Сезон отпусков

Кашлянув, я достаю телефон из заднего кармана и начинаю печатать сообщение.

– Готова поспорить, Лукас случайно поставил вашу сахарницу в холодильник. Я сейчас ему напишу, чтобы больше так не делал.

– Да. Спасибо. Нельзя так делать, – говорит Артур, недовольно цокнув языком. – Я почти уверен, что сахарницу спрятал Лукас. Скажи ему, чтоб в следующий раз был аккуратнее с моими вещами.

Телефон вибрирует.

– Кажется, Лукас в последнее время немного рассеян, – говорю я, еле сдерживая злорадную улыбку. Предвкушение победы – мне снова удалось подставить Лукаса – приятно щекочет нервы.

– Ты права. Лукас будто сам не свой. Передай: мне нужно, чтобы он прочистил водосточные трубы. Свежий воздух пойдет ему на пользу.

– Готово. Лукас заедет в среду. – Я с ухмылкой убираю телефон в карман и снова мою руки под тяжестью острого оценивающего взгляда Артура. Через несколько секунд он одобрительно хмыкает. – Как дела на винокурне? Он вас в курс дела поставил?

Случись возрождение винокурни Ланкастеров два года назад, Артур бы взахлеб рассказывал мне обо всех успехах и неудачах. Теперь же он медлит и барабанит кривыми пальцами по столешнице из вишневого дерева.

– Все в порядке, – наконец отвечает он и возвращается к газете.

И я улыбаюсь, поскольку, хоть и знаю, что дела далеки от идеала, не хочу, чтобы он переживал из-за этого. Все ведь так или иначе пойдет наперекосяк. Сахарница окажется в холодильнике. А когда Артур заснет, в дом проберется призрачный вор туфель.

– Рада слышать.

Наконец сэндвич для Артура готов. Он просит включить фоновую музыку: оперу Моцарта «Дон Жуан». Что ж, наверное, ничто так не задает настроение обеду, как мистическая история о статуе, побеждающей заносчивого дворянина. Особенно после обнаружения инкрустированной бриллиантами сахарницы-беглянки.

На что тут жаловаться? Главное, что старик счастлив. И, несмотря на колкости, что так часто срываются с его языка, он хороший человек… Пожалуй. А еще очень одинокий. Поэтому я сижу рядом, пока он ест. Мы говорим о городе. О туристах, которые уже начали съезжаться. Артур вспоминает давние времена – с болезнью Альцгеймера гораздо проще вспоминать далекое прошлое, чем держать в голове недавние события. Он рассказывает мне о Гиблом Мысе – уединенном городке из его воспоминаний, каким он был до того, как сюда пришли гастрофестивали, экскурсии к местам кораблекрушений и ночные прогулки при свете фонарей в жутких костюмах. До перекрашенных оконных рам на викторианских домиках и караоке в пабе «Буй и маяк».

Он говорит о городке, где горечь утрат стала частью реальности, неосязаемой, как туман, что скрывает скалы, поджидающие в волнах, чтобы уничтожить корабли и убить людей. В молодости Артура жизнь в таком изолированном рыбацком поселке, как Гиблый Мыс, была не из легких, – он существовал лишь за счет коварных вод отдаленного побережья Северного Мэна. Смерть поджидала на каждом шагу: шторм, незаметная скала или суровая зима. Я город таким не знаю, хотя отголоски того времени все еще живут в памятниках затонувшим кораблям, – их воздвигли на вершине утеса, лицом к морю.

И когда Артур рассказывает мне истории Гиблого Мыса, я чувствую, что должна хранить их. Словно старик хочет, чтобы я спасла его ускользающие воспоминания.

После еды я мою посуду, затем даю Артуру таблетки и устраиваю его в библиотеке. Хотя у меня урчит живот и начинает гудеть голова от того, как сильно хочется кофе, я остаюсь рядом, пока Артур не погружается в послеобеденный сон в своем любимом кресле с откидной спинкой, оставив на коленях раскрытую книгу.

Я еще разок смотрю на старика и улыбаюсь то ли от умиления, то ли от жалости. Потом покидаю поместье и выхожу на улицы Гиблого Мыса.

Моего города.

Якорь

Нолан

Ветер несет с моря солоноватые крупинки. Я делаю глубокий вдох, и легкие наполняются морским воздухом. Мы всегда думаем, что море пахнет свежестью. Что запах моря очищает нас. Человечество считает этот запах правильным. Мы говорим, что он дарит нам покой, хотя на самом деле море пахнет лишь смертью и разложением.

Уголок губ приподнимается в улыбке, пока я смотрю на водную гладь. Это правда, запах смерти действительно придает мне сил.

Как же давно я хотел отомстить. И наконец я на Гиблом Мысе.

В арендованной машине лежат сумки. Подхожу к багажнику, хватаю вещи и, в последний раз бросив взгляд на море, поднимаюсь по ступеням гостиницы «У мыса». Колено затекло после долгой дороги. Локоть тоже побаливает. Я наклоняю голову то в одну, то в другую сторону, и позвонки хрустят, щелкают, трещат. Прокручиваю в голове расписание на первый день.

Во-первых, заселиться в гостиницу. Во-вторых, пойти прогуляться, чтобы размять ноги. Может, перехватить где-нибудь сэндвич. В-третьих, начать охоту на ту стерву, чтобы в конце концов убить ее, медленно и мучительно. Ведь именно этого она и заслуживает за те муки, боль и унижение, что заставила меня пережить. В-четвертых, джакузи.

Когда я вхожу в вестибюль, на губах уже играет улыбка.

Из года в год, в день той аварии, что забрала брата и чуть не погубила меня, я отнимаю одну жизнь. Она – главный приз в моей ежегодной борьбе за справедливость. Заветный трофей, о котором я так долго мечтал.

Предвкушаю поистине охренительный отпуск.

За стойкой никого нет, а когда ставлю вещи на багрового цвета ковер, из темной комнаты слева доносится тихий храп. Я громко прочищаю горло, но ничего не происходит. Храп становится только сильнее.

– Прошу прощения, – говорю я, и мне никто не отвечает.

Тут-то я и замечаю табличку на стойке рядом с маленьким латунным колокольчиком. «Звякни в колокольчик, иначе я буду храпеть и дальше», – гласят крупные буквы на табличке. А ниже мелким шрифтом приписано: «Нет, серьезно. Позвони, иначе ключа не получишь».

Я звоню в колокольчик.

В темноте кто-то сопит, а затем раздается голос:

– Я здесь, никуда не уходите!

Из комнаты доносятся шаркающие шаги, и вот появляется невысокая пожилая женщина. Она дышит на стекла очков и протирает их вышитым фартуком прямо на ходу. Копна белых волос колышется, пока старушка шаркает по полу, а улыбка прорезает глубокие морщины на ее смуглой коже. Наконец, остановившись у стойки, она надевает очки и поднимает на меня затуманенные глаза, медленно разглядывая черты моего лица.

Каждое движение занимает у нее немало времени. Она даже моргает долго. И дышит. Кашлянув, старушка громко сглатывает. И наконец спрашивает:

– Заселяетесь?

– Да, – отвечаю я, протягивая через стойку свои водительские права и кредитку. – Бронь на имя Нолан Роудс.

Женщина цепляет карточки кривыми пальцами и, отложив их, открывает массивную тетрадь в кожаном переплете.

– Добро пожаловать на Гиблый Мыс, – говорит она, перелистывая страницы. – Я Ирэн.

– Очень приятно, Ирэн… – отзываюсь я, хотя старушке будто бы глубоко плевать на эти слова.

Она повторяет мое имя, водит пальцем по странице и постепенно наклоняется все ближе и ближе к книге. Потом берет лупу и почти что утыкается в текст носом.

– Нолан Роудс! – победно восклицает старушка, наконец найдя нужную запись. – Выезд пятнадцатого июля. Номер сто семнадцать.

– Тот самый, с джакузи, верно?

– Именно так. – Она поворачивается к доске на дальней стене, где на латунных крючках висят ключи. – Приехали на отдых?

– Да, мэм.

– Хотите наше гиблое местечко посмотреть?

Я фыркаю, но пытаюсь скрыть это за кашлем.

– Вроде того, мэм.

– Вода у нас пока холодная, но зато прозрачная. Уолли сдает в аренду зимние гидрокостюмы, если вы с собой не захватили. «Водный спорт с Уолли» найдете у пристани. Нужно проехать по Прибрежной улице вдоль утеса, а потом просто по указателям, не пропустите, – говорит она, указывая куда-то в сторону моря.

Карту города я знаю наизусть, и она явно показывает неверное направление, но я просто киваю. Довольная Ирэн протягивает мне ключ.

– Завтрак подается в столовой ежедневно с шести до десяти. В вашем номере есть небольшая кухня, а еще в городе имеется парочка неплохих заведений – там тоже можно поесть.

Она протягивает через стойку буклет, затем пробивает мою кредитку, заявляя, что возьмет плату по межсезонному тарифу, потому что ей «по душе мой нрав», что бы, черт возьми, это ни значило. Я забираю свои карточки, бросаю несколько слов благодарности, потом хватаю сумки и направляюсь по коридору к своему номеру.

Пусть отелем и управляет древняя старушка, от него все равно веет традиционным, но утонченным вневременным шармом. Номер оказывается люксом со светло-голубыми стенами, мебелью из красного дерева и распашными дверьми, выходящими к морю. Есть даже небольшой внутренний дворик с забором, где можно уединиться, и джакузи, которое пока прикрыто, но вода в нем уже булькает. Я стою снаружи и долго смотрю на утесы, прежде чем вернуться в номер. Остановившись перед кроватью, широко раскидываю руки и плюхаюсь на пышное стеганое одеяло. Рукоять ножа, пристегнутого к поясу, стучит по ребрам, напоминая о том, как прекрасно мне предстоит провести время.

Я выцарапал себе целых шесть чертовых недель отпуска. Это, между прочим, не так-то просто, когда работаешь в поисково-спасательной службе. Все четыре года я множество раз представлял себе эту поездку. И вот я наконец здесь, скоро заполучу то, чего так давно хотел. То, что помогало мне держаться в самые темные времена, – месть.

Достав лезвие из ножен, я переворачиваю его, проверяя остроту большим пальцем. Когда оно прорезает кожу и появляется капля крови, я улыбаюсь.

– Ты от меня не спрячешься. Никогда.

Положив нож на тумбочку, я встаю, чтобы достать пластырь из сумки. Решаю распаковать вещи. Сначала раскладываю свежую одежду. Разбираю дорожную косметичку. Ноутбук и зарядное устройство. И затем, еще раз окинув комнату взглядом, будто за мной может кто-то наблюдать, достаю самый ценный предмет.

Мой альбом.

Открываю первую страницу. Я не из тех парней, на кого посмотришь и подумаешь: «Ага, он увлекается скрапбукингом». Однако, когда ты проводишь два месяца в больнице, поглощенный горем, страданиями и жаждой мести, иногда обзаводишься новыми хобби. Первые страницы вышли немного неаккуратными. Фотографии и воспоминания приклеены неровно – края пошли волнами, а под ними пузырится клей. Рука была явно неумелой. Я листаю альбом, и работы становятся все аккуратнее и аккуратнее.

Вот снимок, запечатлевший мои первые шаги. Я заново учусь ходить в реабилитационном центре и стою, опираясь на ходунки, рядом с сестрой и родителями. Помню, что в тот день сказал мне отец, пока его уставшие глаза наполнялись слезами: «Мы гордимся тобой, сынок. На всем свете нет никого решительнее Нолана Роудса».

Это, пожалуй, преувеличение, но он хороший отец, а именно так хороший отец и должен сказать, когда его сын чудом выжил в аварии, виновник которой просто взял и скрылся. И он прав насчет решительности – у меня ее определенно много. Только вот применять ее я решил совсем не так, как он хотел бы.

Большинство людей, вероятно, скажут, что нужно найти лучик света во тьме, чтобы оправиться от тех страданий, что выпали на мою долю. Наверное, родители надеялись, что я обрету какую-нибудь опору, и это поможет мне двигаться вперед после аварии, изменившей мою жизнь. Например, я мог бы принять мысль о том, что ничего уже не исправить. Освободиться от боли и гнева. Пережить катарсис. Простить. Но сама мысль о том, чтобы кого-то простить, была отвратительна.

Я поступил иначе. Надежда и позитив – не то, что заставило меня отказаться от обезболивающих или заново научиться самостоятельно есть, или преодолеть унижение от того, что я не мог сам переодеться и помыться. Не они помогли мне справиться с потерей.

Света в пропасти боли так и не нашлось.

Внутри меня осталась лишь самая беспросветная, самая глубокая пустота. Человек, которого я когда-то знал, угас, и сформировался кто-то новый.

С какой стати я должен прощать четверых, находившихся в машине той ночью? Прощать за то, что они врезались в нас и бросили меня умирать медленной и мучительной смертью в одиночестве и темноте? С какой стати я должен прощать их за брата, которого они у меня отняли?

– Билли…

Я прижимаю руку к груди, где до сих пор саднит каждый раз, когда я произношу его имя вслух. Почти перестал это делать. Каждый раз, когда имя брата срывается с моих губ, первыми возникают не воспоминания о нашем детстве. Не звук его беззаботного смеха. Не его лучезарная улыбка, которую я помню до сих пор.

В голове всплывают лишь его невидящие глаза, чей взгляд устремлен прямо на меня. И багровые ручейки, стекающие из его рта, собираясь в лужу на асфальте. Тихий шипящий звук, вырывающийся из его полуоткрытых губ. Последний не то вздох, не то шепот, от которого вскипела кровь.

Нет, я никогда не прощу их.

Приходится цепляться за тьму. Я лелею ее. Отдаю ей всю свою горечь. Всю свою ненависть. А она, в свою очередь, помогает мне.

Она дает мне цель. Силы. Задачу, к выполнению которой нужно стремиться. Миссию, за которую стоит бороться.

Я переворачиваю страницу альбома.

Марк Бомон.

Его лицо не просто отпечатано на странице. Оно врезалось в мою память, образ навеки вписан туда, в мое сознание, словно шрам. Прямо как тепло летнего бриза, или последний свет вечернего солнца, или запах хвои на крутой тропе, что вела от пляжа у мыса Калверт в Мэриленде. Помню, как она хрустела под нашими ботинками, когда мы с Билли поднимались к дороге. Были выходные в честь Дня независимости. Решил устроить небольшой отпуск, чтобы повидаться с младшим братом. Он переехал в Балтимор несколькими месяцами ранее, и я все еще сильно по нему скучал. Помню, что перекинул руку ему через плечо и подумал, как же хорошо вновь слышать его смех. Когда мы начали переходить дорогу, чтобы вернуться в кемпинг, Билли болтал о пиве, которым было бы неплохо разжиться. До лагеря мы так и не дошли. Не успели – машина на полной скорости вылетела из-за крутого поворота и сбила нас обоих.

И этот момент – самый яркий из всех. Я до сих пор вижу шок на лице Марка Бомона, он сидел на переднем пассажирском. До сих пор слышу визг шин в мгновение до ослепляющей боли. До сих пор помню крик брата, звавшего меня по имени, – последний звук, что он издал.

Чтобы оправиться от травм, ушли месяцы. И еще несколько – чтобы восстановить силы. Я проводил каждую свободную минуту, осваивая новые навыки, учась охотиться на добычу иного рода. И в первую годовщину аварии Марк Бомон стал первым, за кем я пришел.

– Назови мне имена двух парней, что были с тобой в машине, – прошептал я.

Как причудливо работает память… Я сижу в гостиничном номере, но при этом вижу ужас в глазах Марка. Онемевшим пальцем провожу по фотографии – на ней его лицо. Закрывая глаза, слышу приглушенные мольбы. А еще помню удовлетворение, которое почувствовал, отрывая от его рта серебристый скотч.

– Назови имена, и тогда, может быть, выживешь.

– Я не знаю, о чем вы говорите. Пожалуйста-пожалуйста, отпустите меня!

Страх в голосе Марка пробудил меня. Он стал откровением. И заставил понять, что месть, которую я теперь могу вершить, – именно то, что нужно. Единственный наркотик, способный меня успокоить. Которого мне вечно будет мало.

Я уже примерно представлял, кто ехал в машине той ночью, но мне нужно было знать точно. В полицейских отчетах Марк утверждал, что весь вечер сидел один дома. На самом деле он был со своей девушкой, которая и сбила нас. Их вместе видели на вечеринке менее чем за час до случившегося. Он говорил, что ничего не знает об аварии, которая унесла жизнь моего брата и почти забрала мою. В которой, как все тогда предполагали, погиб и водитель. Она скрылась с места преступления и снова попала в аварию неподалеку от того места, где бросила нас умирать. Потом ее машина сорвалась с обрыва в море. Однако я знал правду. Марк был с ней. Сидел на пассажирском сиденье, еще двое парней – сзади. Я помню их силуэты и лица, они расплывались перед моими глазами, когда уроды вылезли из тачки и спорили, помочь нам или уехать.

Им потребовались считаные секунды, чтобы принять решение. Водитель снова забралась в машину и рванула с места так быстро, что шины завизжали. Единственное, что я помню из тех кратких мгновений, прежде чем боль поглотила мое сознание, – это невидящие глаза брата, смотрящие прямо на меня, пока я выкрикивал его имя.

Я отвожу взгляд от фотографии Марка и обращаю внимание на противоположную страницу альбома.

– Тревор Фишер, – наконец признался Марк после всего лишь нескольких ударов. – И Дилан Джейкобс. Он работает в тату-салоне «Инстинкт» в Грейвуде.

Его руки были крепко привязаны к стулу. Помню, как он посмотрел вниз на свое предплечье, когда говорил это. Тогда я перевернул его руку, надпись была все еще четкой, рана зажила, но выглядела свежей. Марк сделал татуировку не больше двух лет назад.

Memento mori.

– Дай угадаю… – сказал я, отпуская его руку. – У Дилана и Тревора такие же татуировки, да?

– Д-да.

– Хорошо. – Я отвернулся к столу с инструментами. Они ждали, когда их наконец окропят кровью. – А то как раз хотелось взять какой-нибудь трофей.

Я делаю глубокий вдох и моргаю, прогоняя воспоминания и наконец возвращаясь в гостиничный номер. Взгляд падает на нож, который теперь лежит на тумбочке, лезвие острое, как в тот день, когда с помощью него я заполучил свой первый трофей. Совершил первый акт правосудия. А потом я смотрю вниз, на кусочек тонкой кожи с неровными краями, вшитый в страницу.

Memento mori.

Помни – ты должен умереть.

Азимут

Харпер

Я вхожу в «Кофе с того света» с сумкой, перекинутой через плечо, и внимательно осматриваю маленькую кофейню в поисках чего-нибудь необычного.

На месте, как обычно, три Роберта – Боб, Бобби и Берт, которые проводят в кафе куда больше времени, чем на работе, где они засыпают ямы и выбоины на дорогах, появляющиеся каждую весну. За стойкой все лето на полную ставку работает Мэдисон, старательная и тихая бариста, еще подросток. Еще один сотрудник, на год ее старше, – Алекс, тот еще пофигист; его лоб полностью закрыт пышной шевелюрой. Мэдисон по уши в него влюблена, и, несмотря на все мои попытки подстроить так, чтобы они выходили на смены в одно время, в моменты, когда владелец кофейни занят другим своим рестораном, свести их у меня никак не получается. Я встаю в очередь и стараюсь скрыть свое раздражение. Не сомневаюсь: единственное, что мешает этим двоим быть вместе, – поразительная невнимательность Алекса. В последний раз окинув взглядом посетителей, я подхожу к стойке.

– Что тебе приготовить, Харпер? – спрашивает Мэдисон, одаривая меня милой застенчивой улыбкой. Она тут же берет бумажный стаканчик навынос – знает, что я закажу американо, – и сразу добавляет его в чек.

– Мне как обычно, пожалуйста, – отвечаю я, роясь в своей небольшой сумке в поисках кошелька. И морщусь, когда кончики пальцев не нащупывают его. – Черт! Забыла кошелек.

– Не волнуйся, в следующий раз рассчитаемся.

– Нет-нет, у меня наверняка где-то тут завалялись наличные. – Я вытаскиваю из сумки завернутую в фольгу голень Брайса и перебираю оставшееся содержимое, пока не нахожу десятидолларовую купюру. Протягиваю банкноту через стойку, попутно извиняясь.

Мэдисон открывает кассу, чтобы дать сдачу, а мой взгляд скользит по пирожным, тортам и пончикам с глазурью. Я заслужила маленькое вознаграждение за такое напряженное утро. Охотиться за мужчиной, убивать его и рубить на куски – нелегкая работа, особенно если ты еще не обедал. Может, взять булочку с корицей…

– Что-нибудь посоветуешь? – раздается позади меня мужской голос.

Бархатный. Сладковатый. С едва слышным теплым южным акцентом. В его тембре больше обаяния, чем во всей соблазнительной выпечке за стеклянной витриной. Я оборачиваюсь. И голос, каким бы восхитительным он ни был, – ничто по сравнению с тем, как выглядит его обладатель.

Мужчина достаточно высокий, чтобы наша разница в росте казалась ощутимой, а это непросто – во мне почти метр восемьдесят. Он проводит рукой по волосам, и это выглядит даже неприлично. Незнакомец очень даже в курсе своей привлекательности. Я понимаю это по хитрой ухмылке, по тому, как один уголок его губ поднимается, обнажая безупречные зубы. Он излучает обаяние и уверенность. Когда его рука опускается обратно, укладка остается идеальной, словно он физически не может выглядеть хоть сколько-нибудь неряшливо, даже если волосы растрепаны. Особенно когда растрепаны. Пряди теплого каштанового цвета, падающие на скулы, отливают медовыми бликами – такой оттенок может появиться, только если проводишь много времени на солнце. Он невероятно притягателен. И чертовски… опасен.

Я сглатываю, пытаясь собраться, и тут взгляд незнакомца опускается на мою шею, а зеленые искры в глазах вспыхивают сдержанным весельем. Необычный коричневый отблеск в нижней части левой радужки резко контрастирует с более светлыми оттенками.

– Ну, все зависит от того, что тебе больше нравится. – Я стараюсь говорить невозмутимо. – Сладкое или соленое?

Его улыбка становится шире, совсем немного – ровно настолько, чтобы на загорелых, покрытых мелкими веснушками щеках появились две ямочки.

– Сложно сказать. А что ты взяла? – спрашивает парень. Сначала я не понимаю, о чем он, пока незнакомец не кивает на обернутую фольгой кость, которую я сжимаю в руке. – Что это у тебя?

– Эм-м… – тяну я и, клянусь, успеваю лишь моргнуть, но этот краткий миг кажется невероятно долгим, пока мозг лихорадочно перебирает все пункты меню, которое я знаю наизусть, и останавливается на единственном слове, кажущемся хотя бы немного подходящим. – Мясо.

– Мясо?

– Фрикадельки! – выкрикиваю я, и парень удивленно склоняет голову. Горло сжимается так, что не вздохнуть. – Мясные… фрикадельки. В смысле… сэндвич. Сэндвич с фрикадельками. Длинный такой. Типа того.

И он, и я одновременно опускаем глаза на фольгу, которую я все еще держу в руке. Кулек, может быть, сантиметров десять в длину, да и в ширину небольшой. Когда наши глаза снова встречаются, я не могу сдержаться, и мое смущение становится очевидным. Хотя он вежливо улыбается, в этой улыбке есть что-то снисходительное.

– Пожалуй, я попробую что-нибудь другое, – говорит он.

– Может, индейку? – предлагаю я, пока Мэдисон передает сэндвич через стеклянную витрину клиенту передо мной.

Сэндвич выглядит просто огромным – непонятно, как оберточная бумага держится. Он раза в три больше того свертка, который я прячу за сумкой у бедра. Какого черта я соврала? А что оставалось делать? Нельзя же сказать: «Это просто раздробленная большеберцовая кость одного придурка». Но все же… Можно же было придумать что-то получше, правда? Во всем виноват этот парень. И его глаза. Эти необычные зеленые глаза с редкими коричневыми крапинками, которые будто танцуют, когда ему смешно. Вот, например, как сейчас.

Теперь он улыбается немного задорно.

– Значит, сэндвич с фрикадельками брать не стоит. Понял.

Я фыркаю. В прямом смысле.

А потом умираю. Не буквально, конечно, но мне очень этого хочется.

Парень усмехается, словно я издала не визгливый поросячий звук, а нечто очень милое. Я отворачиваюсь, чтобы сунуть сдачу в баночку для чаевых, а кость Брайса – обратно в сумку. Клянусь, кожа у меня просто горит. По спине катится пот, от которого хочется почесаться. Когда я снова встречаю его взгляд, незнакомец ухмыляется. Слегка откидывается назад. Изучает мое лицо, а в глазах сияет тепло.

– Какой напиток посоветуешь? Если я возьму сэндвич не с фрикадельками, – говорит он, приближаясь ко мне и разглядывая меловую доску над стойкой.

– Ну, чтобы унизиться окончательно, наверное, надо посоветовать тебе коктейль со взбитыми сливками и трубочкой. Длинной такой…

Парень покусывает губу, сдерживая улыбку, и смотрит на меня через плечо.

– Длинная трубочка, сливки… В твоем духе. Молодец.

– Хоть в чем-то я последовательна.

Мэдисон тянется через стеклянную стойку, чтобы передать мне кофе. Я беру стаканчик и поглядываю на незнакомца. Он следит за движением моей руки, брови у него нахмурены, а улыбка тает, словно он чувствует, что этот момент вот-вот закончится. Может, он ощущает ту же тяжесть в груди, что и я, потому что не хочет, чтобы ниточка между нами оборвалась.

Я должна развернуться и уйти. Убраться отсюда. Забыть про этого туриста. Мне вообще не следовало флиртовать с каким-то случайным мужчиной, который, вероятно, здесь всего на несколько дней. Тем более получилось так себе. Это вообще не в моих правилах, хоть мне иногда и хочется близости, к которой я, не факт, что готова. Мне надо уйти. Пройти дальше, мимо маяка, туда, где так здорово стоять на утесе и смотреть на море. Швырнуть искромсанную кость Брайса с обрыва, и тогда останки скроются под толщей воды, и никто их больше не увидит. Махоуни станет просто еще одним воспоминанием, поглощенным черными волнами.