В кругу семьи

В столовой, покачиваясь на закоптившихся цепочках, уже горела только что зажжённая и ещё не разгоревшаяся лампа, освещая стол, диван и тёмный буфет с ключами в дверцах. Я прибежал первым, но Катя всё-таки успела занять лучшее местечко.

– Куда ты тут со своими локтями, – сказал я, но она ничего не ответила.

– Лошади! Лошади! – закричала она, прыгая обеими ногами на одном месте около окна.

Мы, наскоро загородившись ладонями, чтобы не отсвечивало, припали к тёмному холодному стеклу и стали смотреть.

Около угла парадного подъезда, на снегу, освещённом полосой света из нашего окна, темнели силуэты лошадей с дугой и оглоблями. Из саней вылезли белые от снежной пыли фигуры, увязанные платками, и хлопали рукавами себя по полам, с которых спадали пласты снега.

Запоздавшая с огнём Таня чуть не бегом пронесла через столовую лампу, уже на ходу убавляя огонь, который вытягивался в стекле тонкой струйкой до копоти.

В передней вдруг послышались новые голоса. Мы кинулись туда, но двери из зала и столовой заставились вышедшими встречать. Катя нырнула под локти и всё-таки вытеснилась наперёд. Я – за ней.

– Это ещё что тут, – сказала удивлённо крёстная, проследив за нашими эволюциями, – что вы тут толчётесь? Станьте к сторонке.

Мы только переглянулись и ничего не сказали, чтобы только не вытолкали отсюда.

В раскрытую дверь из тёмных сеней входили обвязанные башлыками и платками фигуры. Из-под повязанных платков с набившейся в складки снежной пылью странно и смешно смотрели глаза с белыми от инея ресницами.

И нельзя было разобрать, где Серёжа, где Ваня, где Соня, где Маруся.

Все ахали, торопили раздевать.

– Наконец-то, слава богу.

– Заждались, беспокоились.

– Вьюга-то какая, мы думали, что уж вы на станции останетесь, – говорили наперерыв разные голоса.

– Ах, ах, уши побелели. Три, три их скорее! – кричала крёстная на Ваню.

– Совсем замёрзли… Чаю им скорее.

Катя танцевала около всех, визжала и бросалась то помогать снимать валенки, то тянулась на цыпочках целоваться, пока её не выставили в зал, чтобы не простудилась.

– А дядюшка по-прежнему в куртке и туфлях, и всё по-прежнему – и зал, и цветы, и оборванные цепочки на отдушниках, – говорили с радостными улыбками девочки, целуясь со всеми.

В валенках, с красными щеками, смешные и неповоротливые с дороги, приезжие пошли в гостиную через неосвещённый зал с его высокими цветами, отсвечивающими зеркалами и старинными картинами.

– Нянька, ты ещё жива, – сказал Серёжа, проходя мимо неё, и поцеловал её в морщинистую щёку.

– Жива, батюшка, жива, соколик, – сказала Абрамовна, у которой красные, точно с мороза, руки тряслись от радости.

– Ну вот и ладно, живи на здоровье.

Соня забежала взглянуть на рояль.

– Никто, никто без тебя не трогал, не беспокойся, пожалуйста, – сказала крёстная, потрепав её по румяной щеке.

– Молодцы, молодцы! – говорил дядюшка, несколько отходя и осматривая их всех издалека. – Ну, рассказывайте, рассказывайте. А я уж тут соскучился без вас, хотел было на войну идти.

– Ну, ну, вояка, – сказала, не выдержав и покосившись на него, крёстная.

– Что, думаю, сидеть дома, – говорил дядюшка, как будто не слыша крёстной, но смотрел на девочек с таким видом, который говорил, что он прекрасно слышит и доволен тем, что лишний раз зацепил крёстную.

В гостиной пошли разговоры, в столовую принесли уже давно кипевший в сенях самовар и загремели посудой.

Мы, переглянувшись с Катей, отправились в зал, несколько времени прогуливались там, прислушиваясь к оживлённым голосам, доносившимся из гостиной, и, посматривая на сложенные в передней вещи, наслаждались новизной, внесённой приездом. Потом осторожно вошли в переднюю.