Развод с драконом

Я задумывалась. Прах меня забери, я задумывалась об этом каждую осень, тринадцать раз за эту, но гнала мысль, потому что мысль вела туда, куда я не хотела идти. К нему. К дому Вэйр. К тому, что моё изгнание было кому-то выгодно.

— Допустим, — сказала я медленно, и каждое слово давалось как узел против ветра. — Допустим, я поверю, что узел подменили. Это не делает вас невиновным, милорд. Вы поверили подделке. Вы выбрали поверить ей, а не мне. Вы стояли в зале, и у вас был выбор — посмотреть на пряди или посмотреть мне в глаза, — и вы выбрали пряди. Чужие пряди. Это вы. Не подменщик. Подменщик дал вам нож. Но в меня вы воткнули его сами.

Торн не отвёл взгляда. Это я тоже не сразу ему простила — то, что он не отвёл взгляда, не стал прятаться за «я был в горе», не размазал свою вину в оправдание. Он принял удар, как принимают волну носом в шторм: прямо, всем корпусом.

— Да, — сказал он. — Это я.

Мы стояли друг против друга на мокром причале, и узел тёплый лежал у него на ладони между нами, и я ненавидела, как сильно мне хотелось взять этот узел снова и держать, пока он гудит. Год я доказывала себе, что я не лгала. И вот доказательство лежало передо мной — а оказалось, что доказать свою правоту и получить назад свою жизнь это совсем не одно и то же. Моя жизнь не возвращалась. Виго был всё так же мёртв. Год был всё так же прожит в долгах и презрении. А человек, разрушивший всё это, стоял передо мной и просил о помощи, потому что без меня он сдохнет к Девятому валу.

И самое подлое было в том, что какая-то часть меня — та самая узловязка, что тянулась лечить, — уже считала, сколько у нас времени до этого вала.

— Зачем мне вам помогать, — спросила я. — Дайте мне хоть одну причину, которая не была бы вашей выгодой. Вы умираете — это ваша беда. Пути без присмотра — это беда гаваней, пусть гавани и платят. Подменщик гуляет на свободе — мне-то что, я и так уже всё потеряла, отнять у меня больше нечего. Назовите причину, лорд Вэйр. Мою причину, а не вашу.

Он молчал так долго, что я подумала — у него нет ответа. А потом он сказал слово, и это слово вошло в меня глубже всех молний.

— Несса.

Я замерла.

— Дочь Виго, — сказал Торн. — Ей было четыре, когда отец погиб. Ты её помнишь — рыжая, как все Вэйры по женской линии, вязала тебе из водорослей кукол и звала тётя Мэрит. После гибели Виго её отправили к родне матери на Седьмую гавань. А полгода назад Седьмую гавань навестили заморские купцы. И Несса пропала. Вместе с ещё четырьмя девочками. Все — с зачатком грозового дара. Все — рыжие.

Дождь шёл. Чайки кричали. А я стояла и видела перед собой не причал, а маленькую рыжую девочку, которая сидела у меня на коленях в большом зале Грозовой Косы и вязала из сухих водорослей кривого человечка, и говорила: смотри, тётя Мэрит, это ты, ты вяжешь бурю, — и я смеялась, потому что человечек и правда был похож на меня, такой же тощий и растрёпанный.

— Где она, — сказала я. И голос у меня был уже не мой. В нём была буря.

— Не знаю, — сказал Торн. — За морем. У того, кто принимает рыжих девочек, как принимал когда-то товар покойного лорда-казначея с большой суши и его южного выкормыша. Голова над головами, Мэрит. Тот, кому был выгоден и подменённый узел, и развод, и обезоруженные пути. Я не могу до него дотянуться — я перегораю и не доживу до конца поисков один. А ты можешь читать узлы лучше всех в девяти гаванях. Вместе мы найдём подменщика, а через подменщика — того, кто за морем держит Нессу. Вот твоя причина. Не я. Она.

Я смотрела на узел в его руке. На живой, тёплый узел нашего разбитого дома. И понимала, что он меня поймал — поймал той единственной приманкой, перед которой я не могла устоять, потому что год назад меня обвинили в гибели одного ребёнка, и я не могла, физически не могла теперь повернуться спиной к другому.

— Если вы лжёте про Нессу, — сказала я, — я свяжу вам такую бурю, что от вас и палёного запаха не останется. Я умею вязать не только спасение, лорд Вэйр. Мать научила меня и обратному. Просто за обратное в гаванях не платят, поэтому я не беру.

— Я знаю, что ты умеешь, — сказал Торн, и в его выскобленном голосе мелькнуло что-то, чего я не слышала год — почти уважение. — Я на это и рассчитываю.

И тогда я сделала самую большую глупость за весь этот год. Глупее, чем выйти за дракона. Глупее, чем поверить, что холод — это достоинство.

Я протянула руку и взяла Узел Бури с его ладони.

Он лёг мне в пальцы тёплый и живой, и загудел на всю мокрую гавань так, что Торн вздрогнул, а у меня на глаза навернулись злые, ненужные слёзы. Узел узнал хозяйку. Узел был рад. Узел, дурак просмолённый, ничего не знал ни про год, ни про долги, ни про презрение, — он просто узнал мои руки и обрадовался, как собака радуется вернувшемуся хозяину, который её бросил.

— Условия, — сказала я, моргая, чтобы слёзы сошли за дождь. — Я не ваша жена. Я не вернусь к вам женой. Я найду подменщика и помогу вытащить Нессу — за это, и только за это. Никаких клятв, никакого узла на руки, никакой Грозовой Косы дольше, чем нужно. Я сплю отдельно. Я ухожу, когда захочу. И если вы хоть раз посмотрите на меня так, будто я снова ваша, — я уйду в ту же минуту, и ваш узел пусть развязывается на здоровье. Согласны?

— Согласен, — сказал Торн Вэйр слишком быстро.

И вот тогда, услышав, как быстро он согласился, я впервые за этот разговор почувствовала не злость и не боль, а холодок тревоги. Потому что дракон, которому нужна истинная жена к Девятому валу, чтобы не сдохнуть, не должен так легко соглашаться спать отдельно. Если только он не знает чего-то, чего не знаю я. Если только согласие «спать отдельно» не было такой же подделкой, как тот узел в зале.

Я сжала наш узел в кулаке.

— Тогда отчаливаем, — сказала я. — Пока я не передумала. И пока вы ещё можете держать румпель этой вашей рукой.

Сборы заняли у меня меньше времени, чем уходит на хороший узел. Вся моя жизнь умещалась в один сундучок и одну корзину со снастью, и это было единственное, за что я в ту минуту была благодарна изгнанию: налегке уходить легче. Я зашла в материн дом — теперь мой, — погасила очаг, который только собиралась растопить, завернула в тряпицу хлеб и вяленую треску и сунула за пояс короткий нож, которым потрошат рыбу и, если припрёт, людей. Соседке Тиле, что присматривала за козой, я сказала только: уезжаю на сезон, коза твоя, если не вернусь. Тила перекрестилась двумя пальцами — от ведьмы и от дракона разом — и не спросила куда. В Низовье не спрашивают куда. Спрашивают только, вернёшься ли, и то не вслух.

На причале меня ждал не один Торн. У сходней «Девятого Вала» стоял широкоплечий человек лет пятидесяти, с лицом, дублёным солью до цвета старого каната, и с такими руками, что ими впору гнуть скобы. Я узнала его. Рейк, корабельщик дома Вэйр, ходивший с Торном с тех пор, когда Торн ещё был мальчишкой, а Рейк уже был стар. Он смотрел на меня так, будто на палубу занесло заразу.

— Леди, — сказал он. И в этом «леди» было столько яда, что хватило бы отравить гавань.

— Не леди, — поправила я, ступая на сходни. — Узловязка. Спроси своего лорда, он подтвердит. Он это при всех гаванях подтверждал, ты, наверное, был там. Все были.

Рейк глянул на Торна. Торн коротко кивнул — пропусти. Старик посторонился, но взгляда не отвёл, и я кожей чувствовала его спиной всю дорогу до люка: он считал меня той, кто погубил Виго. Для него ничего не подменяли. Для него я как была ведьмой год назад, так и осталась. И я подумала, что на этом корабле, который я когда-то звала почти домом, у меня теперь ровно ноль друзей, и один из тех, кто меня ненавидит, держит румпель, а второй — моё имя в кулаке вместе с нашим узлом.

— Сколько идти до Косы, — спросила я, когда отдали швартовы и Соляная Гавань поползла назад, размываясь в дожде.

— Двое суток, если ветер не сменится, — сказал Торн. Он стоял у борта, держась здоровой рукой за планширь, и смотрел на воду, и молнии под перчаткой то вспыхивали, то гасли в такт качке. — Если сменится — трое. Здесь, у Зубьев, ветер любит меняться.

— Знаю, — сказала я. — Я живу с этим ветром, пока вы с ним воюете издалека. — Я достала из корзины свой рабочий шнур. — Не дёргайтесь. Я свяжу нам ровную дорогу. Не из любви к вам. Из нелюбви к утоплению. Я слишком много кораблей вытащила в этом году, чтобы утонуть на тринадцатом с половиной.

Я завязала первый узел, поймала тягу над «Девятым Валом» и пригнула её под наш курс. Корабль пошёл ровнее. И тогда я заметила то, на что не обратила внимания на причале: моя рука, вяжущая узел, оказалась рядом с его перчаткой, и молния под кожей Торна потянулась к моим пальцам. Не больно. Она потянулась, как тянется железо к магниту, — выгнулась под кожей в мою сторону и притихла там, у самого моего запястья, будто моя близость её усмиряла. Будто во мне для этой бури было место.

Торн смотрел на это, и лицо у него было такое, какого я у него никогда не видела за все наши три года. Не холодное. Голодное. И испуганное собственным голодом.

— Что, — сказала я резко, отдёргивая руку. Молния под его перчаткой дёрнулась за моим запястьем и нехотя отстала.

— Ничего, — сказал Торн и отвернулся к воде. — Просто впервые за год она утихла. На минуту. Рядом с тобой.

Я ничего не ответила. Я смотрела на серую воду, бегущую вдоль борта, и думала о том, что согласилась слишком легко, и что он согласился слишком легко, и что между этими двумя «легко» где-то прячется ловушка — только я ещё не видела, чья. Узел дома Вэйр лежал у меня за пазухой, тёплый, и тихо гудел в такт сердцу, и я впервые за год везла его домой. Только дом этот был не мой. И человек у борта был не мой. И девочка, ради которой я ввязалась во всё это, была за морем, в руках того, кто умел подделывать даже правду.

А правда, как известно всякой узловязке, держится на одном узле. И если этот узел кто-то умеет подменять — не держится больше ничто.

Глава 3. Девятый Вал

Двое суток в море с человеком, которого ненавидишь, — это особый род пытки, и я не пожелала бы его врагу. Хотя именно врагу я его, в сущности, и желала, потому что других кандидатов на палубе «Девятого Вала» не было.

Первый день прошёл в молчании. Я связала нам ровный ход, поймала попутную тягу и держала её вполуха, как держат уздечку смирной лошади, а в остальное время сидела на бухте каната у борта и смотрела на воду, чтобы не смотреть на Торна. Он стоял у румпеля рядом с Рейком, и они переговаривались редко и коротко, как люди, которым слова уже не нужны, и я ловила обрывки: глубина, склянки, перемена ветра к ночи. Старик-корабельщик ни разу не глянул в мою сторону, но я всей спиной чувствовала его взгляд, тяжёлый, как мокрый канат. Команда — ещё четверо — обходила меня по широкой дуге. Узловязка на борту — к удаче, так у нас говорят. Но узловязка, которую обвинили в гибели лорда-наследника, — это уже не удача, это ходячий дурной знак, и матросы Вэйра не знали, как со мной быть, и потому просто не были никак.

Кормили меня отдельно. Мне это даже нравилось. Я выросла, когда меня кормили отдельно, а потом два года меня кормили за господским столом, и я так и не научилась там есть спокойно — всё ждала, когда отнимут. Теперь отняли, и можно было снова есть в углу, и не ждать ничего. В этом есть свой покой — в том, чтобы тебе уже нечего было терять. Мнимый покой, как я скоро узнала. Но в первый день я в него верила.

Под вечер ветер сменился, как и обещал Рейк. Зашёл с веста, заворочался, потяжелел — и я почувствовала, что моя ровная дорога начинает рваться. Грозовой дар не врёт о погоде, как не врёт боль о ране: где-то на западе собиралось большое, и оно шло к нам.

— Будет шторм, — сказала я, поднимаясь. — К полуночи. Сильный. Я свяжу обход, но нам надо забрать мористее, на вашей нынешней дуге мы войдём ему прямо в зубы.

Рейк фыркнул, не оборачиваясь.

— Курс держит корабельщик, а не…

— А не ведьма, — закончила я за него. — Договаривай, Рейк, я привычная. Только пока ты решаешь, договаривать или нет, шторм решает за тебя. Мористее. Или к утру будем считать, у кого больше: у меня узлов или у моря покойников.

— Делай, как она говорит, — сказал Торн.

Сказал тихо, но в тоне было то, что в драконах не спорят. Рейк дёрнул желваком и переложил руль. И вот это «делай, как она говорит» застряло у меня поперёк горла сильнее любой грубости, потому что год назад, в зале гаваней, он не сказал «делай, как она говорит». Он сказал «узел подтверждает». Тогда он поверил верёвке против меня. Теперь верил мне против своего старого корабельщика. И я не знала, что с этим делать. Доверие, пришедшее на год позже, чем было нужно, — это не подарок. Это счёт, который тебе суют, когда ты уже расплатилась собой.

Я связала обход. Большой, на всю ночь, и он съел из меня столько, что под утро я сидела у борта серая и пустая, и руки тряслись так, что я едва свернула шнур. Шторм прошёл севернее, ворча и сверкая, и не тронул нас — но я заплатила за это хребтом, как всегда, и Торн, кажется, это понял. Потому что под утро, когда я сидела, привалившись к фальшборту, не в силах встать, он подошёл и поставил рядом со мной кружку. Не сказал ничего. Просто поставил и отошёл. В кружке был горячий отвар — не ром. Тот самый травяной отвар, что давал мне Гесс. От которого меня не мутит.

Я смотрела на эту кружку и ненавидела его за неё больше, чем за весь прошлый год. Потому что он помнил. Помнил, что после большого узла меня мутит от рома и спасает только травяной отвар, — мелочь, которую помнят только если когда-то любили. Год меня корчило от того, что он меня выбросил. И вот оказалось, что есть кое-что, от чего корчит сильнее: от того, что, выбрасывая, он всё это время помнил, как меня отпаивать.

Я выпила отвар. До дна. И не поблагодарила. Это была моя мелкая, жалкая месть, и я ею насладилась сполна.

Второй день мы говорили. Не сразу. Сначала — о деле, потому что о деле говорить безопасно. Я расспрашивала про подменённый узел: кто имел доступ к сокровищнице Косы, кто стоял рядом с ним в зале гаваней, кто вложил ему в руки ту снасть. Торн отвечал ровно, по-деловому, и из его ответов складывалась нехорошая картина. Узел в зале ему подал распорядитель собрания — человек гаваней, не Вэйров. Сокровищница Косы запирается ключом, который носит управитель, старый Олаф, служивший ещё отцу Торна, — и Олаф клялся, что ключ не выпускал из рук. Значит, либо Олаф лжёт, либо у кого-то был второй ключ. А второй ключ к сокровищнице грозового дома — это уже не воровство. Это измена изнутри.

— Кому это выгодно, — сказала я, грызя сухарь. — Вот единственный вопрос, который чего-то стоит. Не «кто украл», а «кому выгодно». Мать так учила читать не только узлы, но и людей. Развязываешь не там, где запутано, а там, где кто-то на запутанном кормится. Кто кормится на том, что дом Вэйр перестал стеречь пути?

Торн долго молчал. Потом сказал:

— Все, кто возит за море то, что нельзя возить при страже. Раньше штормовые пути Низовья были закрыты для такого товара — дракон стерёг фарватеры, и ни один груз не проходил без досмотра. Запрещённые амулеты с большой суши. Гасители. И… живой товар. Одарённые. Их везли в обход, дальними водами, теряя половину в бурях. А год назад страж исчез. И прямой путь открылся. Теперь через Зубья ходит кто хочет и с чем хочет, гибнут только те, кому не повезло с погодой, — и среди этих грузов, Мэрит, идут рыжие девочки. Через мою воду. Мимо моей сорванной стражи. Я открыл им дорогу, когда выбросил тебя. Я только месяц как это понял, и с тех пор не сплю.

Я смотрела на него и видела не холодного лорда, за которого выходила, а вымотанного, выжженного изнутри человека, который год нёс не ту вину. Сначала думал, что виноват в смерти брата по неосторожности. Потом узнал, что виноват хуже — что его обманули и он пустил по своей воде работорговцев. Вина-то была настоящая. Только не та, за которую он казнил меня.

— Знаешь, что самое скверное, — сказала я. — Что я тебе даже не могу как следует мстить. Я ехала сюда мстить. Я представляла это весь год: как ты приползёшь, и я плюну тебе под ноги. А ты приполз, и плюнуть некуда, потому что ты сам себя казнишь злее, чем сумела бы я. Ты украл у меня даже мою месть, Торн Вэйр. После всего. Это уже просто жадность.

Он посмотрел на меня. И вот тогда — единственный раз за два дня — в углу его рта дрогнуло что-то, похожее на тень улыбки.

— Прости, — сказал он. — Месть я тебе верну. С процентами. Найдём подменщика — отдам его тебе целиком, делай что хочешь. Себя только пока придержу. Я ещё нужен.

— Договорились, — сказала я. И поймала себя на том, что уголок моего собственного рта тоже предательски дёрнулся.

Это был плохой знак. Это был очень плохой знак. Ненавидеть дракона легко, когда он холоден. Гораздо труднее — когда он шутит над собственной смертью и помнит, каким отваром тебя отпаивать.

Под вечер второго дня, когда дело было переговорено по третьему кругу и молчать снова стало тяжелее, чем говорить, я спросила о Виго. Не из жалости. Из той же узловязкиной привычки развязывать там, где у человека затянуто туже всего.

— Расскажи, как он погиб, — сказала я. — По-настоящему. Не то, что говорили в зале. Я ведь даже не знаю, как было на самом деле. Меня тогда никто не спрашивал, мне только выносили приговор.

Торн долго смотрел на воду. Молнии под перчаткой притихли — я заметила, что они стихают, когда он говорит правду, и злее ходят, когда он что-то держит в себе. Любопытная вещь. Я отложила её в памяти, рядом с отваром и подменённым узлом.

— Виго не должен был выходить в ту ночь, — сказал он наконец. — Шёл груз с Пятой гавани, зерно, и кормчий заболел, и Виго вызвался сам. Ему было двадцать два. Он рвался доказать, что он Вэйр не только по имени. Дар у него был слабый — он не родился драконом, как я, в нашем доме это бывает через одного, — но сердце было втрое больше моего. Он попросил: свяжи мне дорогу через Зубья, брат, я выйду на закате, к полуночи вернусь. Я обещал.

Он замолчал. Я ждала. Узловязки умеют ждать — мы всю жизнь ждём, пока буря покажет, куда пойдёт.

— А ночью пришла ты, — сказал Торн, и голос у него стал совсем ровным, тем ровным, каким говорят о самом непоправимом. — Точнее, я пришёл к тебе. Мы поссорились днём — не помню уже из-за чего, из-за какой-то ерунды, из-за того, что я опять был холоден, а ты опять это назвала вслух, — и я пришёл мириться. И мы помирились. И я забыл про Зубья, про закат, про обещание брату. Всю ночь забыл. А Виго вышел в воду, которую я обещал связать и не связал, и налетел шторм, которого никто не ждал, и его корабль выбросило на камни. Утром нашли обломки и его нож. Тела не нашли. Море у Зубьев тел не отдаёт.

Я сидела очень тихо. Потому что теперь я поняла всё. Поняла, почему он так легко поверил в мою вину год назад. Ему нужно было поверить. Если виновата я, своей колдовской снастью, — то он просто обманутый муж, жертва ведьмы. А если виноват он сам, забывший брата ради женщины, — с этим нельзя жить. И кто-то очень умный это понял раньше меня. Кто-то подсунул ему узел, который позволял переложить непереносимую вину на меня. Подделка сработала не потому, что была хороша. Она сработала, потому что Торн отчаянно хотел в неё поверить.

— Так вот оно что, — сказала я медленно. — Тебя не просто обманули, Торн. Тебя обманули там, где ты сам хотел обмануться. Подменщик не верёвку подменил. Он тебе горе подменил — дал виноватую вместо невыносимой правды. И ты вцепился в меня, как утопающий в ту самую снасть, что его топит. — Я покачала головой. — Знаешь, в каком-то смысле это хуже. Если бы ты просто поверил вещи, я бы тебя презирала. А так — мне тебя ещё и жаль. А жалость к тому, кто тебя распял, это, доложу я тебе, такая мерзкая штука, что лучше бы ты просто был подлецом.

— Я и есть подлец, — сказал Торн. — Я был с тобой, когда должен был стеречь брата. Я предал Виго той ночью. А потом предал тебя, чтобы не признавать, что предал Виго. Два предательства одной рукой. И обе руки теперь горят. — Он коротко, страшно усмехнулся. — Справедливо, в общем-то.

— Несправедливо, — сказала я, и сама удивилась, что защищаю его. — Несправедливо, потому что в ту ночь ты был просто живой человек, который хотел помириться с женой. Это не преступление, Торн. Преступление — то, что кто-то использовал твоё горе как отмычку. Виго погиб от шторма и слабого дара, а не от того, что ты был счастлив одну ночь. Перестань носить чужой нож в собственном боку. Он тебе не по росту. — Я отвернулась к воде, злясь на себя. — И вообще, я приехала мстить, а не утешать. Не сбивай меня. Это нечестно.

Он не ответил. Но я кожей почувствовала, что он смотрит на меня, и что молнии под его перчаткой совсем притихли, и что между нами на палубе «Девятого Вала» в этот закатный час протянулась первая тонкая нить — не прощения, до прощения было ещё как до того берега, — а понимания. И это пугало меня больше шторма. Шторм я умела вязать. А вот это — нет.

Грозовую Косу мы увидели на закате второго дня. И я сразу поняла, что Торн не преувеличивал, говоря, что дом умирает.

Коса — это длинный каменный мыс, выгнутый в море серпом, и на самом его острие стоит крепость Девятый Вал, древняя башня Вэйров, в которую бьёт всякая буря, идущая с запада, — стоит и держит, и тем держит за собой все девять гаваней. Я помнила её грозной и целой. Теперь над ней висела туча. Не проходящая — стоячая. Чёрная, набрякшая молниями, она сидела на башне, как сидит ворон на падали, и из неё то и дело били разряды — в камень, в воду, в скалы. Это была не погода. Это была боль дома. Грозовой дом без живого узла не держит больше бурю, и буря, которую некому связать, садится ему на голову и грызёт.

А внизу, у подножия Косы, в бухте, я увидела то, от чего у меня всё похолодело внутри: обломки. Мачты, торчащие из воды у самых скал. Один корабль, два, три — разбитые о камни, которые раньше стерёг дракон. Свежие обломки. Этой осени.

— Сколько, — спросила я тихо.

— Девять за сезон, — сказал Торн. Голос у него был как камень. — В моей собственной бухте. Под моими окнами. Я слышу, как они бьются о скалы по ночам, и не могу выйти и связать им дорогу, потому что то, что во мне, — он коснулся перчатки, — это уже не та сила, которой вяжут. Это сила, которой рвут. Я больше не страж, Мэрит. Я открытая рана, на которую слетается всё гнильё моря.

Я стояла у борта и смотрела на стоячую тучу, на бьющие в башню молнии, на торчащие из воды мачты, — и руки у меня сами потянулись к корзине со снастью. Узловязка не может смотреть на развязанную бурю спокойно. Это сильнее меня. Это в крови.

— Заводи в бухту, — сказала я Рейку. — Я сниму тучу с башни, пока мы швартуемся, иначе она нас приласкает по дороге.

— Ты не свяжешь эту, — сказал Рейк, и в кои-то веки в его голосе не было яда — был страх. — Эту никто не вяжет. Мы пробовали звать узловязок. Две отказались. Третья попробовала — и неделю потом лежала, говорят, поседела вся. Эта туча сидит на крови дома. Чужому её не снять.

— А я не чужая, — сказала я, и сама удивилась, как зло это прозвучало. — Я этому дому жена. Бывшая. По-вашему — никто. А по узлу — единственная, на кого он отзывается. Так что подвинься, старик. Я иду снимать бурю со своей бывшей крыши.

И я начала вязать.

Туча почуяла меня сразу. Она была злая, голодная, напитанная болью перегорающего дракона, и она кинулась на мой первый же узел так, как ни одна буря на меня ещё не кидалась, — не вслепую, а словно зная, кто я. Молния ударила в воду в десяти шагах от борта, обдав нас паром и брызгами, и Рейк выругался, и матросы попадали на палубу, а я устояла. Потому что я уже была внутри узла, в том сужении мира, где есть только тяга и шнур. Я перехватила вторую молнию петлёй — не отвела, на это меня бы не хватило, — а просто показала ей другую дорогу, в скалу, где она никого не убьёт. Третью. Четвёртую. Я вязала, и пот заливал мне глаза, и я чувствовала, как туча давит на меня всем своим чёрным весом, и понимала, что Рейк был прав: чужому её не снять. Снять её можно, только если ты этому дому свой. А я, прах меня забери, всё ещё была ему своя — узел в этом не сомневался, даже когда сомневалась я.

И туча это поняла. Я почувствовала тот миг, когда она меня узнала — как узнал тогда узел на причале. По буре прошла дрожь, будто пёс, готовый кусать, вдруг учуял хозяина. И стоячая чернота над башней дрогнула, поползла, начала разворачиваться к морю, нехотя, ворча, но уходя — туда, где может отгрохотать над пустой водой никого не убив.