Память души. Книга вторая

Она создавала их с радостью. Вылепливала из глины и солнечного света, вкладывала в уши любопытство, в лапы — прыгучесть, в хвостик — умилительную дрожь. И когда первый кролик, смешно дернув носом, принялся за траву, она засмеялась так, что эхо пошло по долинам. Она любила их всех — и кроликов, и птиц с хрустальными голосами, и огромных мохнатых зверей, что паслись в северных лугах. Каждое существо было нотой в симфонии, которую они с Землей писали вместе.

Людей тоже создавали они. Не как рабов, не как слуг — как младших братьев и сестер. Чтобы любовались, чтобы продолжали песню, чтобы добавляли свои голоса в общий хор. И поначалу все так и было. Люди жили среди животных, понимали их язык без слов, гладили пушистые спины и пели те же мелодии, что пела сама планета. В их глазах отражалось небо, а в сердцах — тихая, уверенная радость бытия.

А потом пришло заражение.

Она рассказывала об этом шепотом, и по ее щекам текли слезы. Слезы не этой жизни — той, древней, огромной, в которой каждое чувство было размером с горный хребет.

— Они пришли не на кораблях, — сказала она, сжимая подлокотники кресла. — Они пришли… изнутри. Тонкие, как мысли, но липкие, как страх. Паразиты. Инопланетные сущности, которым нужна была энергия. Наша энергия. Энергия любви, радости, созидания. А где ее больше всего? В людях, которых мы создали открытыми и доверчивыми.

Она видела, как это происходило. Сначала у человека чуть тускнели глаза — словно кто-то выкручивал фитиль внутренней лампы. Потом он начинал смотреть на зверя не с любовью, а с расчетом. Можно съесть. Можно продать. Можно убить ради забавы. Раньше они жили в мире, а теперь один поднял руку на того самого кролика — и разорвал его с криком, похожим на победный вой. И этот вой подхватили другие — уже зараженные, уже проглоченные паразитами изнутри.

Искажалось все. Любовь стала называться зависимостью, владение — свободой, убийство — необходимостью. Радуга счастья, которая раньше висела над каждым поселением людей, съежилась в серую дымку страдания. Война — вот что они принесли с собой. Не как явление, а как постоянный, гудящий фон жизни. Горе стало таким привычным, что без него уже казалось ненормально.

— Я стояла на холме и смотрела, как горит лес, который я растила три тысячи лет, — ее голос стал совсем тихим. — И я поняла, что не могу это остановить. Я могу создать кролика, но не могу изгнать паразита. А все, что я создам теперь… они испортят. Извратят. Сделают оружием или товаром. И тогда я… закрыла сердце.

Она показала, как это было: огромная женщина-великан на фоне пылающего неба, медленно кладущая обе ладони на грудь и словно завинчивающая невидимый вентиль. Свет, который лился из нее, начал гаснуть. Боль ушла — но ушла и радость. Осталась только глухая, защитная стена. «Все равно испортят», — сказала она себе тогда. И перестала творить.

— Но я же все равно здесь, — прошептала она уже в настоящем, открывая мокрые глаза. — Зачем я возвращаюсь?

Я молчал, давая ей самой услышать ответ, который уже звучал в тишине кабинета. И она услышала.

— Я люблю этот мир, — выдохнула она. — Несмотря ни на что. Моя душа помнит, каким он был. Каким он МОЖЕТ быть. И каждый раз, рождаясь снова в этом маленьком теле, я ищу… я ищу способ открыть сердце заново. И помочь вспомнить другим.

Мы сидели долго. За окном перестал лить дождь, и в мокром асфальте отразился первый робкий луч. Я смотрел на нее — на эту девушку, которая любит животных, хорошего специалиста, которая боится проявляться — и видел не страх. Я видел великаншу, которая боится не того, что ее не оценят, а того, что ее творение снова исказят, причинят боль, пустят по ложному следу. Но самая суть ее души — творить и петь вместе с Землей — никуда не делась. Она просто ждала, когда ее вспомнят и разрешат себе снова звучать.

— Знаете, — сказала она, уже собираясь уходить и поправляя воротник пальто, — сегодня, когда выйду, я, наверное, спою. Просто так. Без повода. Мне кажется, я помню мелодию.

Я улыбнулся. Где-то глубоко под землей, под слоями асфальта и бетона, планета тоже это услышала и тихонько подстроила свою вибрацию под ее будущую песню. Паразиты все еще здесь, но и великаны возвращаются. И первый шаг к возвращению — позволить своему сердцу снова биться в ритме любви к этому миру, даже если он пока несовершенен.

Дверь закрылась. Я подошел к окну и увидел, как она идет по лужам, и плечи у нее расправлены, а губы шевелятся — то ли напевает, то ли здоровается с каждой пролетающей птицей.

Кажется, сегодня на Земле стало чуть больше света.

Пещера самурая

За окном шумит город, но здесь, внутри, время течет иначе. На кушетке лежит мужчина, назовем его Андрей. Успешный, сорок лет, крепкая семья, бизнес. Но взгляд — как у зверя, который носом уперся в невидимую стену.

— Понимаешь, — говорит он, — все вроде есть. И сила, и ум, и возможности. А сделать шаг вперед — не могу. Вот здесь, — он кладет ладонь на грудь, — будто засов. И страх. Холодный, липкий. Будто шагнешь — и все, конец.

Он закрывает глаза. Дышит глубоко. Погружение дается легко. Пелена.

И вот уже не кабинет, а сопки, поросшие кривыми соснами. Слышу звон металла. Это не бой, это мясорубка. Крики рвут горло на незнакомом языке. И в этом аду — Он. Молодой. С забранными в хвост жесткими волосами. Руки в мозолях от катаны сжимают рукоять так, что белеют костяшки. Он не просто сражается — он танцует. Каждое движение отточено, каждый выпад смертелен. В груди — огонь битвы и пьянящая радость бытия. Он любит эту жизнь. Любит неистово: вкус рисовой каши на рассвете, запах мокрой хвои, смех товарищей у костра.

Удар. Он пропускает. Вскользь. Древко чужого копья рассекает бок чуть выше бедра. Не смертельно. Больно и обидно. Кровь горячей струйкой бежит по ноге.

И в этот момент огонь в груди гаснет. Его заливает ледяной волной. Страх смерти.

Он пришел не как трусость. Он пришел как животный, парализующий ужас. Будто кто-то выключил тело. Ноги перестали слушаться. Руки повисли плетьми. Он слышал только стук своего сердца, который отдавался в ушах: «Все. Сейчас. Оборвется. Все, что я люблю, исчезнет».

Ум, хитрый и цепкий, шепнул: «Ложись. Притворись мертвым. Замри. Пережди».

И он подчинился. Сдался уму, предав дух. Он рухнул лицом в грязь, смешанную с кровью. Сражение гремело вокруг, топтало его сапогами, обдавало жаром дыхания, а он лежал, глядя стеклянными глазами в серое небо. Шум затих. Улетело воронье. Наступила гулкая тишина. А он лежал еще три часа. Пока холод не стал сильнее страха. Пока паралич не отпустил судорогой.

Он встал. Ранение саднило. Но болело не бедро. Болела душа. Он — самурай. Тот, кто не боится смерти. Тот, кто идет до конца. И он — обесчестил себя. Перед родом. Перед братьями. Перед небом.

Как смотреть в глаза отцу? Как коснуться руки жены, если ладонь запятнана не кровью врага, а землей, на которой он валялся как червь? Как пить саке с теми, кто умирал стоя?

Он не вернулся. В ту же ночь он взял лодку и ушел в море. Нашел скалистый, продуваемый всеми ветрами остров. Нашел пещеру. И остался там. Не для того, чтобы жить. Чтобы казнить себя каждый день. Одиночество стало его харакири, растянутым на десятилетия.

Он сидел у входа в пещеру, смотрел на бескрайний океан и повторял одними губами: «Трус. Ты мог жить. А выбрал небытие».

Андрей на кушетке сжал кулаки до синевы. По его щекам текли слезы.

— Он так и не простил себя, — прошептал он голосом, охрипшим от чужой тоски. — Я несу этот стыд. Я боюсь действовать, потому что любое действие может привести к ошибке. А ошибка — к вечному изгнанию из самого себя.

Я молчал. А потом тихо спросил:

— Андрей, посмотри на того самурая. Вот он сидит в своей пещере, седой, одинокий. Посмотри ему в глаза. Тот мальчик, что лежал в грязи, испугался. Просто испугался. Тело предало его. Разве он заслужил за одну минуту животного ужаса вечность позора? Кто его судит так строго? Бог? Предки? Или он сам придумал себе ад?

В тишине повис ответ.

— А что бы ты сказал своему сыну, если бы он оступился? — продолжил я. — Если бы он испугался в драке? Сказал бы: «Уплывай на остров и сгни там от стыда»? Или обнял бы и сказал: «Это тело, сынок. Оно живое. Оно боится боли. Ты человек».

Андрей вздрогнул. В пространстве регрессии произошел щелчок.

— Я… я бы обнял его, — голос Андрея стал тверже. — Я бы сказал ему: вставай. Иди домой. Страх — это не грех. Грех — это сдаться навсегда.

— Так может, хватит самобичевания? — я чуть улыбнулся. — Одиночество закончилось. Казнь отменяется. Верни того парня с острова. Пусть он снова поест рисовой каши и увидит рассвет. Просто разреши ему жить дальше.

Через минуту Андрей глубоко вздохнул. Тяжесть ушла из кабинета, будто открыли форточку в душную ночь.

Когда он открыл глаза в нашем времени, он выглядел не просто уставшим. Он выглядел прощенным.

— Странно, — сказал он, садясь и глядя на свои руки. — Всю жизнь я тащил этот остров в себе. А оказывается, я сам себя на него сослал. И сам могу уйти.

Он ушел от меня уже другим человеком. Позже он написал, что начал проект, который боялся начать три года. И что впервые за долгое время он не чувствует, что делает шаг в пропасть. Он чувствует твердую землю.

Потому что страх — это нормально. Это грань живого тела. А вот стыд, растянутый на столетия, — это уже наша собственная тюрьма. И ключи от нее всегда у нас в кармане. Просто нужно осмелиться их достать.

Погибший подводный мир

Это был один из тех сеансов, которые остаются с тобой надолго. За окном моего кабинета моросил тихий дождь, создавая ощущение, что мы находимся не в центре мегаполиса, а в каком-то уютном коконе. В кресле сидела Алиса — красивая, ухоженная женщина с удивительно добрыми глазами, в которых, однако, застыла вековая усталость.

Она много отдавала миру: помогала, консультировала, спасала проекты. Но классический синдром «спасателя» съедал ее саму. «С мужчинами, — тихо говорила она, — я как натянутая струна. Только расслаблюсь, начну доверять, как тут же жду удара в спину. А деньги… Я словно упираюсь головой в стеклянный потолок, хотя знаю, что способна на большее. Но стоит мне сделать шаг к масштабу, внутри голос шепчет: "Не высовывайся, замри, все равно все рухнет"».

Когда мы вошли в глубокое состояние, я попросил ее отправиться к самому истоку этого ледяного, сковывающего убеждения.

Первое, что она увидела — это толщу воды. Плотной, словно желе, но удивительно прозрачной. Это был подводный город невероятной, фантастической красоты. Архитектура не подавляла природу, а врастала в нее: сферические здания переливались перламутром, словно раковины наутилусов, транспортные магистрали были живыми — по ним скользили существа, напоминающие гибрид скатов и стеклянных лиан. Мы с трудом подбираем аналогии, потому что та цивилизация ушла далеко в гармонии с биосферой.

Алиса (а там ее звали иначе, пусть будет Эйла) была молодым пилотом патрульного судна. Не железной субмарины, а бионического корабля, чей двигатель работал по принципу реактивного осьминога, бесшумно вбирая и с силой выталкивая воду. Она служила в паре с мужчиной по имени Орн. Они были идеальным тандемом: он — стратег, она — интуит. Сутки напролет они несли вахту на границе периметра, оберегая спящий город от тех, кто приходил из черной бездны.

Город защищал энергетический щит, который поднимали по их сигналу. Это был рубеж, за который враг пройти не мог.

В ту роковую "ночь" (хотя на глубине нет дня и ночи, биоритмы замедлялись) была очередь Эйлы отдыхать. Океан был нем. Даже киты-передатчики молчали. Орн остался за пультом, слившись с сенсорами.

— Я вижу его, — голос Алисы в моем кабинете задрожал. — Он был измотан. Мы были слишком самоуверенны... Слишком спокойны.

Орн закрыл глаза всего на минуту. Нервная система, настроенная на вибрации, пропустила момент, когда мрак выплюнул стаю черных кораблей, похожих на хищные торпеды. Они шли клином, идеально синхронно, а за ними, словно караван воронов, плелись корабли снабжения. Захватчики скользили на грани слышимости, глуша эхо.

Эйлу разбудила не сирена. Ее выдернула из сна Интуиция — древний, звериный страх, прозвеневший в каждой клетке тела. Она выскочила на пост наблюдения. Экран был кристально чист, но вода за бортом казалась «мертвой».

Увидев спящего напарника, она сначала замерла. А потом перевела взгляд на кормовой сканер. Сердце рухнуло в пятки: она увидела, как вдали, изящно виляя, исчезает хвостовой плавник последнего вражеского корабля обеспечения. Они проскочили прямо у них под носом.

Времени не было.

Она разбудила Орна криком. Попыталась активировать эхолокационный «крик тревоги» — сигнал, что пронзает толщу воды быстрее звука. Но захватчики включили глушилку первыми. Пространство заполнил ватный, глухой шум. Тишина стала оружием.

— Проклиная его, я рванула за ними, — шептала Алиса, сжимая подлокотники. — Наш кораблик разогнался до предела...

В режиме форсажа их аппарат вылетел к городу за считанные секунды. Но опоздал. Щит не успел подняться. На месте сияющих куполов, где бились сердца тысяч людей, клубилась муть, подсвеченная аварийными огнями. Трупы и обломки конструкций медленно оседали на дно, словно снег.

— Они ударили по центру управления. Без щита мы были как дети... — Алиса плакала. — Я тогда стояла у иллюминатора и чувствовала, как что-то во мне умирает. Орн стоял рядом и молчал. Я не кричала на него. Я просто перестала его замечать. Все, что было между нами, доверие, любовь, дружба — превратилось в пепел.

В тот момент родилась четкая, ядовитая мысль, ставшая моей броней: «Никому нельзя доверять. Расслабишься хоть на миг — и мужчина все проспит. И все твои старания бесполезны, потому что финал всегда один — смерть и разрушение. Безопаснее быть одной. И нет смысла масштабироваться и строить большие красивые миры, потому что это привлекает хищников».

После того сеанса мы долго молчали. Алиса растирала слезы по щекам и удивленно смотрела в потолок.

— Так вот почему я боюсь нанимать сотрудников... — проговорила она. — Это же "корабли снабжения". Чем больше система, тем она уязвимее...

Это было мощнейшее инсайтное перепроживание. Та девушка, Эйла, не просто погибла, она замуровала свою душу Эйлы в ледяной глыбе вины и недоверия. И этот кристалл блокировал потоки. Деньги (вода) просто обходили ее стороной, не в силах пробить броню. Отношения разбивались о холод.

Мы провели работу по снятию клятвы. Я попросил Алису представить, что она снова стоит на том самом месте в рубке патрульного корабля, рядом с Орном. И сказать ему те слова, которые она не смогла произнести тогда:

«Я прощаю тебя. Это была случайность. Я тоже хотела спать. Я не могла контролировать все и бежать быстрее всех. Я прощаю себя за то, что опоздала. Ты имел право на ошибку. Я имела право на отдых. Мы сделали все, что могли».

Она говорила это, и вода в ее видении начала очищаться. Она вернула себе способность дышать. Пришло осознание: масштаб и уязвимость — это не синонимы. В той жизни враг напал не потому, что город был большим. Он напал потому, что такова была их природа. Здесь, в этой жизни, войны нет. Есть партнеры-мужчины, готовые дежурить вместе, а не спать на посту. Есть бизнес, который не город-жертва, а экосистема.

После регресса прошло три месяца. Вчера я получил от нее фотографию. Она вместе с новым бизнес-партнером (мужчиной) запустила образовательную платформу. Обороты выросли в пять раз. «Знаешь, — написала она, — я снова учусь плавать. Но теперь я не дозорный-одиночка. Теперь я знаю, что мой "корабль" может быть большим и красивым. И если я усну, кто-то другой подержит штурвал. Война закончилась».

Вот такая история, глубокая, как Марианская впадина, и яркая, как свет софитов. Память прошлых жизней — это не просто фантазия, это ключ к тем дверям, которые мы не можем открыть годами. Иногда для того, чтобы разрешить себе зарабатывать и любить, достаточно просто перестать воевать с тенями погибшего подводного мира.

Лаборатория света

Я поправил манжет рубашки и взглянул на нее. Алиса сидела в кресле, сжавшись, словно пыталась занять как можно меньше места. Под глазами — тени. Пальцы нервно теребили край пледа.

— Расскажи про сны, — попросил я, включая диктофон.

Она говорила долго. Демоны с горящими глазами, гигантские многоножки, роющиеся в земле, обсидиановые големы и пыльные слоны цвета засохшей крови, которые шли на нее стеной. Из ночи в ночь. Без перемирий.

— Во сне я не убегаю, — тихо добавила она. — Я борюсь. Голыми руками. И просыпаюсь совершенно разбитой. Словно пахала всю ночь.

Я видел ее руки. Тонкие запястья, никакой физической силы. Но внутри шла война.

— Давай попробуем заглянуть за завесу, — мягко предложил я. — Закрой глаза. Дыши.

Погружение началось с сопротивления. Ее разум цеплялся за привычное, боялся отпустить контроль. Но потом дыхание выровнялось, лицо разгладилось.

— Что ты видишь?

— Свет... Очень яркий. Я стою... нет, это не я. Он.

— Кто он?

— Великан. Огромный. Выше гор. Вокруг него — ничего, только пространство. Звездная пыль. Он протягивает руки и... лепит. Лепит миры. Как ребенок лепит куличики из песка.

Голос Алисы изменился. Пропала привычная надтреснутость, появилась глубина, которой я раньше не слышал.

— Он один из тех, кто создавал Землю. Не Бог в религиозном смысле. Скорее... архитектор. Художник. Он смотрел на планету и видел ее как лабораторию, как мастерскую для великих душ. Он хотел, чтобы сюда приходили творцы, исследователи, мечтатели. Чтобы они воплощали идеи в материи. Это такой кайф — видеть, как мысль становится реальностью.

— А сущности?

Она вздрогнула, и я заметил, как по лицу пробежала тень.

— Он создал их сам. Для помощи. Понимаешь? Как мы сейчас создаем роботов и нейросети. Чтобы грязную, тяжелую работу делали не люди, не души, а... исполнители. Он вложил в них очень много. Сделал их высокоорганизованными, разумными. Как муравьиная колония. Слаженные, эффективные, иерархичные. Они должны были готовить мир к приходу больших душ. Чтобы те, придя в воплощение, не тратили время на выживание. Чтобы сразу начинали творить.

Она замолчала. Ресницы задрожали.

— Что случилось потом?

— Они... вышли из-под контроля, — в голосе зазвенела горечь. — Однажды они решили, что не хуже своих создателей. Что не обязаны подчиняться. Они основали свои цивилизации, свои иерархии. Но была проблема. Они не умели генерировать энергию. Они не творцы. Они — только потребители. Паразиты. Они могут присоединяться к тому, что создано, и высасывать из этого жизнь, но сами... пустые. И Земля для них стала раем. Здесь столько энергии. Столько силы.

— И что стало с великаном?

— Он понял, что натворил. И не смог смотреть на это со стороны. Он решил спуститься в мир как обычная душа. Забыть себя. Воплощаться снова и снова, пытаясь исправить то, что сломал. Но это не чинится снаружи. Система не переустанавливается нажатием кнопки.

Она глубоко вздохнула, и я увидел, как по щеке покатилась слеза.

— Единственное, что можно сделать, — менять себя. Каждую жизнь. Меняя себя, мы меняем мир. Это как вирус в программе. Сущности — это вирус. А мы, те самые большие души, приходим снова и снова, чтобы вернуть систему к заводским настройкам. К тому состоянию, когда здесь не было боли и страдания. Когда этот мир был местом чистой радости.

— Поэтому тебе снятся сущности?

— Да, — прошептала она. — Во сне я не сплю. Я сражаюсь. На тонком плане. Каждую ночь. Потому что помню. Где-то глубоко внутри, на уровне клеток, я помню, как должно быть. И не могу принять то, что есть. Эта внутренняя борьба... она всюду.

Я дал ей побыть в тишине. За окном шумел дождь. Тикали часы.

— Знаешь, — наконец произнес я, — это удивительная история. Потому что она объясняет то, что чувствуют многие. Это постоянное напряжение внутри. Ощущение, что мы сражаемся с невидимым врагом. Что мир не такой, каким задуман. Но в этом и освобождение.

Она открыла глаза. В них больше не было страха. Только усталость и какое-то новое, спокойное знание.

— Я не могу уничтожить их всех, — тихо сказала она. — Но я могу перестать подкармливать их своим страхом.

Это и был ключ.

После сеанса она стояла у окна. Дождь закончился.

— Странно, — сказала она задумчиво. — Теперь, когда я знаю, что эти твари во снах — мое собственное творение, которое просто заигралось, я больше не боюсь. Я просто хочу вернуть свой мир домой.

Больше сны про сущностей ей не снились. Иногда она видела свет. Просто свет. Без формы, без имени. Как напоминание о заводских настройках. О том, каким все задумывалось.

Когда она ушла, я сидел в опустевшем кабинете. Дым от потухшей свечи поднимался тонкой струйкой. И я думал о великанах, которые ходят среди нас и даже не помнят, что когда-то держали в руках миры. Может, мы все здесь за этим. Чтобы вспомнить. Чтобы вернуть свет.

Я закрыл блокнот. На чистой странице осталось только одно слово. «Лаборатория».

Сердце испанского революционера

Она сидела напротив, закутанная в огромный шерстяной свитер, словно хотела спрятать свою худенькую фигуру от этого жестокого и несправедливого мира. Звали ее Диана, и ей едва исполнилось двадцать. Взрослые так часто говорят молодым про «юношеский максимализм», но когда я заглянул в ее глаза, то увидел там не каприз, а колодец древней, выстраданной боли. «Я не могу это терпеть, — сказала она тихо, комкая манжету. — Когда кого-то унижают при мне, у меня начинается физическая боль в солнечном сплетении. Мир жесток, а я чувствую себя слишком... уязвимой перед этой жестокостью».

Я попросил ее лечь на кушетку и просто дышать. Я давно понял, что души, которые не переносят несправедливость — это не просто эмпаты. Это бывшие воины, которые пришли в новое тело, но забыли снять доспехи.

Глубина погружения была мягкой. Сначала — туман, потом запах. Запах пыли, раскаленного камня и дешевого красного вина.

— Меня зовут не Диана... — прошептала она, и голос ее стал ниже на полтона. — Меня зовут Диего. Мне двадцать четыре года.

Я попросил ее осмотреться. Мадрид. Или нет, Валенсия. Узкие улочки, выстиранное белье, натянутое между балконами, как флаги бедноты. У него была гитара за спиной и сердце, полное огня.

— Зачем ты вышел на площадь? — спросил я.

— Потому что народ должен жить как люди, а не как скот, — ответил Диего ее устами. — Власть не имеет права жрать золото, когда дети роются в отбросах.

Это был тот самый пыл, который я видел в Диане, когда она защищала обиженную однокурсницу или спорила с преподавателем о двойных стандартах.

Диего был поэтом баррикад. В той жизни он не носил эполет, его оружием были слова и краски. Он рассказал про Ла Комуну — свою маленькую ячейку свободных сердец. Они собирались в подвале старого дома, где пахло плесенью и надеждой. Там была Она. Я почувствовал, как дыхание Дианы на кушетке стало глубже и теплее.

— Как ее звали? — спросил я.

— Лусия, — губы Дианы тронула улыбка, нежная и горькая одновременно. — У нее были глаза цвета крепкого кофе, а руки всегда в типографской краске.

Диего с Лусией рисовали плакаты. «Pan y Libertad» — «Хлеба и Свободы». Он писал для нее песни, бренча на расстроенной гитаре. Это была любовь, замешанная не на розах и клятвах, а на общем риске. Они были счастливы именно этой остротой момента, ведь завтра любого из них могли схватить.

А потом настал тот самый день. Площадь Санта-Крус. Жара. Толпа гудит, как растревоженный улей. И вдруг — свистки. Конная полиция, серые мундиры гражданской гвардии зажимают толпу с трех сторон. Начинается давка, крики, звон разбитого стекла.

Диего видел, как Лусия уводит остальных в переулок, туда, где стоит повозка с сеном. Им нужно было тридцать секунд, чтобы раствориться в лабиринте трущоб. Тридцать секунд.

— Я отдал им себя, — голос Дианы стал хриплым. — Я выбежал в центр площади и закричал. Громче всех. Запел нашу песню про свободу, чтобы они все обернулись на меня.

Он пел, а его хватали десятки рук. Били прикладом по ребрам, по лицу, по пальцам, которые еще вчера перебирали струны для Лусии.

Допрос был в каменном мешке. Я видел, как тело Дианы на кушетке напряглось. Ей было больно. Я провел рукой над ее головой, снимая напряжение, но не прерывая контакт с той памятью.