. Честность обезоруживает.

Тавиев усмехнулся — невесело, одними губами.

— В этом мире честность не обезоруживает. Честность даёт противнику патроны.

— Тогда зачем ты меня спросил?

Тавиев не ответил.

Где-то в другом месте, на другом конце города, Элиав Кац сидел в машине и смотрел на подъезд дома, в котором жил Марк Ландау. Он сидел третий час. Машина была неприметная — старая «Тойота», которую не жалко бросить. Телефон лежал на пассажирском сиденье, заряженный, с отключённым звуком. В кармане — диктофон, хотя он знал, что диктофон ему не понадобится. Ландау не тот человек, который будет говорить лишнее на улице.

Кац выполнял задание Мейлаха: копать под Ландау. Не в смысле физического устранения — Мейлах не идиот, чтобы трогать действующего или полудействующего силовика. В смысле сбора информации. Привычки. Связи. Слабые места. У каждого есть слабые места. У Ландау, при всех его паузах и умении молчать, они тоже должны быть.

Но пока Кац не видел ничего. Ландау жил скромно — не в особняке, а в многоквартирном доме, хотя и в хорошем районе. Машина у него была служебная, без изысков. Любовниц, по крайней мере заметных, не наблюдалось. Алкоголь он, кажется, не пил совсем. Жена — если она была — не светилась. Детей Кац не вычислил.

Единственное, что он узнал за три дня наблюдения: Ландау дважды в неделю ходил в один и тот же спортивный зал. Зал был закрытый, для своих, с охраной на входе. И там он проводил по два часа. О чём это говорило? О том, что он поддерживает форму. Или о том, что в этом зале он встречается с кем-то, с кем не хочет встречаться в других местах.

Кац записал это в блокнот — не в телефон, в бумажный блокнот, который он сжигал после каждого дня наблюдения. Телефон мог быть взломан. Бумага, превращённая в пепел, — нет.

Он вспомнил, как сам начинал — не с наблюдения, а с грязи. Ему было двадцать два, когда отца повязали за долги. Не банковские — долги перед людьми, которым банки не нужны. Отец взял деньги под расширение своего маленького бизнеса, прогорел, не смог отдать. И тогда пришли люди. Сказали: «Твой отец нам должен. Либо он отдаёт, либо ты отрабатываешь». Кац выбрал второе — не потому что хотел, а потому что выбора не было. Отец к тому времени уже был никакой: пил, болел, лежал в больнице с язвой. Если бы к нему пришли ещё раз — он бы не выдержал.

Кац начал работать на этих людей. Сначала — мелкие поручения: отвезти, привезти, передать, подождать. Потом — серьёзнее: проследить, записать, запомнить. Потом — ещё серьёзнее: поговорить с человеком так, чтобы он понял. Он делал всё, что говорили, не задавая вопросов. Через три года долг отца был закрыт. Ещё через два — Кац уже не мог уйти, даже если бы хотел. Он слишком много знал. Слишком много видел. И люди, на которых он работал, не отпускали тех, кто слишком много знает.

Он не жалел об этом. Жалость была непозволительной роскошью в его положении. Он просто запоминал всё, что видел, и ждал момента, когда сможет использовать это знание для себя.

Сейчас он сидел и наблюдал за Ландау. И думал о том, что через год-два он, возможно, будет сидеть и наблюдать за Мейлахом. Или за Гольдштейном. Или за Тавиевым. Потому что в этом мире ты либо наблюдаешь, либо за тобой наблюдают. Третьего не дано.

Подъезд открылся. Вышел Ландау — в гражданском, но с военной выправкой, которую не скроешь никакой одеждой. Он сел в машину и поехал. Кац завёл мотор и поехал следом — на достаточном расстоянии, чтобы не быть замеченным, но достаточно близко, чтобы не потерять.

Через сорок минут Ландау въехал во двор здания, которое не значилось ни в одном общедоступном реестре. Никаких вывесок. Охрана на шлагбауме. Кац проехал мимо, не снижая скорости. Он знал такие места — закрытые ведомственные объекты, куда посторонним хода нет. Если Ландау поехал туда вечером, это могло означать что угодно: от рутинной работы до встречи с людьми, которые решают вопросы, не оставляя следов.

Кац отъехал на квартал, припарковался и стал ждать. Через два часа Ландау выехал обратно. И поехал не домой, а в ресторан — тот самый, где четыре дня назад ужинали Тавиев, Мейлах и Гольдштейн. Кац узнал адрес.

Он позвонил Мейлаху.

— Ландау в «Орле». Час назад был на закрытом объекте. Сейчас сидит в ресторане. Один. Ждёт кого-то.

— Жди, — сказал Мейлах. — Мне нужно знать, с кем он там.

Кац остался ждать. Он не знал, что в этот самый момент в ресторан входил Гольдштейн, чтобы встретиться с Ландау и обсудить то, о чём Мейлах пока даже не догадывался.

Зорах Мейлах положил трубку и посмотрел на часы. Половина девятого. Вечер только начинался. У него на столе лежали документы, которые прислал Дрейфус — предварительное заключение по Тавиеву, составленное так, чтобы Мейлах видел то, что Гольдштейн разрешил ему видеть. Никаких упоминаний займа от Гольдштейна. Никаких слабых мест, кроме общих фраз: «Рекомендуется дополнительная проверка», «Возможны скрытые обязательства», «Структура устойчивая, но требует мониторинга».

Мейлах читал эти фразы и понимал: Гольдштейн играет в свою игру. Он не даёт Мейлаху полную картину. Он даёт ровно столько, чтобы Мейлах заинтересовался, но недостаточно, чтобы он мог принять окончательное решение. Это была классическая тактика старой школы: держать партнёра в информационном голоде, заставляя его принимать решения на основе неполных данных.

Мейлах не обижался. Он сам использовал эту тактику. Просто сейчас он был не тем, кто держит, а тем, кого держат. И ему это не нравилось.

Он вызвал своего бухгалтера — старого, проверенного человека по имени Эфраим Финкельштейн. Финкельштейну было пятьдесят восемь, он работал на Мейлаха уже девять лет, и за эти девять лет Мейлах ни разу не усомнился ни в его компетентности, ни в его лояльности. Финкельштейн был из тех людей, которые не задают вопросов — просто делают, что сказано, и молчат.

— Эфраим, — сказал Мейлах, когда Финкельштейн вошёл. — Ты помнишь схему, которую мы обсуждали месяц назад? С долговой ямой для нового партнёра.

— Помню.

— Она нам понадобится. Но не так, как мы планировали. Партнёр — не мелкий предприниматель. У него есть связи, в том числе с людьми, которые носят погоны. Поэтому схема должна быть ювелирной. Никакого давления — только математика. Он должен сам прийти к выводу, что ему выгодно продать долю. Не нам. Вообще продать. А мы подберём с рынка. Чисто, спокойно, без скандала.

Финкельштейн кивнул. Он уже понял, что речь идёт о ком-то крупном. Но фамилию спрашивать не стал — не его дело. Его дело — цифры. А цифры, как известно, не имеют фамилий.

— Мне нужна будет структура долга, — продолжал Мейлах. — Не прямого — через цепочку. Мы даём деньги не ему. Мы даём их компании, с которой у него есть скрытые обязательства. Компания попадает в просрочку. Обязательства переходят на него. Он оказывается должен нам, даже не зная об этом. Так бывает?

— Бывает, — сказал Финкельштейн. — Если у него есть поручительства, о которых он забыл.

— А они есть?

— У такого человека, как ты описываешь, всегда есть поручительства. Просто он считает их формальностью.

Мейлах улыбнулся. Формальность — вот что убивает бизнесменов чаще, чем конкуренты. Они подписывают бумаги, не читая. Они дают поручительства, думая, что этого никогда не спросят. А потом приходит человек с калькулятором и говорит: «Вы нам должны». И всё — башня из кубиков начинает падать.

— Найди эти поручительства, — сказал Мейлах. — Мне не нужны его банковские кредиты. Мне нужны его личные обязательства перед партнёрами. То, что не лежит в банках. То, что он подписывал под чай и сигареты. Найди, и мы построим схему.

Финкельштейн вышел. Мейлах остался один. Он сидел и думал о том, что Тавиев, при всей своей осторожности, неизбежно сделает ошибку. Не потому что он глуп — он умён. А потому что старые правила больше не работают, а новых он ещё не выучил. И когда он споткнётся — Мейлах будет рядом. Не чтобы толкнуть. Чтобы подхватить. И забрать своё.

Тавиев в этот момент сидел за столом переговоров в своём офисе. Напротив него сидел человек, которого он знал двадцать лет — его финансовый директор, Менахем Гурвич. Гурвичу было шестьдесят. Он работал с Тавиевым почти с самого начала — ещё с тех времён, когда бухгалтерия помещалась в одной тетрадке, а налоги платили наличными в конверте инспектору лично в руки. Гурвич знал всё. Абсолютно всё. И именно поэтому он сейчас сидел и молчал, потому что знал: то, что Тавиев собирается ему сказать, ему не понравится.

— Менахем, — сказал Тавиев. — Мне нужна полная картина. Не та, которую мы показываем аудиторам. Реальная.

Гурвич поправил очки. Это был его жест — поправлять очки перед тем, как сказать что-то неприятное.

— Реальная картина хуже, чем ты думаешь, Берл.

— Насколько?

— Помнишь кредит, который ты брал под портовый терминал? Тот, который закрыл из денег Гольдштейна.

— Помню.

— Ты закрыл его, но есть нюанс. Когда ты брал наличные у Гольдштейна, ты подписал ему расписку. Простую, от руки, на сумму займа. С указанием срока возврата.

— Я вернул деньги через два месяца.

— Да. Но расписку ты не забрал.

Тавиев почувствовал, как внутри что-то оборвалось. Он вспомнил тот вечер. Дождь. Кабинет Гольдштейна. Они сидели вдвоём, без свидетелей. Гольдштейн дал ему деньги — пачки в целлофане, перетянутые резинками. Тавиев написал расписку — на коленке, на листе из школьной тетради. Синей ручкой. А когда через два месяца привёз деньги обратно, Гольдштейн сказал: «Я расписку порву, не волнуйся». И Тавиев не проверил, порвал ли он её на самом деле.

— Откуда ты знаешь? — спросил Тавиев.

— Я не знаю. Я предполагаю. Если бы Гольдштейн порвал расписку — он бы сказал тебе об этом. А он промолчал. И когда я у него спросил месяц назад — случайно, за ужином, — он ответил, что не помнит никакой расписки. А Гольдштейн помнит всё. Значит, он не хочет, чтобы ты знал, есть она у него или нет.

Тавиев закрыл глаза. Расписка, написанная от руки синей ручкой, — это документ. Не копия. Подлинник. С его подписью. С датой. С суммой. Если она у Гольдштейна — он может предъявить её в любой момент. И потребовать долг, который уже погашен, но без доказательств погашения. Это называется «мёртвая петля». Классика девяностых. И Тавиев сам шагнул в неё, доверившись человеку, которого считал партнёром.

— Что предлагаешь? — спросил он, не открывая глаз.

— Поговори с ним. Попроси вернуть расписку. Или хотя бы подтвердить письменно, что долга нет.

— Если он не захочет?

Гурвич развёл руками. Ответ был очевиден: если Гольдштейн не захочет подтверждать отсутствие долга — значит, долг есть. Вернее, его нет, но Гольдштейну выгодно, чтобы он был. И он будет висеть над Тавиевым как дамоклов меч, пока ситуация не разрешится тем или иным способом.

Дождь за окном усилился. Тавиев открыл глаза и посмотрел на Гурвича.

— Менахем, — сказал он. — Я хочу, чтобы ты подготовил ещё один комплект документов. Параллельный учёт. Всё, что у нас есть неформального: займы, поручительства, расписки, договорённости на словах. Я хочу знать, сколько верёвок на мне висит и кто держит концы. А с распиской разберёмся. Либо я её выкуплю, при первой же возможности. Либо сам что-нибудь найду на него, для будущего торга. Пока готовь документы.

— Это опасно, Берл. Если такой документ попадёт не в те руки...

— Поэтому он не попадёт. Ты сделаешь его в единственном экземпляре. От руки. И отдашь мне. Без копий. Без файлов. Без следов.

Гурвич кивнул. Он понимал: Тавиев готовится к войне. Не к той, где стреляют. К той, где предъявляют документы.

А в ресторане «Орёл» в этот момент за дальним столиком сидели двое. Гольдштейн и Ландау. Никто не видел, как они встретились. Никто не слышал, о чём они говорили. Даже Элиав Кац, который сидел в машине напротив входа, видел только две фигуры в окне — без деталей, без звука.

Разговор за столиком был недолгим. Ландау говорил мало — он вообще мало говорил. Гольдштейн задавал вопросы. И по тому, как Ландау отвечал — коротко, без эмоций, с паузами, — Гольдштейн понимал: ситуация меняется. Не завтра. Сегодня.

— Твой человек — Мейлах, — сказал Ландау. — Он копает под меня.

— Я знаю.

— Зачем он тебе такой?

— Он не мой. Он — инструмент.

— Инструменты иногда бьют по рукам.

— Я знаю, — повторил Гольдштейн. — Что ты предлагаешь?

— Я ничего не предлагаю. Я информирую. Твой инструмент работает слишком громко. Если он продолжит в том же духе, я его сломаю. Не потому что хочу. Потому что у меня есть начальники, которые не любят, когда в их огород заглядывают.

Гольдштейн отпил чай. Помолчал. Потом сказал:

— Ты не сломаешь его сейчас. Он нужен мне для одной сделки. Через месяц — делай с ним что хочешь.

— Через месяц он может стать проблемой, которую не решить без шума.

— Тогда реши её без шума сейчас. Но не трогай его. Тронь того, кто за ним стоит.

Ландау посмотрел на Гольдштейна. Пауза. Пять секунд. Шесть.

— Ты предлагаешь мне убрать человека Мейлаха, чтобы Мейлах понял, что он не главный?

— Я предлагаю тебе напомнить ему, где граница. Он умный. Он поймёт.

Ландау не ответил. Он допил кофе, встал и вышел. Гольдштейн остался сидеть. Он знал, что Ландау сделает то, что он предложил. Потому что это в его интересах. Граница — это то, на чём стоит Ландау. И если Мейлах её не видит, кто-то должен ему показать.

На следующий день всё завертелось быстрее, чем Тавиев ожидал. Мейлах позвонил в десять утра — не через секретаря, лично.

— Берл. Я посмотрел документы. Меня всё устраивает. Давай работать.

— Что ты предлагаешь?

— Двадцать три миллиона. Первый транш — десять, через неделю после подписания. Остальное — по графику. Обеспечение — двадцать процентов акций твоего холдинга. Доля в проекте — тридцать процентов мне, семьдесят тебе. Управление остаётся у тебя.

Тавиев молчал. Условия были хорошими. Слишком хорошими, чтобы быть правдой.

— Я хочу, чтобы документы проверил мой юрист, — сказал он.

— Конечно. Давай завтра встретимся у Нахмана. Он подготовит финальную версию.

Тавиев согласился. Он положил трубку и подумал: вот оно. Первый шаг. Деньги приходят. Но вместе с ними приходит зависимость. Двадцать процентов акций — это не контрольный пакет, но это блокирующий. Мейлах не сможет управлять холдингом, но сможет блокировать любое решение, которое ему не понравится. И если он захочет — он сможет сделать так, что Тавиеву придётся выкупать его долю обратно. За совсем другие деньги.

Но выбора не было. Без этих денег новый проект не запускался. Старые кредиты висели. Партнёры ждали. И если Тавиев сейчас отступит — рынок сочтёт это слабостью. А слабых на этом рынке не любят — их едят.

Вечером он снова сидел в машине. Варшавский вёл молча. Тавиев смотрел в окно и думал о расписке, которая, возможно, лежит в сейфе у Гольдштейна. О документах, которые готовит Гурвич. О сыне, который опять где-то пропадает. О жене, с которой они не говорили по душам уже полгода.

Он думал о том, что двадцать пять лет назад у него не было ничего, кроме точки на рынке и патронов в нижнем ящике. И он не боялся. Сейчас у него было всё, и он боялся. Потому что тогда ему нечего было терять. А теперь — было что.

Машина въехала в ворота дома. Тавиев вышел. Варшавский, как всегда, остался в салоне. Тавиев поднялся на крыльцо. Открыл дверь. И увидел, что в гостиной горит свет.

Там сидел его сын — молодой, амбициозный, со стиснутыми челюстями. Ему было двадцать пять, он только что закончил магистратуру и хотел работать в бизнесе отца. Тавиев держал его в стороне — не из-за того, что не доверял, а из-за того, что хотел уберечь. Но сейчас, глядя на сына, он понимал: тот не хочет, чтобы его от чего-то защищали. Он хочет в игру.

И он в неё войдёт. Рано или поздно. А когда войдёт — станет либо союзником, либо разменной монетой в руках тех, кто играет против Тавиева.

Тавиев прошёл мимо сына, не сказав ни слова. Поднялся в кабинет. Открыл сейф. Достал папку с документами, которую подготовил Дрейфус. Начал читать — внимательно, строчку за строчкой, пытаясь найти то, что Дрейфус не вписал, а Мейлах наверняка уже знает.

Где-то в городе Элиав Кац докладывал Мейлаху о результатах наблюдения за Ландау. Где-то ещё Менахем Гурвич сидел над бумагами и составлял параллельный учёт — тот самый, который мог спасти или погубить Тавиева. Где-то в своём доме Пинхас Гольдштейн перебирал старые фотографии и ждал. А где-то в другом месте Марк Ландау отдавал распоряжение — короткое, из нескольких слов, — которое должно было напомнить Мейлаху, где проходит граница.

Первые деньги ещё не перешли из рук в руки. Но машина уже была запущена. И каждый, кто сидел в ней, думал, что управляет ею.

Ошибались все.

Кроме, возможно, того, кто эту машину сконструировал. Но кто это был — пока не знал никто. Даже сам конструктор.

ГЛАВА 3. ИНФОРМАЦИЯ — ПЕРВЫЙ АКТИВ

Ривка Шорр знала о смерти женщины по имени Дина Рапопорт больше, чем кто бы то ни было, включая следователя, который вёл это дело семь лет назад и закрыл его за отсутствием состава преступления. Она знала не только то, что было в официальном заключении, но и то, чего в нём не было. А отсутствовали там две страницы — те самые, на которых эксперт-почерковед подтверждал, что подпись на последнем документе, подписанном Диной перед смертью, не является её подписью.

Эти две страницы лежали в сейфе у Ривки. Не в банке. Не в офисе. В частном доме, в подвале, в стальном ящике с кодовым замком, который она открывала раз в полгода, чтобы убедиться, что бумаги на месте. Это была её страховка. Не на чёрный день — на тот день, когда ей понадобится, чтобы человек по имени Зорах Мейлах сделал то, что ей нужно.

Дину Рапопорт она знала лично. Не близко — они пересекались на нескольких приёмах, обменивались вежливыми фразами. Дина работала в банке, где Мейлах тогда возглавлял кредитный департамент. Она была младшим бухгалтером, тридцать два года, незамужняя, без детей. Тихая, старательная, с глазами человека, который боится ошибиться. В банке она занималась проводками по особым счетам — тем самым, через которые Мейлах гонял деньги клиентов так, что налоговая не видела ни входа, ни выхода. Дина не была соучастницей в полном смысле слова — она просто делала, что говорили. Ставила подписи. Заверяла бумаги. А когда Мейлаху понадобилось вывести особо крупную сумму, именно её подпись оказалась на платёжке, которая ушла в офшор.

Через месяц после этого платёжкой заинтересовалась служба внутреннего контроля банка. Ещё через неделю Дину вызвали на беседу. А ещё через три дня она выбросилась из окна своей квартиры на девятом этаже.

Официальное заключение: самоубийство на фоне депрессии. Следователь, который вёл дело, получил повышение через полгода — его перевели в другой город с более высокой должностью и квартирой от ведомства. Никто не связал эти два события. Кроме Ривки.

Она тогда только начинала строить свою медиасеть — несколько сайтов, один печатный еженедельник, связи в редакциях более крупных изданий. Кто-то из её источников в правоохранительной системе скинул ей копии материалов дела — просто так, на всякий случай, как скидывают друг другу информацию люди, понимающие её ценность. Ривка прочитала. И отложила. Она понимала: публикация сейчас уничтожит Мейлаха, но не даст ей ничего. А если подождать — материал превратится в инструмент.

Семь лет она ждала. И вот теперь Мейлах стал игроком, с которым ей предстояло говорить на одном поле. Не как соперница — как человек, у которого есть то, что ему нужно. Информация — это валюта. И Ривка умела её тратить.

Она сидела в своём кабинете на шестом этаже бизнес-центра. Кабинет был обставлен так, чтобы производить определённое впечатление: светло-серые стены, минимум мебели, на столе — ни одной лишней бумаги. Никаких семейных фотографий. Никаких личных вещей, кроме кружки с надписью «Не верь, не бойся, не проси» — подарок от человека, который знал её лучше, чем она хотела бы, чтобы её знали.

Перед ней лежал телефон. Она ждала звонка. Не от Мейлаха — от человека, который должен был передать Мейлаху сигнал.

Сигнал был простым. Неделю назад в одном из её изданий вышла короткая заметка — не на первой полосе, даже не на второй. В разделе «Экономика», среди прочих новостей. Заметка сообщала о том, что «ряд кредитных организаций, по данным источников, могут столкнуться с пересмотром итогов приватизации некоторых активов в середине нулевых». Никаких имён. Никаких фамилий. Только общая формулировка, под которой мог скрываться кто угодно. Но Мейлах — если он умел читать — должен был понять, что речь идёт о банке, где он работал. И о тех самых активах.

Это была не угроза. Это было приглашение к разговору.

Телефон зазвонил в три часа дня. Номер был незнакомый.

— Ривка, это Зорах Мейлах.

Голос был спокойным. Даже слишком спокойным. Так говорят люди, которые потратили несколько дней на анализ ситуации и пришли к выводу, что злиться бессмысленно — нужно договариваться.

— Зорах. Я ждала твоего звонка.

— Я так и понял. Где мы можем встретиться?

— В парке. Через час. У центрального входа. Я гуляю с собакой.

Мейлах помолчал. Встреча в парке означала, что разговор будет на её территории, по её правилам. Офис — это его среда, конференц-зал — среда юристов. А парк — это открытое пространство, где невозможно поставить прослушку, потому что слишком много шума, и невозможно записать разговор на камеру, потому что слишком много движения. Ривка выбрала место так же тщательно, как выбирала формулировки для заметки.

— Хорошо, — сказал он. — Через час.

Она положила трубку и посмотрела в окно. Дождь, ливший последние дни, кончился. В парке сейчас мокро, в меру пусто и тихо. Идеальное место для разговора о мёртвых.

Через час она стояла у центрального входа в парк. Собака — чёрный лабрадор по кличке Ашер — сидела у ноги. Собака была спокойной, но крупной. Ривка не боялась Мейлаха — физически он был неопасен, он вообще решал вопросы не руками. Но присутствие собаки давало ей дополнительное преимущество: когда она наклонялась к псу, чтобы поправить поводок, у неё появлялась пауза, чтобы подумать над ответом.

Мейлах пришёл ровно через час, минута в минуту. Один. Без Каца, без охраны, без водителя. Он был одет в длинное тёмное пальто и держал руки в карманах. Со стороны они выглядели как двое знакомых, случайно встретившихся на прогулке.