Чужое тело, чужая карма и её боль

Здесь такого не будет. Здесь пахнет только сыростью и мной.

За этими мыслями я вымыла тело и кое-как промыла волосы, вычесывая пальцами запёкшуюся кровь — она отходила комками, окрашивая воду в бурое. Сил почти не было; я стояла, придерживаясь за стены — благо места здесь мало, стены рядом, и держаться было не проблемой. Спине было больно и очень холодно, но я понимала: и её надо промыть. Через боль, через темноту в глазах, через тошноту. Иначе заражение. Иначе я не доживу даже до суда, а сдохну от жара на грязном матрасе, в бреду, и это будет самый глупый финал из всех возможных. Умереть не от приговора, а от грязи.

Потом я повернулась спиной к зеркалу и посмотрела через плечо.

Ужасное зрелище. Один сплошной холст из рваных полос — розги и жёсткие кнуты сделали своё дело, кожа висела клочьями, края ран воспалились и побагровели, кое-где уже начинало желтеть. Теперь я понимала реакцию моего сокамерника. Тот взгляд, то короткое, дёрнувшееся движение лица. Этот вид был и в самом деле страшным, жалким до тошноты; я вызывала чувство жалости одним своим существованием.

В отражении не осталось ничего от той женщины. От королевы, которую я увидела в первый день, когда впервые посмотрела в зеркало и не поверила глазам. Тогда была красивая светлая кожа, которая почти светилась изнутри, идеальные волосы, идеальные линии, надменный разлёт брови, шея, за которую убивают. Сейчас от этого не осталось ничего — только черты лица и костляво-худое тело, серое, дрожащее, в разводах воды и крови, с торчащими ключицами и синяками там, где меня держали.

Я прижалась лбом к холодной тёмной плитке и едва сдержала слёзы. Мне было так жалко себя. До воя, до крика, до желания сползти по стене и остаться на полу. Вся моя браваду о том, какая я сильная, готова была развалиться на части, как размокшая бумага. Хотелось прекратить это всё — просто сесть на пол и не вставать больше. Никогда. Пусть придут и делают что хотят.

— Ох, какой вид. Мне почти жалко своё тело. Ты ещё не сдохла?

Я застыла.

Этот голос. Мой родной голос — и он звучал из зеркала.

Я развернулась так резко, что спину прошило огнём. В отражении, там, где должна была быть каменная стена и я сама, было моё тело. И Каллерия в нём. Она сидела в моей комнате, на моей кровати, поджав под себя ноги, и смотрела в зеркало, сквозь которое видела меня. На ней была моя ночнушка с сердечками — топ и короткие шорты. Моё родное тело, всё такое же красивое и притягательное — для меня самой в первую очередь. Мои руки. Мои плечи. Мои волосы, растрёпанные после сна.

Я дёрнулась вперёд, но, коснувшись холодного стекла, поняла: сделать нельзя ничего. Только смотреть на отражение жизни, которую она у меня забрала. Ладонь скользнула по гладкой поверхности, оставив мокрый след.

Она была там — в моём мире, в тепле, в чистоте, где не знают, что такое кнут, где есть горячая вода, аптеки, врачи, законы и хотя бы видимость справедливости. А я стояла здесь, голая, с разодранной спиной, с болью и начинающейся лихорадкой, и должна была терпеть тюремные условия, суд и всё, что за ним последует.

— Верни моё тело и мою жизнь! — сказала я твёрдо, сжимая кулаки.

— Вернуть? — она рассмеялась, откидываясь на мои подушки и потягиваясь так, будто это тело всегда было её. — О чём ты. Ты сгниёшь в этом теле. Тебя казнят на главной площади, при всех, и я вернусь обратно и буду жить в своём мире. Тихо, спокойно и очень долго.

Гадкий, насмешливый тон. Она глумилась — спокойно, со вкусом, растягивая удовольствие, как человек, у которого на руках все карты и вся вечность впереди.

— Нет. Этому не бывать. Я верну своё тело.

— Мечтай. Эшафот ждёт тебя, а меня — бескрайние просторы и возможность начать всё с чистого листа. Пусть и в довольно уродливом теле. Ты такая жирная. Ещё это железо в лице и в ушах, аляповатые картинки на коже... Придётся приводить в порядок. Хотя, знаешь, мужчины и такое любят.

Ты не будешь жить в моём теле.

— Сука. Чтоб ты сдохла, Каллерия! — процедила я сквозь зубы и от злости ударила кулаком в зеркало.

Оно разлетелось на множество осколков — со звоном, коротким и злым, будто кто-то рассыпал по полу горсть монет. По руке прошла резкая боль, потекла кровь — тяжёлыми каплями на холодный пол, смешиваясь с остатками воды и расползаясь бледно-розовыми змейками. В сотне обломков дрожало сотней отражений чужое лицо, и ни в одном из них больше не было её.

Её слова. Её мимика. Её надменность. Всё это осталось во мне — вбитое, как гвоздь.

Спасибо. Отдам тебе должное: после того, что я увидела и услышала, я не опущу руки никогда. Ни на матрасе, ни под кнутом, ни на эшафоте. И если понадобится — сама тебя удавлю, этими самыми чужими тонкими пальцами. Но выживу.