Имперская тень. Дело адвоката Гринева

— Рассказывай, — сказал Алексей.

Дмитрий начал путано, сбивчиво, как человек, который долго держал всё в себе, а теперь слова вываливаются комом, натыкаются друг на друга, спотыкаются.

— Письмо... пришло три недели назад... Нет, четыре. Я не знаю. Я потерял счёт дням. Отец не спал две ночи, потом Мария Ильинична... мать... она ничего не знает, Лёша, ради бога, она не знает про дуэль, она думает, что это какая-то ошибка, шутка, но мы-то с отцом... мы знаем.

— С какого письма? — спокойно перебил Алексей. — Сначала факты. Без эмоций. Эмоции потом.

Дмитрий выдохнул, закрыл глаза на секунду, потом открыл — и стал говорить чётче, словно включил другой голос.

— Первое письмо пришло в конце ноября. В конверте — копия письма от вице-губернатора Измайлова, того самого, который помог замять дуэль. Письмо было адресовано отцу. Там были слова: «Владимир Алексеевич, дело Завадского более не будет иметь последствий, но вы помните о вашем долге передо мной. 20 тысяч на строительство женской гимназии пойдут на пользу обществу». Понимаешь? Измайлов тогда взял взятку. Но письмо — это доказательство. А внизу — рукописное примечание от Коршуна: «Полковник, это только первый лист. У меня их пять. 30 тысяч рублей и пакет, о котором вы знаете. Иначе — жандармерия.»

Алексей нахмурился.

— Какой пакет? Ты говорил о масонской ложе. Это серьёзно?

Дмитрий усмехнулся — криво, горько.

— Отец в 1875 году, когда служил в Кишинёве, был посвящён в ложу «Возрождение». Это смешно, да? Полковник — и вдруг масоны. Но тогда это было модно. Все офицеры играли в тайные общества. Там были ритуалы, фартуки... чепуха. Но в пакете лежали имена — кто был в ложе. А среди них — люди, которые теперь министры и сенаторы. Если это выйдет наружу, отец не просто сядет — его убьют. В переносном смысле. Затравят.

— 30 тысяч — огромные деньги, — сказал Алексей. — У вас их нет.

— Нет. Мы продали лес, имение в 250 десятин, но это копейки. Вся надежда была на урожай сахарной свёклы, но засуха... И самое страшное — Коршун знает о дуэли не из общих слов. Он знает детали.

— Какие детали?

Дмитрий посмотрел на него так, что Алексей понял: сейчас будет то, ради чего они сидят в этой дыре.

— Знает, что Завадский был убит не на дуэли. Что он пытался бежать. И что отец выстрелил ему в спину.

Тут нужно отступить на шаг и рассказать историю, которую Дмитрий поведал Алексею в тот вечер, запинаясь, бледнея, иногда закрывая лицо руками.

1881 год, май. Белгород. Загородная роща.

Владимир Алексеевич Воронцов, тогда ещё подполковник, служил в гарнизоне. Ротмистр Сергей Завадский — молодой, горячий, из обедневших поляков — был его подчинённым. Они играли в карты в собрании. Завадский проиграл 500 рублей. Воронцов, который всегда выигрывал (ходили слухи — нечестно), потребовал долг немедленно.

Завадский в запале сказал: «Вы, полковник, шулер. Все это знают, но молчат, потому что боятся.»

Воронцов вызвал его на дуэль. По правилам, дуэль должна была быть с условием: стреляться с 25 шагов. Но Воронцов, который воевал в Турции и умел стрелять из любого положения, изменил условия за час до встречи: пистолеты заряжены, один выстрел, барьер — 15 шагов.

Завадский был левшой, что усложняло дело. Ночью перед дуэлью кто-то (как потом выяснилось, Пётр Воронцов) пришёл к нему в номер и посоветовал: «Не доверяйте моему брату. Он хитёр. Смотрите, как он дышит.»

На дуэли произошло чудовищное. Они вышли. Секунданты отсчитали шаги. Завадский, не дойдя до барьера двух шагов, вдруг побежал. Не назад — в сторону, в кусты, крича: «Я не хочу умирать! Дело не стоит того!»

Воронцов, по словам свидетелей, опустил пистолет, затем поднял снова и выстрелил. В спину. Завадский упал лицом в грязь.

Вот это знал Коршун.

Не просто «дуэль», а бегство и выстрел в спину. Это не дуэль, это убийство. Это каторга. Если правда всплывёт — полковник Воронцов будет опозорен, разжалован, сослан.

Дело замолчали благодаря вице-губернатору Измайлову — старому другу Воронцова, который взял 20 тысяч рублей (откуда они у полковника — загадка) и подделал документы: «Несчастный случай на охоте». Завадского похоронили на кладбище в закрытом гробу, священнику заплатили за молчание. Вдова Завадского получила пенсион по высочайшему повелению — якобы «за храбрость мужа», умершего от ран.

— Теперь понимаешь? — сказал Дмитрий, и голос его дрожал. — Это не просто шантаж. Это смертный приговор, если Коршун выполнит угрозу.

Алексей слушал, не перебивая, и машинально набрасывал на бумажной салфетке схему. Он всегда так делал — чертил связи, имена, стрелки, знаки вопроса. Отец учил его: «Пока не перенесёшь на бумагу — не уложишь в голове. Рука умнее мозга, когда дело о связях.»

На салфетке появилось:

Коршун (кто?)

(знает о дуэли)

Дуэль 1881

(знали 15 человек)

Список:

Воронцов В.А.

Измайлов (вице-губ., умер 1889)

Секунданты (оба умерли: один в запое 1884, другой — под поездом 1890)

Врач (умер 1892)

Священник (жив? последний раз видели в 1891)

Пётр Воронцов (жив, пьёт, ненавидит брата)

ещё 8 человек (все мертвы/выехали за границу)

— Кто мог знать? — спросил Алексей строго, как на допросе.

Дмитрий перечислил. Когда он назвал всех, Алексей присвистнул.

— Десятка полтора человек — и все, кроме одного, мертвы? Слишком аккуратно, Димка.

— Что ты хочешь сказать?

— Что либо Коршун — кто-то из этих «мертвых», либо он получает информацию от того, кто остался. Священник? Возможно, но он старик, ему шантаж не нужен. Пётр?

Дмитрий сжал кулаки.

— Дядя Петя. Пётр Воронцов. Он живёт во флигеле нашего имения под Белгородом. Пьёт, играет в карты, проиграл всё. Жена ушла к купцу в Екатеринослав, детей нет. Он каждый день ходит к отцу и просит денег, а отец даёт — из жалости. Но при этом... он ненавидит отца лютой ненавистью. Говорит, что отец украл его невесту 30 лет назад.

Тут Дмитрий рассказал историю, от которой даже бывалый Алексей поёжился.

1864 год. Кишинёв. Молодой поручик Воронцов (Пётр) был влюблён в дочь отставного генерала — Елизавету Бахметеву, красавицу с голубыми глазами и приданым в 50 тысяч десятин. Они были обручены. Но старший брат, Владимир, в то время уже штабс-капитан, тоже положил глаз на Лизу. Однажды на балу он шепнул ей: «Петя — игрок и мот. Он проиграет всё ваше приданое за три года. А я — честный военный, Георгиевский кавалер. Выбирайте.»

Лиза выбрала Владимира. Пётр был уничтожен. Он закатил скандал — на весь полк, с криками «Ты украл мою жизнь!», с попыткой стреляться с братом прямо в буфете офицерского собрания. Владимир тогда просто дал ему пощёчину и вышел вон.

Пётр запил. Он проиграл всё, что имел, и начал стремительно падать по социальной лестнице. Его исключили из полка «за поведение, несовместимое с офицерским званием» — то есть за пьянство и дебоши. Потом была неудачная женитьба (жена сбежала с купцом), потом — жизнь в дешёвых номерах, потом — унизительное возвращение в имение брата, который сжалился и пустил его жить во флигель.

— И этот человек, — закончил Дмитрий, — теперь сидит в 30 верстах от нас, пьёт дешёвое вино и хочет, чтобы брат сгнил в тюрьме.

Алексей попросил показать письмо. Дмитрий достал из внутреннего кармана пальто сложенный вчетверо лист плотной бумаги.

Алексей развернул его — и почуял запах дешёвого табака и ещё чего-то кислого, возможно, уксуса. Бумага была хорошей, верже, с водяными знаками фабрики «Варгунин». Почерк — каллиграфический, но с нажимом, который выдавал злобу. Буквы были наклонены вправо слишком сильно, словно писавший наклонялся над столом с угрозой.

Он прочитал вслух, тихо, чтобы не слышали соседи:

«Ваше превосходительство, Владимир Алексеевич. Позвольте напомнить вам об одном тёплом майском дне 1881 года в Загородной роще. Тогда вы забыли законы офицерской чести. Я же ничего не забыл. В моём распоряжении находятся письма Измайлова, показания свидетелей (живых) и копия рапорта, переписанного вашим же денщиком, который, к сожалению для вас, не умер, а живёт в Харькове и помнит всё. Требую: 30 000 рублей золотом или ассигнациями по курсу. Передача — через два этапа, места сообщу дополнительно. Второе: пакет, который вы храните в зелёном сейфе. Знаю, что он там. Не думайте сжечь — у меня есть второй экземпляр. Молчание — залог вашей свободы. Ваш должник, который больше не хочет ждать. Коршун.»

— Зелёный сейф? — спросил Алексей.

— У отца есть старый сейф зелёного цвета — ещё от деда. Там лежат семейные бумаги, письма, документы об имении. Но отец клянётся, что никакого «пакета» там нет. Коршун либо ошибается, либо... либо знает что-то, чего не знаем мы.

Алексей задумался. Он смотрел на салфетку, потом на письмо, потом на Дмитрия.

— Димка, — сказал он наконец. — Твой дядя Пётр пьёт. Он не сможет написать такое письмо — слишком грамотно, слишком выверенно. У него рука дрожит, буквы прыгают. А здесь — твёрдая рука и юридический склад ума. Это писал либо профессионал, либо кто-то, кто очень долго готовился.

— Значит, не дядя?

— Не один. Но он — источник информации. Даже если он не Коршун — он сливает. Кто ещё из живых знает все эти детали? Священник? Вряд ли. Секундант из тех, кто «под поезд»? Поезд — это удобный способ замести следы, кстати.

Дмитрий побледнел.

— Ты думаешь, Коршун убивал свидетелей?

— Я не думаю. Я вижу схему. За 13 лет умерли почти все, кто знал правду. Это не совпадение. Это чистка.

В этот момент свеча на столе мигнула, и тени пробежали по лицу Алексея, делая его похожим на старую гравюру — угрюмого рыцаря, который знает, что идёт на верную смерть, но идёт.

— Вот тебе и верёвочка, — сказал Алексей, откладывая письмо. — Но верёвочка ведёт в Белгород. Завтра еду.

— Лёша, там опасно. Дядя Пётр — зверь, когда пьян. У него есть подельники. Местный урядник у него в кармане.

— Тем лучше. Значит, — отец учил: если враг предсказуем — ты уже выиграл.

Он помолчал, потом спросил тихо:

— Ты веришь, что отец не убивал Завадского в спину? Или всё-таки...

Дмитрий опустил глаза. Долго молчал. Потом глухо проговорил:

— Я не знаю. Мне отец поклялся на иконе, что Завадский споткнулся, когда побежал, и пуля вошла в бок, но... свидетели говорят о спине. Я хочу верить отцу. Но я адвокатского сына, Лёша. Я знаю, что люди лгут даже на иконах, если от этого зависит их жизнь.

Алексей кивнул.

— Хорошо. Будем исходить из того, что правда где-то посередине. Но сначала — найти Коршуна и заткнуть ему рот. А потом — разберёмся с правдой.

Он встал, бросил на стол трёшницу (вдвое больше, чем стоил чай и помещение), кивнул Семёну Михеичу. Тот, в ответ, чуть заметно поднял свой стеклянный глаз — жест, означавший «доброго пути, барин».

На улице их встретил холод. Лиговка спала тяжёлым, пьяным сном. Где-то вдали выла собака, и этот вой смешивался со свистом ветра в телефонных проводах (тогда уже были телефоны, но только у богатых).

Алексей закурил папиросу — редкость, он обычно не курил, но нервы требовали табака.

— Димка, — сказал он, выпуская клуб дыма в жёлтый свет фонаря. — Держись. Мы вытащим твоего отца. Но будет грязно. Очень грязно.

— Знаю, — ответил Дмитрий. — Для того я и поехал в эту дыру. Для грязи.

Они пожали друг другу руки — крепко, по-мужски, без лишних слов. Разошлись в разные стороны: Дмитрий — на извозчика, в гостиницу «Лондон», Алексей — пешком, набережной, чтобы проветрить голову.

Фонтанка текла чёрная, как чернила. По воде плыли льдины, и в них отражались звёзды — мутные, ненадёжные, как всё в этом городе.

Лиговский проспект в 1894 году был границей между приличным Петербургом и трущобами. Дома здесь были низкими, грязными, с выбитыми окнами. Трактиры славились тем, что там можно было найти «всё» — от воровского притона до явочной квартиры революционеров. «Контрабанда» — имя вымышленное, но типичное для таких заведений: немного угрозы, немного тайны, немного надежды, что сегодня ты не умрёшь.

Дуэли в 1881 году уже были строжайше запрещены. Указом 1894 года (чуть позже описываемых событий) дуэли были почти легализованы, но только для офицеров, и то — под судом. В 1881 году дуэль была уголовным преступлением. Поэтому дело Завадского заметали в том числе и потому, что сам факт дуэли грозил полковнику разжалованием, даже если бы он не убил соперника.

Масонские ложи в России после запрета 1822 года существовали полуподпольно, особенно в Кишинёве и Одессе, где близость к загранице позволяла сохранять традиции. В 1875 году, когда Воронцов вступил в ложу, это было скорее развлечением для офицеров, чем политической деятельностью. Но после убийства Александра II (1881) отношение к масонам стало более подозрительным. К 1894 году любой официозный намёк на масонство — это конец карьеры.

Глава 3. Воспоминания детства: Уроки капитана Гринева.

Поезд, уносивший Алексея из Петербурга в Белгород, мерно стучал колёсами, и в этом стуке — ритмичном, усыпляющем — вдруг проступил другой звук. Звук тринадцатилетней давности. Стук колёс телеги по просёлку. Скрежет дверной петли в старом доме. Шорох осенних листьев под ногами. И голос отца — хрипловатый, спокойный, не терпящий возражений:

«Смотри, сын. Смотри не глазами — смотри головой. Глаза обманут. Голова — никогда, если её научить.»

Алексей закрыл глаза, и вагон третьего класса с пьяным купцом и индюком в клетке исчез. Осталась только осень 1882 года.

Воронежская губерния, сто вёрст от губернского города, деревня Малые Кулики — место, которое на картах обозначалось крошечным кружком без названия, а в атласах — и вовсе отсутствовало. Сюда вела одна дорога — просёлочная, раскисающая осенью так, что лошади тонули по брюхо, а мужики матерились на чём свет стоит. Имение капитана Гринева было небогатым — сто десятин земли, из которых пашни — сорок, остальное — лес да болота. Дом — старый, ещё от деда, бревенчатый, с мезонином и покосившимся крыльцом.

Когда-то, до отмены крепостного права, здесь было двадцать душ. Теперь осталось пять дворов — бывшие крепостные, перешедшие в разряд «арендаторов», которые обрабатывали землю за половину урожая. Жили бедно, но без злобы — капитан Гринев был строг, но справедлив. В голодный 1881 год, когда по Воронежской губернии прокатился неурожай, он продал свои серебряные ложки (единственное, что осталось от матери) и купил ржи для мужиков. Об этом помнили, но вслух не говорили — чтобы не сглазить.

Сам капитан жил в доме один с сыном. Прислуга — одна-единственная Терентьевна (кто помнил её полное имя — уже умерли), старуха семидесяти лет, которая готовила, убирала и выполняла роль няньки при Алексее, хотя её больше интересовали собственные ревматизмы и разговоры с иконами.

Отец не искал жену после смерти матери. Говорили по-разному. Одни — что он так любил покойную, что не смог никого поставить рядом. Другие — что он дал зарок Богу, когда она умирала в родах: «Если сохранишь сына — не женюсь вовек». Третьи — что просто не хотел. Капитан Гринев был человеком, который не нуждался в оправданиях. Он делал — и молчал.

Дом капитана Гринева состоял из четырёх комнат — и все они носили отпечаток жизни без хозяйки.

Первая комната — «зала» (так называли гостиную по старинке). Большая, холодная, с двумя окнами, выходящими на сад. Мебель: диван с продранной обивкой, на котором когда-то спал пёс Артаман (теперь покойный), дубовый стол на толстых ногах, этажерка с книгами — единственное богатство капитана. На стенах — портреты: Александр II (Царь-Освободитель, убитый в 1881 году, когда Алексею было всего семь), генералы, с которыми отец служил, и одна-единственная фотография женщины в кружевной наколке — матери. Алексей смотрел на неё часто, но не помнил. Глаза на фотографии были добрыми, но чужими.

Вторая комната — спальня отца. Аскетизм, доходящий до жестокости. Железная кровать, соломенный тюфяк, грубое одеяло. На стене — оружие: шашка (настоящая, кавказской стали, с рукоятью из моржовой кости), два охотничьих ружья, револьвер «Смит-Вессон» — тот самый, что потом перейдёт к Алексею. В углу — аналой с Евангелием. Капитан был верующим, но не показным. Крестился перед едой и сном, в церковь ходил раз в месяц — когда служба не мешала делам.

Третья комната — кабинет отца. Вот здесь была настоящая святая святых. Пахло кожей, табаком и старыми картами. На столе — подзорная труба (трофейная, турецкая), глобус (подаренный полковым священником, который учил географии «для развития кругозора»), и стопка писем — от однополчан, от родственников, от каких-то таинственных людей с чернильными именами. Отец не прятал письма, но и не показывал. «Когда вырастешь — прочитаешь, что останется. Пока — не твоего ума дела.»

Четвёртая комната — Алексея. Маленькая, с одним окном, выходящим на конюшню. Кровать, стол, чернильница, книги. И на стене — карта звёздного неба, которую отец нарисовал ему углём на обоях, когда Алексею было пять. «Вот, сын. Это Большая Медведица. Если заблудишься ночью — ищи её. Она всегда на месте. Даже когда тучи.» Тучи были часто, но Алексей всё равно искал.

Сад при имении был запущенным — заросли сирени, старые яблони, которые никто не прививал, терновник, цепляющийся за полы. Но в этом запустении была своя красота. Отец и сын гуляли здесь каждый вечер — не для удовольствия, а для «наблюдения». Капитан учил мальчика замечать следы: где пробежал заяц, где прошла лиса, где ветка сломана не ветром, а человеком. Однажды, когда Алексею было восемь, он нашёл в саду странное углубление в земле.

— Папа, здесь кто-то копал.

Капитан подошёл, посмотрел, крякнул.

— А кто? И зачем?

— Не знаю. Но следы свежие.

Они раскопали — оказалось, старый погреб, заваленный ещё при крепостном праве. Внутри — гнилые доски, и ни горшка с золотом. Но отец был доволен.

— Молодец. Заметил. Большинство прошло бы мимо. А ты нет. Это главный талант — видеть то, чего другие не видят.

Главная школа проходила в старом сарае, который капитан переделал в тренировочный зал. Сарай стоял в конце сада, у самого леса. Внутри — пол из утрамбованной земли, по которому когда-то ходили лошади. Теперь здесь были чучела — соломенные, одетые в старые мундиры, с нашитыми мишенями на груди. В углу — мешки с песком для укрепления рук. На стенах — странные рисунки, сделанные углём: схемы движения, траектории ударов, и самое загадочное — карты местности с пометками чёрными и красными крестами.

Алексей позже узнал, что это были схемы боёв, в которых участвовал отец. Каждый крест — позиция, каждая линия — движение роты, каждый кружок — место, где упали свои.

Капитан Гринев стоял в центре этого сарая, как бог войны в своём храме. В потёртом кителе без погон, с неизменной папиросой в зубах (хотя курить в сарае было запрещено — сено, но он курил). Пальцы его — толстые, с расплющенными фалангами — помнили и шрапнель, и штык, и рукоять шашки. Он мог двумя пальцами раздавить грецкий орех. А мог так же нежно погладить сына по голове — после того, как тот впервые сделал правильно сложный захват.

Осень 1882 года. Алексею восемь лет. Они стоят на середине сарая. На улице — слякоть, ветер срывает пожелтевшие листья с берёз, и они шуршат по крыше, как шёпот заговорщиков.

Капитан Гринев снимает китель, остаётся в одной рубахе — толстой, холщовой, под которой угадывается мощная спина, перечёркнутая шрамами. Один шрам — от турецкой сабли (под Плевной), другой — от штыка (в Кокандском походе). Отец не говорил о них, но и не прятал.

— Ты думаешь, что враг ударит кулаком? — спрашивает он, становясь вполоборота. — Нет. Кулак — это самое последнее, что он сделает. Сначала он подумает. Потом он решит. Потом его плечи скажут тебе всё, что нужно.

Отец делает медленный выпад. Алексей следит.

— Вот смотри. Я хочу ударить правой рукой. Что происходит?

— Левое плечо идёт назад, — робко отвечает Алексей.

— Именно. Левое плечо — противовес. Нельзя выбросить правую руку вперёд, не отведя назад левую. Это закон физики. А физика не врёт. Запомни: человек не может начать движение с кулака. Он всегда начинает с плеча. Смотри на плечи — и ты увидишь удар за секунду до того, как он произойдёт.

— А если он ударит левой?

— Тогда правое плечо идёт вперёд, левое — назад. Зеркально. Но это редкость — люди чаще бьют той рукой, которая сильнее. Большинство — правши. А левша — это отдельная песня.

Отец хлопает его по спине, почти больно.

— А теперь давай. Встань напротив меня. Я буду делать замахи, ты — называть, какой рукой я ударю.

Они стоят друг напротив друга. Капитан делает быстрые, резкие движения — вполсилы, но с той скоростью, которая заставляет восьмилетнего мальчика напрягать все нервы. Алексей учится ловить не кулак — плечо. И постепенно, после десятка ошибок, у него начинает получаться.

— Правая! — кричит он.

Отец убирает руку, улыбается краем губ.

— Хорошо. А теперь — второй уровень. Не только называть, но и уходить с линии удара. Если он бьёт правой — ты уходишь влево. Если левой — вправо. И смотри, чтобы твои собственные плечи не выдали тебя.

Они тренируются до потёмок. У Алексея болят ноги, он хочет есть, но терпит. Потому что капитан Гринев сказал перед началом:

«Сегодня ты не ребёнок. Сегодня ты солдат. А солдат не ныть.»

На следующее утро — урок на природе. Дождь кончился, небо прояснилось. Отец берёт Алексея за руку и ведёт в лес.

— Сегодня — «карта местности» База. Знаешь, что такое база?

— Место, где прячутся?

— Нет. База — это место, откуда ты контролируешь всё вокруг. У хорошего начальника всегда есть база. У плохого — нет. База должна быть в голове, даже если нет в реальности.

Они останавливаются на высоком холме, откуда видна деревня, поле, лес, и просёлочная дорога, уходящая к горизонту.

— Смотри, — говорит капитан. — Видишь овраг за ольховником?

— Вижу.

— Там можно спрятать роту солдат, и никто не заметит. Видишь старый дуб у дороги?

— Вижу.

— Если взобраться на него, видно на три версты во все стороны. Место для наблюдателя — идеальное. Видишь болото справа?

— Вижу.

— Туда никто не пойдёт. А значит, если нужно пройти тайно — иди через болото, если знаешь тропу. А тропу знаю я.

Отец учит его читать местность не как крестьянин, а как военный: рельеф, точки доминирования, пути отхода, места для засады. Это не топография — это шахматы живых пространств.

— Запомни, — говорит отец, когда они возвращаются домой. — Плохой начальник лезет туда, где его ждут. Хороший — идёт там, где его не ждут. Умный — делает так, что противник сам лезет туда, где ты его ждёшь.

Алексей слушает, кивает, но до конца не понимает. Понимание придёт через семнадцать лет, когда он будет сидеть в засаде на Петра Воронцова и рассчитывать каждое движение.

В 1883 году, когда Алексею было девять, в жизни Гриневых произошёл случай, который стал для мальчика практическим приложением отцовских уроков.

Сосед, помещик Аполлон Ефремович Пузиков, человек грубый, богатый (300 десятин, винокуренный завод) и скандальный, заспорил с капитаном о меже. Пузиков утверждал, что гриневский лес на две десятины заходит на его землю, и требовал либо вернуть землю, либо заплатить 500 рублей.

Капитан спорить не любил. Он достал старые межевые планы, поговорил с мужиками, которые помнили границы ещё по крепостному праву, и понял: Пузиков врёт. Но доказать это официально — муторно и дорого. Пузиков, пользуясь связями в уездном суде (его племянник служил там секретарём), инициировал иск.

Отец не пошёл по обычному пути. Он нанёс визит Пузикову не с жалобой — с предложением.

— Аполлон Ефремович, — сказал он, сидя в гостиной соседа и попивая чай (Пузиков подсыпал дешёвую заварку, показывая пренебрежение). — Вы человек умный. Давайте решим дело миром. Я уступаю вам спорную землю. Но вы отказываетесь от иска.

Пузиков, который ожидал борьбы, растерялся.