Право на жалость

— Какого противника?

— Вы же знаете об альтернативной магической структуре, товарищ подполковник? — он попытался что-то сказать, но я не позволил ему этого. — Без содействия силовых ведомств они бы не смогли в начале декабря перебросить тяжёлые автомобили и вооруженный контингент для силового изъятия моего брата.

— Я не имею к этому отношения. — Чуть более суетливо, чем нужно, сразу же дёрнулся подполковник.

— Я вас и не обвиняю. Я просто развернул ответ на ваш вопрос. Так вот. — Я дал возможность ему успокоиться. — Эти люди сформировали ошибочное мнение по ряду причин и приняли решение пробиваться к тем, кто мог бы их защитить. Либо к своим, либо к некоей третьей силе. Думаю, что, понимая, где мы расположены, им было бы проще добраться до спецназовцев.

— Думаешь или есть реальные данные? — Тюрин заинтересованно смотрел на меня.

— Данных нет, но три человека доступны для конструктивного диалога, а один, хоть и не питает к нам любви, но здравомыслящ и может пойти на контакт.

— Сергей, запиши, чтобы не забыть. Дальше.

— А дальше нужно было тушить тот костёр, который разгорался на базе. Потому что даже в самом лучшем случае потери были бы неприемлемые.

— И?..

Я вздохнул.

— И я сломался.

На этот раз на меня смотрели все. Карасёв в первую очередь. Первым пришёл в себя Сергей.

— Как сломался?

— А как ломаются, Серёжа? — Тихо спросил я. — Ты понимаешь, что там, внутри, были брат со своей женщиной, племянница, врачи, и семь психов, которым я сблевал души? А снаружи — подпол с сопляками без противомагической брони, отсутствие магов и штурм помещения, которое предназначено для отражения такового…

— И ты не нашёл…

— Не нашёл. Поэтому и говорю, что готов хоть сейчас, хоть по завершении.

— А вот те хрен, майор! Если я буду под трибунал таких как ты отправлять, то у нас только такие как он, — Тюрин ткнул пальцем в Николуцкого, — останутся. Чистенькие, аккуратненькие, которым людей в распыл пустить, что фигурки на планшетиках подвигать.

— Как вы смеете?

— Сиди, Ваня, сейчас и на тебя бумага придёт. А вздумаешь дёрнуться, я, и не привлекая Алексея, покажу тебе «вот так».

Генерал-лейтенант нажал кнопку селектора.

— Принимайте.

Открылась дверь и два лейтенанта военной полиции вошли, чтобы встать рядом с Николуцким.

— Уведите.

Когда подполковника увели, я хотел задать вопрос, но Сергей меня опередил.

— Он и руководитель — из обоймы Куратора. И санкции на «ultima ratio» никто не давал. Это самодеятельность.

— Как же так? Это же нельзя было просчитать?

— Но можно было воспользоваться. А сам понимаешь, голова там очень умная.

Я понимал.

— Но теперь уже всё. Там приняли окончательное решение.

— Мороженого теперь лишат? До обеда?

— Не ёрничай, Алексей. — Полковник смотрел на меня как алабай на волка. — Сейчас любой такой «движняк» — на пользу врагам. Повод заявить «А судьи кто?»

— Я понимаю, Сергей. — Примиряюще поднял я руки. — Но и ты пойми, как снизу больно смотреть на то, что наверху происходит.

— Хуже было бы, если б было всё равно, — буркнул он, но зверем смотреть перестал.

— Как вы поняли, что против нас активно играют? — Маргарита, забыв про рапорт, включилась в работу.

— Не сразу. На самый верх шла отфильтрованная информация, а нас с Антоном Афанасьевичем очень старательно удерживали в Москве. — Сергей снова чуть разозлился, — изолируя от возможности держать руку на пульсе.

— Куратор?

— Да. Эти подковёрные игрища. Личные связи, договорённости, обязательства. — Он ударил кулаком по столу. — Скотство. Лёш, я не хотел об этом говорить, но ты — молодец. Если бы ты не успел… Я даже думать не хочу.

— Ты тогда подумай, куда ты нас денешь. — Ярослав с горечью в голосе поднял избегаемый вопрос. — Меня оставлять на руководстве нельзя. Я же повёлся на силовой вариант, как сопляк повёлся. Марго, вон, рапорт написала. Пигалица, что под столом прячется, боится, что практики лишите.

— Ярослав, ты сам-то веришь своим словам? — вмешался Тюрин.

— Да.

— Я — не верю. Отведу я тебя сейчас к Дёмину, стратегию рисовать и пацанов по полю вместо шахмат двигать. — Карасёв опустил взгляд. — Ты, конечно, выложишься на все сто. Даже, с учётом залёта, на сто сорок. Только это не решит вопрос.

— Какой?

— На кого людей оставлять. — Генерал выглядел виноватым. — Мы слишком увлеклись ростом, и упустили преемственность.

— Вон, смена выросла. — Дёрнул подбородком подполковник в мою сторону.

— И переросла. — Печально ответил Тюрин. — Выговор я тебе, конечно, в личное дело занесу, звание, сам понимаешь, задержится. Но работы меньше не станет.

— А если я, как она, рапорт…

— А рука поднимется?

Вместо ответа Ярослав упал на стул, ножки которого заскрипели по кафелю.

А Антон Афанасьевич выбрал новую жертву.

— Маргарита.

— Я, товарищ генерал.

— Про рапорт я в курсе. — Звягинцева вжала голову в плечи. — Думаешь, не дам ход? — Не дождавшись от шокированной женщины ответа, он развернул решение. — Дам. Со всеми визами, согласованиями, формами, возвратами. Месяц-другой побегаешь по кабинетам в свободное от работы, — он усмехнулся, — время, потом придёшь — поговорим отдельно. А пока могу сказать, что и Николая твоего рекрутируем. Что он, зря присягу приносил?

— Я… я осознаю, товарищ генерал.

— Да ни хрена ты не осознаёшь, Марго! — Он вспыхнул той тщательно рассчитанной вспышкой, которая нужна, когда все всё понимают. — Ты думаешь, я бы тебя удержал там у двери? Или Серёжа? Думаешь, мы тут совсем людей не видим? — Тюрин махнул рукой, отвернулся и подошёл к окну, чтобы застыть с руками за спиной.

В стекле отражалась лёгкая невесёлая усмешка.

— Идите, р-работнички. К девяти — отчёты на стол.

— А я, товарищ генерал? — Настя осмелела. Подала голос.

— А что ты? Чего ты хочешь? Наказания? Обратись к отцу — он всыплет. Алексей — нет, а отцу можно. — Антон Афанасьевич смотрел на мою племянницу. — Что от меня-то нужно?

— Я — виновата.

— Виновата. Правильно.

— Я — искуплю. Я буду…

— Не обещай лишнего. Работай. Думай. Не спеши делать. — Он посмотрел на меня. — С него пример — не бери!

— И вы не накажете?

— Господи, девочка. Ну, хорошо, Артёму своему расскажешь, что натворила.

Настя вдруг прерывисто задышала и принялась реветь. Это, похоже, стало последней каплей уходящего дня.

Махнув мне, чтобы я вывел плачущую племянницу, Тюрин вдруг взялся пальцами за лоб и покачал головой.

— Наверное, надо было выпороть. — Плач на секунду остановился, и раздался смешок сквозь слёзы и забитый нос.

Я поднялся, сервоприводы так и не пришли в нормальное состояние, и ехидный скрип напомнил о том, что завтра я — без ног.

— Алексей. Спасибо. И за сегодня, и… за Артура. — Он помолчал. — Хотя, знаешь, останься пока. Я давно хотел поговорить с тобой не как с подчинённым, а как с человеком.

Я сел, внутренне пытаясь себя успокоить. Когда начальство, а тем более — командование, хочет поговорить как с человеком, шансов выйти без потерь — нет.

— Трудно было? — я не ожидал настолько банального вопроса.

— Да.

— Что было самым трудным?

— Врать. Использовать людей. Дарить надежду.

— Ты про эту англичанку? — ровный, спокойный голос. Как будто не было дня до этой минуты.

— Угу.

— Дизраэли через неё на тебя вышли?

— Через меня на них.

— Когда?

— По завершении задания. — Он на секунду потерял самообладание. Пальцы вздрогнули, но он быстро восстановился.

— Ты из-за неё вернулся?

— Не только. Я думаю, если бы я попытался уйти, они бы спустили собак. А так — самоуверенность и жажда получить ценный приз сыграли нам на руку.

— Нам?

— Мне, Мари-Хелен, фрау Магде. Я не мог их оставить там.

— Я понимаю тебя. Но это отдельная тема. — Антон Афанасьевич сделал несколько пометок. — Тебе в твоей поездке ничего странным не показалось?

— Я не знаю, кто были люди в пабе, и почему они настолько рьяно бросились мне помогать. Это кто-то из наших агентов влияния?

— Подробней. — Сергей опёрся костяшками пальцев на крышку стола. — Какой паб, что за люди?

— Руководитель — женщина, рыжеватые волосы, не знаю, свой ли цвет, гэльский акцент. Два имени — Георг и Эван. — Я задумался. — Думаю, не настоящие. Приветствие Рот-Фронт. Желание помочь, добить двоих, к кому я не дотянусь.

— Ещё?

— Намёки на радикальную ветку старых рабочих и шахтёрских движений. Явно, чьи-то креатуры, но я не знаю, чьи.

— И ты им позволил вот так вот взять и выполнить с тобой часть работы? — Сергей нависал над столом, пытаясь давить. Но он был достаточно далеко, поэтому фокус не удался.

— Не со мной. За меня. И, я думаю, что они погибли.

— Правильно думаешь.

— Тогда… я обещал выпить за них. Той женщине.

— Ты её видел потом?

— Она пришла в дом к Мари-Хелен, осталась там поддерживать видимость жизни.

Полковник ударил кулаком по столу.

— Почему?

— Сказала, что они рассчитались с долгами.

— Ладно, отложим, ещё странности?

— В аэропорту. Нас в Лондоне, похоже, вели. Либо сопровождали. Микроскопические заминки, но сейчас, по трезвой памяти — складываются в какой-то «зелёный коридор».

— У нас нет таких возможностей.

— Значит, кому-то понравилось представление. Очень понравилось. Мозголом в желание разозлить меня и вывести из себя упоминал, что мне «позволили» отработать.

— Подстава? — Сергей задумался. — Сдача неиграющих фигур, чтобы мы втянулись?

— Думаю, нашими руками подмели пол на сцене перед настоящим представлением. — Тюрин смотрел на нас совершенно спокойно.

— Старик… секретарь премьера… он сказал, что Британия — страус с отрубленной головой. И они пытаются сделать так, чтобы он упал аккуратно.

— Думаю, здесь и кроется разгадка. — Тюрин встал и принялся ходить по комнате. — Кому-то не нужна единая Европа в Британской руке, не нужен мир на Ближнем Востоке и дальше.

— Ну хаос и его имплементация — это у нас единственная кандидатура, — мрачно отозвался Сергей. — Тем более, что именно у них достанет сил, чтобы повесить англичанам на спину бумажку «пни меня».

— Логично. Если они переходят к реализации каких-то планов, то англичане могли им мешать. И тут мы со своей реакцией предоставляем им отличный инструмент чтобы жёстко приземлить островитян.

— Слишком сложно, Антон Афанасьевич. План внутри плана.

— Если держать ниточки десятков планов и играть за все участвующие стороны, то в какой-то из моментов ситуация сложится именно так, как нужно тебе. Я передам смежникам, сдаётся мне, что Алексей прав насчёт того, что его сыграли.

— И что мы будем с этим делать?

— Мы ничего, Серёжа. Если только СВР не имеет конкретики. Пусть копают. А нам задача — готовиться и не допускать таких промахов как сегодня.

— Разрешите идти? — разговор оставил неприятное чувство использованности.

— Иди, Алексей. И, знаешь, что? Не загоняйся. Мы все — заложники обстоятельств. — Генерал посмотрел на свои руки. — Иногда мы играем, иногда нами. Иногда — всё вместе.

— Я понимаю. Ещё, пока не забыл. Какой будет статус у Мари-Хелен?

— Лёш, ты пока подумай хорошенько, что ты хочешь, и как. Поговори с ней. Не спешите с выводами. Комнату мы ей обеспечим. По снабжению — ну не знаю — сходите на склад, чтобы ей подобрали одежду. Покажи где прачечная, столовая.

— Хорошо.

— И не забудь подумать. Хорошо подумать. Завтра вернётся Татьяна. — Сергей заговорщически подмигнул мне.

Я вышел из кабинета, понимая, что «по-человечески» были только первая и последняя фразы. Остальное, как в старом анекдоте:

«Что ж вы, …, план не выполняете?»

Я закрыл за собой дверь. У тёмного окна в коридоре вполоборота стояла Настя, водя пальцем по стеклу. Зверь материализовался, почувствовав её состояние.

— Я дура, да?

— Ты просто спешишь. Ты хочешь всем помочь, но нельзя помогать так, чтобы стало хуже. И нельзя насильно кормить помощью.

Зверь запрыгнул на подоконник и вынырнул под её локтем, выставив голову. Настя машинально стала почёсывать её.

— Значит, дура.

— Прекрати, Насть. Мы ошибаемся, осознаём, исправляем.

— И как мы Михалычу инфаркт исправим? Мы сегодня через него столько пропустили.

— Значит, вместо него кого-то найдём. А ты пойдёшь и обнимешь старика, и попросишь у него прощения.

— А ты? Пойдёшь со мной? — Зверь поднял голову и вопросительно взглянул на меня.

— Нет. Это твоё извинение. Если придём вместе, это будет фальшивкой.

В уголках глаз собирались слёзы.

— Ты прав, да. Но я боюсь. Михалыч же простит. А я сама?

— Правильно боишься, будешь думать в следующий раз. И правильно, что сама не будешь себя прощать. — Я решил немного отвлечь её. — Как там эта врач? — Мне хотелось понять, насколько Людмила после изолятора включилась в работу, в команду.

— Мари-Хелен твоя? — тут же слёзы сменились интересом, сломав мой вопрос о колено.

— Сговорились вы, что ли? — вспыхнул я. — Она не моя. Я её привёз сюда только потому, что там ей жизни не было бы.

— Лёш, ты вот кому врёшь? Мне или себе? — Настя почти смеялась. — Вы друг на друга смотрите, можно трансформатор ставить, чтобы деревню запитывать. Подумай над этим.

Я подумал.

Глава 17. Декабрь 2017. Нижегородская область

Когда я вышел из штабного корпуса и посмотрел на часы на коммуникаторе, то ужаснулся — половина четвёртого. В зимней темноте время летит как будто пришпоренное.

Казалось, ещё только час-полтора назад собирал выведенных из изолятора: Людмилу, Данила и третьего парня, чьё имя я дважды спрашивал и дважды снова забывал. Показывал им, где они будут размещаться, провожал в хозчасть, чтобы получили нужные для повседневной жизни предметы обихода. Выслушивал удивление, что это всё выдаётся бесплатно, потому как у альтернативщиков всё было под счёт. Без наценки, но денег стоило.

Умудрились встретить пару человек, с которыми они были знакомы по «той» жизни, и я с радостью передал освобождённых на руки «старожилам», которые какую-то неделю дольше находились у нас.

С Людмилой тогда так и не получилось пообщаться, потому и попытался у Насти вызнать, что и как. И получил «Заметки натуралиста».

Что характерно, я не ощущал какой-то тяги или искры. Мы даже на ужине сидели за разными столами. Тем более, когда я смог вырваться, они уже уходили всем своим медицинским табором. Зато я успел немного посидеть рядом с братом, пока его у меня не «отжала» Маргарита.

И сейчас со всем этим ералашем в голове мне предстояло постараться выспаться, чтобы утро не застало меня врасплох.

Тапочки-гэта остались в Таниной комнате, поэтому в душе стоял как фламинго, пытаясь расслабиться под тёплой водой. В кровать упал как подкошенный, и, на удивление, организм не стал кочевряжиться, а просто провалил меня в сон.

Свои два с половиной часа проспал изо всей силы, только под утро, предчувствуя будильник, подсознание начало чудить, выдёргивая женские лица и сливая их в одно. Татьяна наплывала на Марину, Настя кружила вокруг Мари-Хелен. Затем менялись местами, ролями, накладываясь друг на друга, просвечивая чертами, как будто фотографии на полупрозрачной бумаге.

Что-то это должно было означать, но думать об этом мешало понимание, что нужно успеть написать полноценный отчет, зайти в изолятор, чтобы исполнить обещание и сдать экзокопыта на обслуживание.

Короткий моцион и можно приступать. Зверь как будто понимал важность работ и сидел спокойно в ногах. Строчки ложились на бумагу. Я старался сократить по максимуму, но в какой-то момент понял, что почти весь лист заняли мои размышления и эмоциональный отклик.

Сначала мне показалось, что стоит выбросить их и переписать начисто, но по здравому размышлению я отказался от этой идеи. Историческую линию можно восстановить по показаниям остальных очевидцев, а вот то, что я воспринимал, больше ни у кого не вытащишь.

Ещё бы знать, кто ещё читает мою писанину. А то окажется, что на самый верх уходит — стыдобище с таким почерком. На миг Зверь посмотрел на меня таким взглядом, что стыдно стало за то, что впереди сумасшедший день…

«Владимир Николаевич, у тебя дома жена, сын-двоечник.» — Подсознание откровенно глумилось. — «За кооперативную квартиру не заплачено, а ты тут мозги пудришь.»

«Знаю-знаю. Плохо кончится…»

Вздохнув, я продолжил упражняться в порче бумаги.

В изоляторе уже никто не спал, отхожий угол был огорожен, на полу лежали матрасы, подушки. И, хотя двойное подавление должно было работать жёстко, я на всякий случай осмотрел состояние браслетов.

Вдруг мы что-то не учитываем, и человек с достаточно сильной волей сможет попытаться разорвать цепочку, используя ножки стоящих тут банкеток. С одной стороны — в медкорпусе закованные маги этим не промышляли, с другой — они уже получили свободу, пусть и на короткое время, и теперь жажда её вернуть может сыграть дурную шутку.

Моё внимание не осталось незамеченным. Егор, хоть и безэмоционально, но заверил меня, что он правила игры понимает, но не решил для себя, будет ли участвовать в ней. Остальные были нейтральны, но моя паранойя не давала мне покоя.

Выслушивать просьбы и пожелания у меня не было ни сил, ни возможности, поэтому я пообещал, что в ближайшие дни постараюсь найти время для полноценного разговора с каждым. А пока, если им нужно, пусть подумают о том, нужно ли кого-то из их близких людей уведомить о том, что живы, здоровы и поздравить с наступающими праздниками.

Отклика не было.

«Назло маме уши поморозим», — съехидничало подсознание.

Вышел, чувствуя себя виноватым.

В штабе отдал отчёт Юрию, ординарцу Сергея. Тот уже не «майоркал», по-человечески протянул руку и терпеливо ждал, пока я перехвачу трость. Затем он полушутя скосил глаза на листы бумаги, изображая любопытство, и мне ничего не оставалось, как кивнуть с улыбкой. Ну хоть спросил, да.

Коммуникатор прожужжал сообщением.

«Morning. Are you joining us for breakfast?»

И когда только Мари-Хелен выдали комм? Я присмотрелся к экрану — вопрос был от Насти. Вот же наделил Господь племянницей.

«Five minutes.» — Пальцы сами отстучали текст.

Пять не получилось, зацепился языком за лётчиков, с которыми прибыл на базу. Несколько минут пришлось потратить на славицы друг другу. Они мне за то, как я закрыл вопрос, я им за потрясающую меткость и корректность.

Оказалось, что они успели ещё рейс с тяжёлым сделать, наша команда его стабилизировала, но интенсивная терапия упала на врачей в госпитале. Оказалось, что в госпитале их никто особо и не ждал. То есть Николуцкий врал в прямом эфире. Подозреваю, что и на тему бригад скорой помощи — та же песня.

Поблагодарив летунов, я поставил себе зарубку донести информацию Сергею или Тюрину.

Наскоро распрощавшись, пошёл в столовую. Первым делом глаз отметил пятерых бывших альтернативщиков. Увидев меня, маги приветливо помахали руками. Ошейники поблёскивали над воротниками казённой одежды.

Микроукол совести заставил вздрогнуть, но я так же вскинул руку.

— Alex, come here.

За столом на шестерых было одно свободное место. На одной стороне сидели Маргарита и Николай, на другой — Лена, Настя и Мари-Хелен. Мой брат старательно делал вид, что занят едой, Маргарита выглядела мятущейся, но довольной.

Взяв пюре с котлетами и подливой, дополнил капустным салатом и компотом и пошёл к столу.

— Привет, good morning, шалом, ни хао, — не упустил возможность чуть поёрничать в интернациональной компании.

— Buenos Dias, — отозвался брат. — Ешь давай, догоняй девчонок.

Несмотря на то, что мне было, что сказать, я сделал вид, что увлечён едой. Съев половину, я заметил на себе долгий пристальный взгляд Лены. Вилка застыла на полпути, благо, без котлеты на ней.

— Лёш, я хотела извиниться. Вчера, — она чуть скривила губы, — вчера у нас так глупо всё с разговорами получилось. — Это была очень мягкая формулировка. — Нам всем очень не хватает тех, за кем можно идти, кем можно восхищаться.

Николай полушёпотом переводил для Мари-Хелен, чьё лицо застыло в одном состоянии. Внимательно вслушиваясь в слова, она чуть повернула стул и бегала глазами с меня на Лену, что в её положении было непросто.

— Ты… ты — идеальная кандидатура. И я даже не думала, что для тебя это отзывается таким образом. Нам всем очень нужны якоря, — она дёрнула головой. — Ещё и ожидание, Серёжа меня хотел отвлечь, а получилось… что получилось. Прости.

На последнем слове Зверь, уже с минуту сидевший около меня, поднялся и подошёл, чтобы уткнуться в ногу. Лена машинально потянулась рукой, чтобы его погладить.

Ойкнула, переводя голову с меня на него. Неожиданно искренне широко улыбнулась.

— Всё в порядке, Лен. Я тоже вчера был излишне резок, — я попытался сформулировать мысль, чтобы не растекаться, но получалось не очень. — Мне сложно говорить о том, что происходит во мне, и что я чувствую. Боюсь, что пока не могу толком оформить, чего я боюсь. — Я пожал плечами. — Может, страх рационален, а может — нет. Не знаю. Поэтому вы тоже простите меня, если я зацепил.

— Спасибо. — Лена опустила лицо к завтраку и только лёгкое постукивание вилки выдавало её эмоциональное состояние.

Её тёзка тоже вернулась к еде, изредка поглядывая на нас. Но не выдержала, и задала вопрос.

— Alexey, а что это за ошейник у L’yudmila? Я вчера хотела спросить, но не успела.

Настя смотрела на меня с любопытством, ей тоже хотелось услышать ответ.

Я решил не врать.

— Понимаешь, Мари-Хелен, Людмила — одна из тех, кто участвовал в мятеже. — Глаза девушки округлились. — И одним из условий предоставления гражданских прав стал ошейник. В нём небольшой заряд взрывчатки и его почти невозможно снять самостоятельно.

— Ты так спокойно об этом говоришь? — Мари-Хелен явно ожидала иного ответа.

— Да. Я носил такой же. — Её упавшая вилка, звоном о тарелку, казалось, привлекла внимание всей столовой.

— Почему?

— Я был опасен.

— Но ты и сейчас опасен. Я видела, как ты говорил в вертолёте. Я видела, на что ты способен с этими… brainwashers.

— Да, но я пока сдерживаюсь. Сейчас я разумен, лоялен, понимаю ответственность.

— А… тогда?

— Тогда я помогал брату и тем людям обрести себя. И пропустил через себя всё то, что люди прячут в душе от самих себя.

Мари-Хелен выглядела как рыба на берегу. Остальные — не лучше. Даже Маргарита, которая вырубила меня после операции, и та не сильно понимала, чем это всё грозило.

— А… а как ты избавился?

— Из меня это вытащил другой мозголом, который держал наш парламент под влиянием.

— Он сейчас… — она замотала головой. — Не говори. Я понимаю. — Мари-Хелен протянула руку и коснулась моей. — Прости.

Николай, служивший переводчиком, несколько раз спотыкался на словах, понимая смысл всей фразы. Кажется, до него стала доходить суть того, что с ним было, и чем это было чревато.

Маргарита провела ладонью по его руке. Это не осталось незамеченным и девушки напротив отвели глаза.

Я тоже сделал вид, что отвернулся.

Когда уже тарелки были отставлены, я задал вопрос, который для меня нуждался в прояснении.

— Вы мне объясните, что вчера произошло, что Настю пришлось выдёргивать из угла?

Моя племянница зарделась.

— Я сама виновата. — Она помолчала. — Снова. — Короткий вздох. — Когда мы вытащили парня в гипер-кризе и смогли компенсировать нейропоражение, Михалыча накрыло. И вытаскивали уже его.

— Только вытаскивали его мы с Мари-Хелен, которая взяла на себя руководство. А ты свалилась в панику. — Лена пыталась говорить помягче, но голос был жестковат.

Наверное, правильно, врач не должен эмоционировать, когда от его решений зависят жизни людей.

— Да. Я сорвалась. И, боюсь, что подставила Михалыча. — Настя понуро опустила голову. — Я — не врач, мне ещё учиться и учиться.

Мари-Хелен положила руку на её ладонь.

— У тебя нет медицинской практики. Нет хирургической практики, хотя бы в роли медсестры. И ты слишком близко принимаешь боль пациентов.

— Но как иначе? — Настя искренне не понимала.

Я улыбнулся.

— Вспомни свой цинизм по отношению ко мне. Тебе нужно просто полярность поменять. Оставить эмоции и чувства для близких, а с пациентами быть отстранённой.

— Ты не понимаешь, Лёш. — Яркая горячность прорывалась сквозь попытку удержать себя в рамках. — Я была виновата, раз и два. И как дальше работать?

— Stiff upper lip. — Едва дослушав перевод, припечатала Мари-Хелен.

Я приподнял брови. Однако!

— Ты должна работать и быть готовой работать в любом состоянии. Хоть тебе хорошо, хоть тебе плохо. — Англичанка включила ту самую суку, о которой мне говорила около Форин-офиса. — Пациент не будет ждать, пока тебе полегчает. А если ты считаешь, что так не можешь — значит, ты выбрала не ту профессию.