Полынок. Книга 3

- Вот те, Вася, и самоед Мюсен! Знаю я эту хитрую бестию, проживает недалеко где - то здесь. Прижился он в этих местах, больше десяти годов живёт. Это он собак продал Дрыгину: Иван Федотыч обещался внуку гонки на собачьих упряжках на Рождество. Такой прохвост, этот Мюсен, чуть - что не по его, сразу тараторит, что моя твоя не понимает. Торгует он оленями и собаками ездовыми, зимой на охоту ходит, давно ушёл из стойбища, вот промышляет в этих краях. По ихнему Мюсеном прозывают, когда православие принял - Михаилом окрестили, жену завёл себе из распутных баб, довольный, что, мол, даром досталась жена, не пришлось оленей за неё отдавать. Венчанный он с ней, если напьется Мюсен, баба его лупит, из избы выгоняет. У него рядом чум стоит, вот он там спит. Детей ему жена нарожала пять душ, и все девки, он радуется, что большой калым возьмёт за них.

Разглядывая самоеда, Васька ухмыльнулся.

– Я думал, что они совсем другие... Оказывается, лицо желтое, волосы чёрные и безбородый, глаза маленькие! Ну, на человека схож.

Востриков захохотал, обнял Ваську за плечо.

- Вишь, на нём одёжа, по - ихнему малица зовётся, она мехом внутрь! А на ногах пимы из шкуры оленя, мехом наружу, очень теплые. Ты одевайся, уже ждут нас на утренний чаёк, я к Павлу зайду!

- Пётр Кирьянович, попроси горничную, чтобы воды принесла горячей, хочу бороду сбрить.

Тот усмехнулся.

– У меня самого бородища, как у домового, не ухоженная! Сейчас пришлю к тебе девку с водой.

Достав дорожный несессер с принадлежностями для ухода за собой, Васька разложил его на столике перед зеркалом. Стал себя разглядывать, подумал: «Хотя борода красивая у меня, но года прибавляет». В двери постучали, вошла Ульяна с кувшином.

- Доброго утречка, Василий Михайлович! Любуетесь на себя?

- Доброе, Ульяна! Вот хочу бороду сбрить, чтоб красивым стать!

Девушка захохотала.

– Ой, уморили! Вы и так хороши, вам девицей бы родиться, больно лицо у вас баское! Вечора в людской все девки дворовые только про вас и баили! Хотя Павел Александрович тоже собой хорош! Но вы покраше!

- Ух, Ульяна, ты меня засмущала!

– А неча вам смущаться, вон наша барышня Марьянушка и то отметила вашу красовитость!

- Какие речи у тебя смелые! У вас что, все девушки такие?

- Мы, поморские, во всём таки: хоть на подлёдный лов, али под парусом на карбасе. Я ведь и грамоте выучена, читаю и пишу!

- Мда ... Ты, Ульяша, славная жонка будешь!

Девушка зарумянилась и выскочила из комнаты. Васька сбрил бороду, надел новую голубую рубашку, тонкой шерсти штаны, сверху домашнюю бархатную чёрную курточку с атласным синим стёганным воротником, сунул ноги в расшитые домашние туфли. Пошёл в столовую на завтрак. Все уже пили чай, Павел произнёс:

– Ты что так долго, друг мой, мы тебя заждались! Ты бороду сбрил? Скоро снова в дорогу - опять обрастёшь!

Васька приостановился, низко склонил голову, всем пожелал доброго утра.

Васса Карповна налила ему чай, поставила перед ним. Марьяна посмотрела на Ваську, одарив того лёгкой улыбкой. Дрыгин похвалился ездовыми собаками и ругался на Мишку – Мюсена:

– Вот волчья душа, водки просил за кобелей, я ему не дал. Семья, говорю ему, у тебя большая, неси жонке деньги. Ведь недавно бродил с побитой мордой, вот, говорю ему, пропьёшь, она - то тебя отхойдокает! Самоеды слабые на водку: стоит чуток им выпить, так оне готовы последнюю рубаху с себя продать!

- А вы, Иван Федотыч, собрались на гонки на собачьих упряжках, – спросил Павел.

- Что ты, Павел Александрович, помилуй бог! Это для внука, на Рождество поразвлечём мальчишку. Вон, у меня мужиков полный двор - покатают его, уж больно просил Сашка. Ну, вы куда сёдни, судари, изволите прогуляться? Я распорядился для вас приготовить повозку, можете ехать без конюха, он - то у меня и заместо кучера может. Лошадка Ночка спокойна, не норовистая.

- Спасибо за заботу, Иван Федотыч, ответил Востриков, - конечно, мы сами управимся. Провезу своих молодцев чуток по городу, да до пристаней прокатимся. Ещё узнаем, не подъехал ли обоз, может мужики торопятся к Рождеству поспеть. Васса Карповна, а положите кашки ещё, больно хороша.

Хозяйка положила ещё каши на тарелку Петра Кирьяновича.

– Кушайте на здоровье, вон Павлуша и Васенька не особливо - то кашку кушают!

Марьяна встала, разрезала квадратный ягодный постный пирог, положила на тарелки, протянула Ваське и Павлу.

– Отведайте с морошкой моченой мой любимый пирог, кухарка почти каждый день стряпает ягодники.

Просидели почти ещё час за чаем и разговорами. Наконец, собрались, вышли из дома, воздух был стылый, морозный. Во дворе мужик в тулупе нараспашку расчищал дорожку, увидел их, поклонился, буркнул:

- Лошадку запряг, выводить, что ли, ваше степенство?

Востриков похлопал руками в меховых рукавицах.

– Выводи, прокатимся по морозцу!

Конюх распахнул ворота, сам ушёл за дом, вскоре привёл лошадь, запряжённую в сани, на которых стоял возок. Востриков влез на облучок, Васька и Павел тоже уселись, укрылись медвежьей полстью. Выехали со двора, лошадка лихо потащила сани, мотая головой. Улица была вся в высоких сугробах по краям дороги, дым из труб поднимался белыми столбами. Сквозь белую пелену неба начал пробиваться солнечный диск. Несмотря на мороз, народу на улицах много. Детишки с воплями бежали на ледяные горки Мимо них промчались нарты, запряжённые двумя оленями. Васька как полоумный заорал:

- Поглянь, Павлуша, олени, олени, ишь какие красивые!

Павел воскликнул:

– Красавцы, однако... А рога - богатые!

Погоняя кобылку, Пётр Кирьянович обернулся к ним, громко выкрикнул:

- После осеннего гона самцы будут сбрасывать эту красоту рогатую, а важенки в конце весны рога сбросят. Сейчас проедем по Дворянскому прошпекту, в конце улицы - Троицкий собор! А это дом губернатора, дальше - городская дума, пожарная часть с каланчой. Вон торговая площадь с лавками, дальше виднеется немецкая слобода, там, в основном, иноземные купцы проживают. Гляньте: правее уже ледяную крепость сделали к Рождеству, эх, красотища! Топерича поедем к пристаням, на ловлю наваги посмотрите, скажу вам - очень занятно ловят поморы ёё.

Навстречу им ехали подводы с коробами замороженной рыбы. Подъехали к морю, побережье было усеяно рыбаками, которые в большие проруби ставили мережи. Пойманную навагу вытряхивали из сети на лёд. Когда она замерзала, лопатами грузили в короба, поставленные на сани.

- Торопятся поморы рыбки наловить, а перекупщики тут как тут! Вон гляди, - Востриков махнул рукой в сторону отдельно стоящих мужиков, - пасут рыбаков, чтоб навагу скупить. Задаром берут, а потом обозами в Петербург отправляют и продают втрое дороже!

Остановились возле пристаней, занесённых снегом, вышли из повозки, спустились к берегу. На побережье воздух был ещё сильнее и холоднее, Петр Кирьянович словно не замечал этого, распахнув полушубок, глубоко вдыхал свежий морской леденящий воздух. Васька, приставив ладонь ко лбу, смотрел вдаль на снежные завалы.

- Ишь ты! Сплошной лёд, поглянь, Павел, на этот простор!

- Мдаа... Интересно... – молвил тот. - Петр Кирьянович, это куда можно придти по замершему морю?

- Куды ты пойдёшь, Павел, тамотко лёд движется, через пролив льдины уносит в Баренцево море, так что сгинуть можно! Вон, гляди туда, там пролив! Ну, поехали, судари, к гостиному двору и в магазины пройдёмся.

Правее чуть от них, сзади раздался женский вопль:

- Помогите, убивают!

К морю бежала женщина в рубашке с растрёпанными волосами. За ней гнался здоровенный мужик, тоже раздетый, босиком, с топором в руках. Востриков перекрестился, выпалил :

- Вот полоумный, поглянь, что его мужики не останавливают, он ведь сейчас зарубит жонку! Ну - кось, робяты, давай ему наперерез!

Они кинулись от пристаней бежать вдоль берега. По льду ещё несколько мужиков бросились навстречу бегущим. Баба ловко их оббежала, и со всей прытью сиганула в прорубь. Мужик с топором остановился возле кромки льда, стал его рубить, крича:

- Анютка, а ну воротись в избу, заугольник твой орёт, я - то нянькать не стану!

Один из мужиков побежал к саням, схватил багор, подбежал к проруби, стал в ней шарить. Зацепил утопленницу за рубаху. Следом подбежали ещё люди, стали руками тащить тело женщины из воды. Кто - то скинул полушубок, положили её на него. Бросив багор, мужик склонился над бабой, приподнял её, положил животом себе на колено и стал стучать сильно руками ей по спине. Через некоторое время спихнул на полушубок, прислонил ухо к груди утопленной, махнул рукой, сипло крикнул:

- Уж не жива, мёртва!

Кто - то за ворот притащил мужика, который гнался за женщиной с топором. Тот упал возле утопленницы, стал хлестать её по щекам, приговаривая:

- Вставай, Анютка, ей богу не трону! Пойдём в избу, тамо дитё твоё ревит! Клянусь, зачну жить тверёзым! И вино это проклятущее ни капли в рот не возьму!

Высокий парень в бахилах пнул того под дых. Мужик скукожился, упал рядом со своей женой.

- Доигрался лешак! Угробил жонку! Вот топерь пестуй сам приблудыша! Больно любенько Анюта карбас водила!

Востриков с Павлом и Васькой подошёл к толпе, посмотрел на утопленницу. Это была молодая женщина лет двадцати, лицо её было бледное, а губы ещё розовые. Но через несколько минут она стала наливаться синевой, ступни, кисти рук потемнели. Губы очертились чёрной окаёмкой. Мороз тонким хрусталём стал покрывать волосы, ресницы, лицо стало мраморным, красивая грудь обозначилась под рубашкой. Васька и Павел стояли перед утопшей, потрясённые смертью. «Ведь всего несколько минут назад, - подумал Васька, - эта молодая женщина была жива. Господи, отец небесный, сколь страшна её смерть!»