Черное Эхо

— Потому что Солвейн держится на вере в нашу абсолютную защиту, — спокойно произнес он. — А вера, дочь моя, не терпит оговорок. Паника разрушает стены государств гораздо быстрее, чем это делают твари Бездны.

— Защита, построенная на заживо погребенных людях?

Воздух в кабинете неуловимо потяжелел. Великий Магистр не стал повышать голос. Он даже не сменил позы, но мне вдруг показалось, что дышать стало физически трудно.

— Я спишу эту дерзость на твое истощение, — ровно ответил он. — Но не испытывай мое терпение дважды.

Я намертво стиснула ткань плаща, чувствуя, как ногти впиваются в ладони.

— Натан Вессар погиб сегодня из-за этой веры, отец. Он погиб, потому что никто из нас не знал, с чем именно мы столкнемся в темноте.

— Наследник Дома Вессар погиб, потому что поддался панике и сошел со священной рунной тропы вопреки прямому приказу инквизитора, — парировал он мгновенно, безжалостно рубя саму суть моей претензии.

Меня словно ударили под дых. Он сделал это, даже не моргнув. Безупречно, логично и абсолютно бесчеловечно переложил вину за смерть на самого растерзанного мальчишку.

Он произнес это так гладко, что я с ужасом поняла: это не просто слова. Это уже готовая официальная позиция Совета, которая завтра утром будет разослана во все гарнизоны. И никто не посмеет ее оспорить.

— Ему показали мертвого брата, — я сделала шаг к столу, с трудом удерживая рваную дрожь в голосе. — Эта тварь выпотрошила его, использовав его же память.

— Бездна питается страхом, горем и чувством вины. Это природа скверны, описанная в древних трактатах задолго до твоего рождения.

— Тогда зачем было бросать нас туда? — я сцепила зубы, чувствуя, как от бессилия сводит челюсти. — Зачем отправлять неподготовленных людей на убой в закрытое пространство?

Отец медленно, тяжело выдохнул. Он закрыл папку и оставил её на столе. И впервые за весь этот давящий разговор в его немигающих глазах мелькнуло что-то человеческое. Не тепло. И даже не сожаление. Только глубокое, сокрушительное изнеможение.

— Потому что Разломы снова просыпаются, — тихо произнес он.

Воздух выбило из моих легких, словно от физического удара. Колени на секунду стали ватными.

— Что?

— А половина наследников Великого Совета, — с горечью продолжил Великий Магистр, — не способна пережить даже один тренировочный спуск во тьму.

Отец обошел стол и направился к огромной настенной карте Солвейна, выделанной на шкурах и занимавшей всё пространство между книжными шкафами. Я на негнущихся ногах подошла следом.

Черные метки нестабильных рун пульсировали зловещим, тусклым светом вдоль всех северных границ и восточных ущелий. Их стало больше. Гораздо больше, чем я видела на занятиях по картографии еще месяц назад. Они расползались по пергаменту, как гниющая, неизлечимая хворь.

В горле пересохло.

— Печати слабеют, Лиора, — сказал отец, глядя на карту так, словно видел перед собой эшафот. — Уже несколько месяцев. Мы теряем контроль над узлами быстрее, чем инквизиторы успевают их укреплять.

Я скользила взглядом по северной границе. Не отдавая себе отчета — пока не поняла, что именно ищу.

Корвейн-Тор.

Хребет, перевалы, цепь дозорных башен с аккуратными рунными клеймами — Веллмарк, Стужный Зуб, Айгрен... Я знала эту карту наизусть с двенадцати лет. И между Веллмарком и Айгреном, там, где по всем законам фортификации обязана стоять крепость, не было ничего. Ни клейма. Ни выжженного следа от старой метки. Чистый пергамент.

Заставы не стирают с карт, словно случайную каплю чернил. Их перечеркивают багровой руной утраты и оставляют гнить в назидание живым и мертвым. Ибо полное забвение — это не труд картографа, а милосердие, которого этот мир не заслужил. Рэйвен был прав. Страницы просто выскоблили.

— Перед Затмением, — мой голос прозвучал ровнее, чем я ожидала, — печати тоже слабели вот так? Месяцами?

Рука отца, лежавшая на краю карты, замерла. На полсекунды. Я бы не заметила, если бы не следила за каждым его движением — но эти полсекунды сказали мне больше, чем весь сегодняшний допрос.

— Кто говорил с тобой о времени перед Затмением? — он не повернул головы.

Не «нет». Не «да». Вопрос об источнике. Так отвечают люди, которые привыкли хранить государственные тайны ценой чужих жизней.

— Исторические хроники, — солгала я. — По ведению войн.

— Хроники, — повторил он ровным, ничего не выражающим тоном.

И я физически почувствовала, как между нами, поверх карты с расползающейся чернотой, легла еще одна глухая печать. Закрытая тема. Навсегда.

По моей спине пополз тяжелый, парализующий холод. Смертельный спуск в подземелья, экстренное возвращение северных гарнизонов в столицу и приезд опальных Морвейнов больше не казались чередой жутких случайностей или политической игрой. Глядя на изъеденную черными метками границу, я с пугающей ясностью поняла, что отец вовсе не пытался проверить нашу преданность Ордену. Магистериум просто хладнокровно подсчитывал, кто из наследников Домов сможет держать строй, когда древние барьеры окончательно рухнут.

***

Спуск на третий ярус архивов не требовал ни тайных троп, ни украденных ключей. Кровное право дочери Магистра позволяло мне проходить мимо храмовой стражи без лишних вопросов. Я бывала здесь сотни раз, с самого детства прячась в этом пыльном лабиринте от дворцовой суеты, поэтому тяжелые кованые решетки закрылись за моей спиной с привычным, глухим лязгом.

Здесь, глубоко под землей, время текло иначе. Воздух был абсолютно неподвижным, тяжелым, насквозь пропитанным запахом иссохшего пергамента, переплетного клея и старого воска. Вдоль бесконечных полок из мореного дуба, уходящих под самые своды, тускло тлели бледные руны. Они выхватывали из темноты тысячи потертых корешков, но света едва хватало, чтобы различать дорогу. Тишина стояла такая плотная, что каждый мой шаг отдавался в ушах болезненным, гулким стуком.

Я привычно миновала лабиринт с родословными Домов и свернула в более мрачное, почти заброшенное крыло гарнизонных хроник. Пальцы безошибочно скользили по полкам, стирая многолетнюю серую пыль.

Год Затмения.

Тяжелый, окованный потемневшей медью фолиант лег на узкий читальный стол.

Прежде чем коснуться обложки, я стянула перчатку и с сильным нажимом вычертила ногтем на пыльном дереве столешницы руну Полога. Магия отозвалась неохотно, с колючим холодком стекая с кончиков пальцев. Невидимый знак впитался в старый дуб, и воздух вокруг стола мгновенно уплотнился, став вязким, как стоячая вода. Едва слышные шорохи огромного архива — отдаленное падение капель и гул сквозняков под потолком — отрезало напрочь. Пространство сжалось до размеров крошечного, абсолютно немого кокона, в котором теперь существовало лишь мое собственное тяжелое дыхание.

Только убедившись, что защита встала намертво, я открыла книгу и принялась перебирать плотные, хрустящие страницы. Имена, даты дозоров, перечни потраченных печатей. Я отсчитывала дни назад, подбираясь к той самой неделе, когда мятежники якобы вскрыли Нижний предел.

Моя рука замерла.

Рэйвен не лгал.

Там, где должны были находиться донесения с заставы Корвейн-Тор, зиял провал. Я медленно провела подушечками пальцев по шершавому корешку книги. Листы не вырвали в спешке, не сожгли и не залили чернилами. Кто-то с пугающей, ледяной аккуратностью срезал их тонким клинком у самого основания нитей.

Ни единого зацепа. Тридцать восемь жизней просто вымарали из истории Солвейна, не оставив даже имен для поминальных молитв.

Глава 5

Из архивов Ноктхолда

«Самые опасные союзы скрепляются не доверием, а общим секретом».

Только с третьей попытки я затянула жесткий ремень портупеи. Металл пряжки обжег ледяным холодом непослушные пальцы, и она с громким, сухим щелчком ударилась о кожаные ножны.

Я раздраженно выдохнула сквозь стиснутые зубы. Кожа под плотной замшевой перчаткой дергала тупой болью. Метка пульсировала, она отзывалась на наступающую ночь, ворочаясь под тканью, словно живой паразит, почуявший приближение чужой магии.

«Это самоубийство», — билась на задворках сознания паническая, кристально ясная мысль. Встреча с Морвейном ночью, в запечатанной галерее, грозила мне подвалами Инквизиции. Но после лжи Великого Магистра эти выскобленные архивные страницы стали моим единственным козырем. Я накинула тяжелый шерстяной плащ, наглухо застегнула фибулу у горла и выскользнула в коридор, пока остатки здравого смысла не заставили меня запереть дверь изнутри.

Западное крыло Элариона утопало в чернильном, вымороженном мраке. Зимний сквозняк гулял под высокими сводами, заставляя старые гобелены едва слышно шуршать по камню, как сухие листья. Дежурные руны почти угасли, бросая на плиты длинные, искаженные тени. Ночью замок переставал быть оплотом Ордена. Он превращался в чудовище, которое затаило дыхание, терпеливо дожидаясь, пока я сделаю неверный шаг. Воздух здесь казался колючим, царапая легкие при каждом вдохе.

Я свернула в узкую галерею. Темнота здесь была настолько плотной, что на мгновение я потеряла ориентацию в пространстве.

Когда мрак у дальней колонны вдруг неестественно дрогнул, я инстинктивно опустила ладонь на рукоять кинжала. Желудок болезненно свело, а сердце с такой силой ударилось о ребра, что перехватило дыхание.

Если это патруль инквизиторов — мне конец.

Но тень не принадлежала страже.

Она плавно оторвалась от основания колонны, бесшумно скользнула по плитам и жестко захлестнулась вокруг моей лодыжки. Этот захват не имел физического веса, но обжигал таким лютым, пробирающим до костей морозом, что мышцы на ноге мгновенно онемели, намертво пригвоздив меня к месту.

— Убери руку от оружия, Вальтерис. В этой части замка от него нет толку.

Низкий, бархатистый голос из темноты заставил кровь с шумом отхлынуть от лица. Тень, стягивавшая ногу, скользнула прочь, впитываясь обратно в камень, и из мрака абсолютно беззвучно шагнул Рэйвен.

Его одежда — матовая, черная как обсидиан — не отражала бледный лунный свет, она жадно его глотала. Лишь слабый отблеск защитных нитей на высоком воротнике очерчивал жесткую линию челюсти.

От Морвейна тянуло пронзительным холодом глубоких подвалов, стылым воздухом перед грозой и той глухой, парализующей опасностью, рядом с которой инстинкты умоляли об одном — не делать резких движений.

Я не убрала руку с эфеса. Тень на моей лодыжке беззвучно переговаривалась с проклятой меткой под перчаткой, и от этого контакта вверх по ноге ползла мелкая, покалывающая дрожь.

— Я должна сказать «спасибо» за то, что ты не дал мне уйти? — спросила я, заставляя себя смотреть прямо во мрак, туда, где угадывалось его лицо.

Рэйвен медленно склонил голову. В скудном лунном свете его глаза казались абсолютно черными — две бездонные пропасти без единой капли человеческого тепла.

— Не стоит. Мы оба знаем, что милосердие тут ни при чем, — хмыкнул он.

С самого утра, после допроса в кабинете отца, я мучительно задыхалась. Но здесь, в пропитанном острой предгрозовой горечью и ночным холодом воздухе вокруг Морвейна, сведенные спазмом легкие вдруг раскрылись, делая первый за день глубокий, жадный вдох. Мое собственное тело предавало меня, отвечая на его близость.

Я не доверяла ему. Но если Рэйвен когда-нибудь решит пустить мне кровь, он не станет прятаться за накрахмаленными рясами и лживыми молитвами Совета.

Он просто будет смотреть мне в глаза, пока я умираю. Это хотя бы будет искренне, подумалось мне.

Рэйвен прислонился спиной к колонне. Обманчиво ленивая грация и матовая ткань, наглухо поглощающая свет. Мрак у его ног тек по промерзшим плитам, впитывался в трещины, ластился к сапогам. Одна из чернильных лент всё ещё крепко держала меня.

Я резко дернула ногой. Магия не поддалась — лишь скользнула чуть выше, затягиваясь вокруг икры с непреодолимой шелковой тяжестью.

— Отпусти, Морвейн, — мой голос прозвучал предательски хриплым.

Рэйвен не пошевелился. Его взгляд опустился к моим ногам, а затем медленно, обжигающе скользнул вверх, пока снова не встретился с моим.

— Мои тени сами выбирают, к кому тянуться.

— У твоей магии дурной вкус, —сказала я, сердито поморщившись, пытаясь смахнуть с себя клубы магии Морвейна. Но чем больше я отчаянно махала рукой, тем больше облаков темного дыма обвивалось вокруг меня.

Глухой, грудной смех ударился о каменные своды. Тихий, раскатистый, без единой капли дворцового яда. Рэйвен смеялся прямо в темноту.

От этого звука по моему позвоночнику поползла обжигающая волна, а кровь тяжело и гулко ударила в виски.

Глаза Рэйвена скользнули по моему лицу, оценивая каждую деталь.

— Ты долго. Сорок минут во мраке. — Рэйвен плавно оттолкнулся от колонны. — Еще пять, и я бы решил, что северянин всё-таки запер тебя в покоях. Исключительно ради твоего же блага, разумеется, — ехидствовал он.

Я стиснула челюсти на долю секунды позже, чем следовало. Едва уловимый спазм — но Морвейн уловил его мгновенно.

Чернильные ленты у его сапог вздрогнули и ощетинились, превращаясь из мягкого шелка в острые, напряженные лезвия. Его взгляд потемнел так резко, что радужка полностью слилась со зрачком, оставляя лишь две черные, бездонные воронки.

— Значит, Астор всё-таки приходил к тебе после Совета, — темные глаза Морвейна вновь проехались по мне.

Воздух между нами заледенел, вытягивая из легких остатки кислорода. Я намертво вросла в пол, отказываясь отступать даже на шаг.

— Это не твое дело, — возразила я, выдерживая его взгляд.

Он скользнул вперед — плавно, абсолютно беззвучно, забирая остатки расстояния между нами. Я не сдвинулась с места даже тогда, когда он сделал второй шаг.

Холод хлынул на меня густой, колючей волной, и отступать стало некуда. Рэйвен стоял так близко, что сквозь промёрзшую шерсть плаща пробивался жар его тела. Взгляд сам собой зацепился за тусклые звенья серебряной цепи, выглядывавшей из-под жёсткого воротника.

— Мне не нужны соглядатаи, Вальтерис, — его голос упал до низкого, вибрирующего шепота. Горячий выдох коснулся моей скулы, заставив кожу покрыться мурашками. — Чтобы понимать, какон на тебя смотрит.

Я сглотнула пересохшим горлом. Пульс тяжелыми, рваными толчками бился о ключицы, выдавая меня с головой.

— Астор считает своим долгом следить, чтобы я никому не свернула шею, — ровно ответила я, глядя на матовую, поглощающую свет ткань его куртки. — Особенно в присутствии тех, кто славится дурной репутацией.

Вместо того чтобы отстраниться, Рэйвен поднял руку и оперся ладонью о каменную кладку прямо над моим плечом. Движение было неторопливым, но оно наглухо отрезало мне путь к отступлению.

Кай всегда возводил вокруг меня глухую крепостную стену — правильную, надежную, но от которой порой становилось невыносимо тесно дышать. Близость Морвейна ощущалась совершенно иначе. Стоять рядом с ним было всё равно что замереть на краю бездонного обрыва: смертельно опасно, но от этого темного, продирающего по коже магнетизма внизу живота зарождалась тянущая дрожь, умоляющая сделать шаг вперед.

Тени, стелившиеся по полу, поползли по его предплечью, впитываясь в кожу, как чернила.

— Тогда твоему любимому надзирателю стоит стараться лучше, — его голос стал бархатным и низким, почти осязаемым в тишине галереи. Взгляд Морвейна тяжело, намеренно опустился к моим губам. — Потому что прямо сейчас, Лиора, его нет рядом. А репутация моей семьи... куда мрачнее, чем он привык думать.

Тепло его дыхания опалило мне щёку — и тут же растворилось в густом запахе мускуса и промёрзшей ночи. Я заставила себя не отодвинуться, хотя дышать рядом с ним было нечем.

— И чем же так знамениты Морвейны, кроме старых мятежей?

— Долгой памятью. И привычкой забирать своё.

Мрак за его спиной взметнулся по стене, пожирая древние фрески с ликами святых. Лицо Рэйвена стало непроницаемым, высеченным из камня. В этом и заключалась его главная опасность: он никогда не оправдывался. Не списывал кровь на политику Ордена. Он брал худшие слухи о собственном роде и безжалостно швырял их собеседнику под ноги.

Я перешагнула через этот выпад, возвращаясь к тому, ради чего вообще пришла сюда посреди ночи.

— Сорок седьмая страница Летописи гарнизонов. Год Затмения.

Рэйвен замер. Тьма вокруг нас перестала клубиться, осев на пол рваным саваном.

— А затем сразу пятьдесят вторая, — я сглотнула, заставляя связки работать. — Бумагу не вырывали. Ее срезали в ноль, у самой корешка. Тонким, бритвенно-острым клинком.

Он медленно закрыл глаза и откинул голову, прислоняясь затылком к колонне. Глухая, настороженность, которую он носил не снимая, вдруг дала трещину, обнажив под собой беспросветную, въевшуюся усталость.

— За последние пять лет я подбрасывал эту мысль шестерым.

Удерживающий мою ногу сгусток мрака беззвучно распался и стек к его сапогам.

Я ждала продолжения, но под сводами висела лишь гулкая тишина.

— И что в итоге? — не выдержала я.

— Слепая вера — самая удобная постель, Вальтерис. — Рэйвен открыл глаза и посмотрел на меня так, будто впервые видел без брони Ордена.

— Хотя, — он запнулся, внимательно изучая моё лицо, — в моей постели будет поуютнее, — и нагло так улыбнулся.

От этих слов щеки обожгло, и мне показалось, что лицо залило густой, багровой краской.

Засранец.

Я стиснула кулаки и сделала глубокий вдох, пытаясь хоть как-то прийти в себя. Закатив глаза, я надеялась скрыть смущение, но он, заметив мою реакцию, решил на этом остановиться и перевел тему.

— Никто не хочет ковырять архивы, если в результате придется бежать из столицы под покровом ночи, спасаясь от Инквизиции.

Я до хруста сжала плотный край кожаной перчатки.

— Я не собираюсь никуда бежать.

— Разумеется. — Он опустил руку и отстранился. На место его обжигающего тепла мгновенно хлынул сырой сквозняк. — Иначе ты сидела бы в своих покоях под охраной Севера, а не искала меня в мертвой части замка.

Где-то за толстыми стенами Элариона монотонно выла метель. Привычный, выстроенный отцом мир окончательно превратился в декорацию.

— Ты обещал доказательства, а не лекции о человеческой трусости, — я постаралась вложить в эти слова всю твердость, на которую была способна.

Рэйвен ничего не сказал. Он медленно поднял левую руку. Движение было открытым, дающим мне десятки возможностей перехватить его запястье или отступить в тень.

Но я застыла, завороженно глядя на его длинные пальцы, вокруг которых вилась густая, мазутная дымка.

Он остановил ладонь в миллиметре от моего запястья, даже не коснувшись ткани плаща.

Кожа под замшей вспыхнула. Метку рвануло с такой силой, словно к венам прижали раскаленное клеймо. Боль смешалась с диким, неестественным влечением: чужая, запретная скверна в моей крови отозвалась на его зов, яростно вскипая и ломаясь навстречу его магии. И какая-то изломанная, темная часть моей души отчаянно хотела сломаться вместе с ней.

— Она просыпается, Святая. — Немигающий взгляд Морвейна пригвоздил меня к месту, а голос тянулся лениво, обманчиво мягко. — И если ты не посадишь эту заразу на короткую привязь, следующая выходка Бездны оставит от твоего Астора мокрое пятно на камнях.

Я выдернула руку. Челюсти свело так, что заныли зубы. Смоляная муть на его пальцах метнулась следом за моим запястьем — жадно, вслепую, как пёс, идущий на запах.

— Заметила? — Рэйвен опустил ладонь, и тьма нехотя втянулась обратно в его кожу, будто он отозвал её одним усилием воли. — Она тянется ко мне в обход всего, что ты называешь контролем. Прямая дорога на костёр. Для нас обоих.

Я натянула замшевый край перчатки ниже, пряча дёргающийся пульс и жжение под ним.

— Храмовники ничего не заметили, — бросила я, цепляясь за последние крохи уверенности. — Ни отец, ни Мирейн. Будь моя тайна так громка, меня бы уже выворачивали наизнанку в подвалах.

— Светлые слепы ко всему, что не сияет их собственным светом. — Он шагнул ближе — почти беззвучно, одним перетеканием тени в тень. — Их дар — это панцирь. Он отшвыривает мрак, лишь бы не узнавать его в лицо.

Туман у его сапог дрогнул и потёк ко мне — безошибочно, как стрелка к полюсу.

— А моя кровь слышит то, мимо чего ваша проходит, — голос опустился, осел до тёмного, царапающего шёпота. — Каждый раз, когда Эхо под твоей кожей открывает глаза, мои тени начинают скрестись. Будто чуют вскрытую рану и рвутся внутрь.

Своды коридора будто подались внутрь, сжимая нас теснее.

— Готовься, Святая. — В его словах прорезалась жёсткая, холодная усмешка. — После этого разговора у тебя не выйдет и дальше притворяться слепой.

— Я выдержу.

Он молчал — долго, тяжело. Глаза, остывшие до цвета золы, не отпускали меня ни на удар сердца.

— Тварь в подземельях кинулась не потому, что ты подвернулась ей первой. — Он качнулся ближе, отнимая у меня последний глоток воздуха. — Она пошла на тебя, потому что твоя кровь её позвала.

Слова навалились всем весом, выдавливая дыхание из груди.

Память тут же подсунула утренний кошмар: лихорадку, прошившую тело насквозь, когда Зараженная смяла барьеры стражи. Сухой хруст лопнувших чар. И тот глубокий, тянущий зов под рёбрами. На одну немыслимую секунду я захотела опустить меч. Захотела пустить чудовище вплотную.

— Это была защита, — фраза ободрала пересохшее горло, сорвавшись слишком торопливо. — Слепой ответ на чужую злость.

Рэйвен качнул головой — медленно, и на его лице была вся тщета моей лжи.

— Защита? В том зале стояло шестнадцать одарённых. Вся твоя белоснежная свита. Твой правильный северянин горел во мраке, как маяк. — Он разбирал мои оправдания по косточкам, одно за другим. — Так ответь: почему тварь замерла перед тобой? Почему не бросилась сразу, как на остальных?

Я разомкнула губы — но звук застрял в онемевшем горле.

— Почему она смотрела так, — безжалостно закончил он, — будто наконец-то нашла того, кого искала?

Оправдания рассыпались в пыль, не выдержав веса его слов.

Рэйвен шагнул вплотную. Резкий запах промерзшего пепла перебил сырость галереи. От него тянуло таким тяжелым, осязаемым холодом, что на моих предплечьях выступили мурашки.

— Потому что Бездна всегда узнает своих, Святая.

В груди мучительно похолодело.

— Это бред.

Голос подвел меня, сорвавшись на хрип.

— Обычный перехват, — я заставила себя смотреть ему прямо в глаза. — Моя магия просто среагировала на угрозу. Вот и всё.

Рэйвен чуть склонил голову.

— Среагировала?Поэтому она тянулась к этой твари, как к родной? — Он говорил ровно, без нажима. — Кого ты сейчас пытаешься убедить, Лиора? Меня или себя?

Ответить было нечего.

Я вжалась лопатками в ледяной камень стены. Рэйвен стоял слишком близко. Его присутствие подавляло, заставляя пульс глухо и тяжело биться в горле. И хуже всего было то, что часть меня совершенно не хотела отстраняться от этой тьмы.

— Ты ведь и сама это чувствуешь, — его тон стал тише. — То, что сидит в тебе, не имеет ничего общего с храмовыми молитвами Ордена.

Метка на запястье болезненно дернулась.

— Даже если так... — я до боли впилась ногтями в ладони. — Откуда тебе знать? С чего ты взял, что понимаешь эту силу?

Рэйвен не ответил. Темные глаза, жадно поглощающие тусклый свет галереи, скользнули по моему лицу.

А затем тени вокруг его сапог шевельнулись.

Мрак беззвучно пополз вверх по колонне у него за спиной. Он не просто клубился — он обретал плотность и вес, разрастаясь, пока внезапно не вытянулся в стороны.

Два огромных крыла.

Гладких, лишенных перьев. Сотканных из чистой, непроницаемой ночи.

Точно такие же я видела за спиной незнакомца в пылающем круге.

Дыхание остановилось. Кровь отхлынула от лица так резко, что в ушах зазвенело.

Рэйвен смотрел на меня сверху вниз — спокойно, без тени триумфа или насмешки. Сейчас в нем не было ни капли от того ленивого мерзавца, которым он притворялся при дневном свете.

— Потому что я живу с этим, Лиора, — негромко произнес он. — С самого рождения.

— Где ты видел такие крылья? — мой голос едва не сорвался.

Он смотрел на меня в упор, словно решая, выдержу ли я ответ.

— На спинах тех, кого твой отец приказал сжечь заживо шестнадцать лет назад.

Воздух в галерее мгновенно стал тяжелым, непригодным для дыхания.

Этого не могло быть. Вся доктрина Магистериума, каждый урок храмовой истории строился на одном непреложном факте: крылатые отступники обезумели. Они вскрыли Разломы и впустили скверну в Солвейн, за что и были выжжены Инквизицией во имя всеобщего блага. Я выросла на этой крови. Это была основа моего мира.

А теперь Морвейн стоял напротив, и в его глазах зияла такая страшная, выгоревшая пустота, что сомнений не оставалось: он видел эти костры своими глазами.