Железное урочище

Сердце забилось быстрее, прогоняя по венам горячую волну адреналина. Если князь Игорь уже неделю как в степи, значит, до главного астрономического события этой эпохи оставались не месяцы и даже не недели. Считанные дни. А может, и часы. Первое мая тысяча сто восемьдесят пятого года. То самое легендарное полное солнечное затмение, которое накроет тьмой русские полки на берегах Донца и погрузит во мрак половину Руси.

Математика выживания сошлась в идеальную формулу. Ему больше не нужно было ломать голову над тем, как пройти через вооруженную стражу детинца. Нужно лишь найти самую людную площадь этого грязного, шумного города. Место, где его вопли услышат не только подвыпившие торговцы, но и священники, и боярские слуги. Он должен стать не просто полоумным бродягой, а пророком грядущей небесной кары. И когда дневное светило послушно погаснет по его слову посреди ясного дня, этот суровый мир сам принесет его на руках к княжескому престолу.

Анатолий судорожно сглотнул вязкую слюну, внезапно и очень остро осознав накативший, первобытный приступ голода. Грандиозная геополитическая архитектура, выстраиваемая в его сознании, с размаху разбилась о банальную физиологию тридцатилетнего организма. Он не ел ничего с того самого момента, как сделал последний глоток индийского чая на своей московской кухне. Теперь же городская площадь штурмовала его рецепторы сводящими с ума запахами свежеиспеченного ржаного хлеба, горячей каши и жареного мяса, которые причудливо сплетались с вездесущей вонью конского навоза и кислой овчины. Желудок скрутило болезненным спазмом, требуя немедленной подачи топлива для энергозатратной работы мозга.

Прежде чем перекраивать судьбы государств, необходимо обеспечить базовое выживание белкового носителя. Но у него не было ни единой медной монеты, а попытка украсть пирожок с лотка неминуемо привела бы к ампутации кисти. Просить милостыню означало разрушить тот высокий статус, который он собирался себе присвоить. Следовательно, его грядущее пророчество должно было не только открыть двери княжеского терема, но и банально его накормить.

Анатолий отлепился от шершавого бревна коновязи, чувствуя, как тяжелые ботинки вязнут в растоптанной, жирной грязи. План действий начал кристаллизоваться, обретая жесткие контуры. Чтобы добраться до князя Всеволода, нужен социальный резонанс максимальной амплитуды. Ему предстоит выйти в самый центр площади и объявить о надвигающейся небесной тьме. Однако в этом идеальном сценарии крылась одна критическая системная ошибка. Он был совершенно, катастрофически плохим оратором.

Анатолий знал себя слишком хорошо. Интроверт, аналитик, инженер информации, привыкший оперировать сложными синтаксическими конструкциями и многоуровневыми терминами. В нем не было животной харизмы прирожденного лидера, он не умел зажигать толпу безумным блеском глаз, а его голосу отчаянно не хватало трубной мощи базарного глашатая. Если он попытается размахивать руками и истошно вопить о божьем гневе, то будет выглядеть как нелепый, пухлый паяц. А в эту суровую эпоху плохим актерам не пишут разгромных рецензий — их забивают батогами или забрасывают гнилой репой.

Ему требовалась поведенческая модель, которая идеально замаскировала бы полное отсутствие актерских навыков. Память услужливо подкинула исторический анализ религиозного экстаза в раннем средневековье. Самыми пугающими пророками для архаичного сознания были не те, кто рвал на груди рубаху и брызгал слюной. Истинный, мистический ужас вызывали «сломанные сосуды». Те блаженные, кто говорил тихо, монотонно, глядя в одну невидимую точку, словно зачитывая текст с недоступного простым смертным экрана.

Полное отсутствие эмоций воспринимается неграмотной толпой как верный признак божественного присутствия. Ему не нужно играть пылкого фанатика. Ему нужно стать живым радиоприемником, настроенным на частоту надвигающегося апокалипсиса. Транслятором неизбежности.

Анатолий поправил тяжелую оправу очков, чувствуя, как холодный расчет окончательно берет верх над физической слабостью и голодом. Он выберет паперть ближайшего белокаменного храма — идеальный резонатор и готовый пьедестал. Он встанет там и будет смотреть поверх голов людского моря. И начнет повторять одну короткую, рубленую формулу, лишенную сложных слов. День станет ночью. Солнце обратится в черный пепел. Небо покарает гордыню. Медленно, ритмично, как стук метронома. До тех пор, пока вокруг не соберется толпа. До тех пор, пока княжеские тиуны не придут, чтобы бросить его в поруб как смутьяна.

А затем небесная механика подтвердит его слова, и этот мир содрогнется. Анатолий сделал глубокий вдох, игнорируя предательское урчание в животе, и решительно шагнул в густую, крикливую массу средневековой толпы.

Ступени белокаменного храма оказались обжигающе холодными даже сквозь толстую резиновую подошву ботинок. Анатолий тяжело поднялся на паперть, развернулся лицом к бурлящему торжищу и замер. Шершавая стена, сложенная из идеально подогнанных известняковых блоков, послужила надежной опорой для ноющей спины. Он глубоко вдохнул, наполняя легкие смесью ладана, конского навоза и жареного лука, и сфокусировал взгляд на невидимой точке чуть выше соломенных крыш дальних амбаров.

Программа была запущена.

— День станет ночью, — произнес он ровно и бесцветно. Голос тридцатилетнего инженера, лишенный привычных лекторских модуляций, прозвучал неожиданно гулко, отразившись от церковной кладки. — Солнце обратится в черный пепел. Небо покарает гордыню.

Сначала его просто не замечали. Мало ли юродивых, увечных и блаженных трется у святых врат в базарный день? Мимо пробегали суетливые мальчишки, тяжело топали грузчики с кулями на спинах, звонко ругались торговки. Какая-то сердобольная старуха в темном платке сунула ему под ноги грязную, надкусанную репу и поспешила дальше. Анатолий даже не скосил глаз на еду, хотя пустой желудок отреагировал на брошенную подачку мучительным спазмом.

— День станет ночью. Солнце обратится в черный пепел. Небо покарает гордыню.

Он работал как испорченный радиоприемник, намертво застрявший на одной аварийной частоте. Никаких взмахов руками, никакой пены изо рта. Только монотонный, машинный ритм. И эта чужеродная, математическая цикличность начала давать сбой в хаотичной матрице средневековой толпы. Человеческий мозг — это нейросеть, заточенная на поиск аномалий. Ровный, лишенный эмоций голос грузного чужака в диковинной одежде из кучи карманов стал такой аномалией.

Первыми остановились зеваки с пустыми руками. За ними притормозили пара подмастерьев из кузнечного ряда, тяжело опираясь на свои длинные молоты. Толпа начала уплотняться, обтекая паперть плотным полукольцом. В нос Анатолию ударил густой, концентрированный запах немытых тел, чеснока, сыромятной кожи и прокисшего кваса. Люди перешептывались, вслушиваясь в рубленые, пугающие фразы. Они ждали развития сюжета, объяснений, но оратор не предлагал им развязки. Он лишь методично вбивал в их головы гвозди неизбежности.

Догадка блеснула в сознании холодной вспышкой: пустота неизвестности страшит архаичное сознание гораздо сильнее, чем прямая, понятная угроза. Если ты не объясняешь, как именно и почему упадет небо, каждый дорисует свой собственный, самый первобытный и жуткий вариант апокалипсиса.

Тяжелые дубовые двери храма за спиной Анатолия со скрипом распахнулись. Из полумрака притвора, вместе с густым облаком сладковатого воскового чада, выплыла тучная фигура священника. Темная ряса была испачкана мукой, а в густой седеющей бороде застряли крошки — служитель культа явно прервал трапезу из-за шума на улице.

— Что за пес смердящий воет у дома Господня?! — рявкнул священник, надвигаясь на возмутителя спокойствия. Его лицо налилось дурной, багровой кровью. — Какая ночь?! Какой пепел, бродяга?!

Он осекся, наткнувшись взглядом на толстые линзы очков в массивной роговой оправе. В двенадцатом веке оптика была немыслимой технологией. Для местного системного администратора от религии эти блестящие, искажающие глаза круги на лице чужака выглядели как прямое проявление демонического кода.

— Лед на глазах не тает! — взвизгнул священник, отшатываясь и тыча в Анатолия коротким пухлым пальцем. — Бес в нем сидит! Одержимый! А ну, пошел вон с паперти, отродье сатанинское!

Священник сорвал с груди тяжелый деревянный крест на толстом шнурке и замахнулся им, словно кистенем. Толпа испуганно ахнула и шарахнулась назад. Ситуация балансировала на тончайшей грани линчевания. Если Анатолий сейчас дернется, попытается закрыться руками или проявит малейший человеческий страх — социальная магия рухнет. Одержимого бесом чужака просто забьют кольями ради спасения собственных душ.

Анатолий не шелохнулся. Его сердце билось о ребра с частотой отбойного молотка, под плотной тканью жилетки по спине текли ручьи ледяного пота, но внешне он оставался каменным изваянием. Глядя сквозь разъяренного попа, словно тот был бесплотным голографическим фантомом, попаданец сделал паузу ровно на один такт и с той же металлической монотонностью продолжил трансляцию:

— День станет ночью. Солнце обратится в черный пепел.

Толпа затихла. Даже священник замер с занесенным крестом, сбитый с толку абсолютной, нечеловеческой отрешенностью бродяги. В их парадигме мира бесы должны корчиться, шипеть и визжать при виде распятия, а этот странный человек стоял подобно гранитной скале, не замечая угрозы.

И в этой звенящей тишине, которую резало лишь механическое бормотание Анатолия, раздался мерный, тяжелый лязг железа.

Людское море качнулось и неохотно расступилось. На площадь, грубо расталкивая зевак древками копий и тяжелыми щитами, выходил вооруженный десяток городской стражи. Их каплевидные шлемы тускло поблескивали на весеннем солнце, а лица под кольчужными бармицами были хмурыми и решительными. Охранный протокол административного центра наконец-то отреагировал на несанкционированный сбой в работе рынка.

Главные зрители, ради которых и затевался этот смертельно опасный спектакль, прибыли. Анатолий позволил себе микроскопическую, незаметную глазу ухмылку, мысленно приготовившись к силовому задержанию и переходу на следующий уровень игры.

Тяжелые кованые сапоги десятника гулко ударили по каменным ступеням паперти. Людское кольцо распалось, не смея перечить вооруженной государственной машине. Десятник — кряжистый, широкоплечий воин со шрамом, пересекающим переносицу и левую щеку, — остановился в двух шагах от Анатолия. От стражника исходила плотная, почти осязаемая аура профессионального насилия, густо замешанная на запахах оружейного железа, дегтя и застарелого конского пота.

Десятник смерил взглядом странную, грузную фигуру в жилетке с бесчисленными карманами, задержался на толстых стеклах очков, от которых отражалось весеннее солнце, и нахмурился.

— Что за смута у святых врат, отче? — густым басом бросил воин, не оборачиваясь к священнику. Рука десятника привычно легла на потертую рукоять меча.

— Бес в нем сидит, Гаврила! — заголосил поп, выглядывая из-за широкой спины стражника. Он торопливо осенял себя крестным знамением, не рискуя подходить ближе. — Смотри, лед на глазах не тает, а сам хулу на небо несет! Конец света пророчит, народ баламутит! Хватай его, волоки в поруб, пока он порчу на торг не навел!

Анатолий смотрел сквозь них. Холодный ум фиксировал каждую деталь сцены, просчитывая каждое мгновение, но внешне Анатолий оставался неподвижным истуканом, поглощенным одной-единственной задачей.

— Небо покарает гордыню. День станет ночью, — ровно, без малейших интонационных колебаний произнес попаданец, словно не замечая занесенной над ним угрозы.

Гаврила недовольно крякнул. В его обязанности не входили богословские диспуты. За срыв торговли и скопление толпы десятник отвечал перед княжеским тиуном собственной головой.

— Брать его, — коротко скомандовал он своим людям. — К воеводе на двор волоките. Там кнутом спину погладят, живо бесы с потом выйдут. А ну, разойдись, чернь! Кому сказано, пошли прочь от храма, нечего тут уши греть! Задавлю!

Двое дюжих стражников шагнули к Анатолию. Грубые, мозолистые руки сомкнулись на его предплечьях железными тисками, безжалостно сминая ткань его жилетки. Городской инстинкт самосохранения требовал вырваться, закричать, попытаться объяснить ситуацию, но холодный рассудок тридцатилетнего инженера мгновенно подавил этот импульс.

Сопротивление при аресте — это ошибка новичка. Силовое задержание в его текущей стратегии являлось не провалом, а бесплатным трансфером на следующий уровень допуска. Он успешно миновал внешнюю стражу этого мира, и теперь его несли прямо к самому сердцу городской власти.

Анатолий обмяк, позволяя стражникам нести часть своего немалого веса. Он не упирался ногами в каменные ступени, не брыкался и не молил о пощаде, чем вызвал секундное замешательство у своих конвоиров. В двенадцатом веке люди, попавшие в руки правосудия, обычно вели себя иначе: они выли, пытались выкупить свою жизнь или бросались в драку отчаяния. Абсолютная, кукольная покорность странного пленника пугала их даже больше, чем его непонятные бормотания.

Его грубо потащили вниз по ступеням, прямо в раскисшую глину площади. Остро заболели выкрученные плечевые суставы, в лицо полетели ошметки грязи из-под сапог идущего впереди Гаврилы, но Анатолий упрямо продолжал свою трансляцию.

— Солнце обратится в черный пепел…

— Заткнись, юродивый, — рявкнул один из стражников, с силой дергая его за локоть. — Или я тебе сейчас зубы рукоятью выбью.

Анатолий замолчал, покорно опустив голову. Не стоит перегружать систему. Крючок уже заброшен глубоко в подсознание толпы, информация пошла по социальным сетям этого средневекового мегаполиса со скоростью лесного пожара. К вечеру каждый купец, холоп и дружинник во Владимире будет обсуждать жуткого бродягу с ледяными глазами, предрекшего гибель солнца. И когда затмение накроет город тьмой, эти же самые стражники, которые сейчас тащат его по грязным лужам, первыми упадут перед ним на колени.

Процессия быстро продвигалась сквозь рыночные ряды, оставляя за собой испуганный шепоток торговок. Впереди, за высоким частоколом из почерневших от времени бревен, маячили терема княжеского двора. Желудок снова скрутило судорогой голода, но Анатолий лишь крепче стиснул зубы. Игра переходила в самую острую фазу. Теперь от него требовалась идеальная память, абсолютное хладнокровие и способность убедить высший менеджмент Древней Руси в том, что он является единственным инсайдером Господа Бога на этой планете.

Тяжелые створки ворот съезжего двора сомкнулись за спиной с глухим, отрезающим от внешнего мира стуком. Анатолий внутренне подобрался, ожидая, что сейчас конвой поволочет его по скрипучим деревянным лестницам в светлые княжеские палаты, где он наконец-то развернет свою концепцию перед высшим руководством. Он уже мысленно переводил заготовленные тезисы на язык местной элиты, готовясь к главной дискуссии в своей жизни. Однако вместо парадного входа стражники свернули в глухой, провонявший псиной, нечистотами и кислым дегтем угол двора.

Гаврила остановился у приземистого бревенчатого сруба, вросшего в землю по самую крышу. Навстречу ему поднялся заспанный страж с тяжелой связкой железных ключей на поясе.

— Кого приволок, десятник? — широко зевнул тюремщик, лениво почесывая всклокоченную грудь под расстегнутой рубахой.

— Смутьяна рыночного. Бесноватого, — сплюнул Гаврила, брезгливо вытирая руки о штаны, словно прикосновение к чужаку могло его испачкать. — Кидай его в поруб. Воевода с полюдья только к исходу седмицы вернется, вот тогда и разберем, чьих этот дурень будет и зачем народ на площади баламутил. Засунь так глубоко, чтоб ни звука не донеслось.

Анатолий замер. Идеально выстроенная архитектура его плана с оглушительным треском разбилась о банальную бюрократическую накладку. Главный хозяин этого места уехал по делам. Тот, кто принимал решения, был сейчас недосягаем. А исполнители низшего звена не собирались брать на себя ответственность за странного пророка, предпочитая поместить проблему в глухой карантин до возвращения начальства.

Ключник со скрипом отвалил в сторону тяжелую, окованную железом крышку люка в полу сруба. Из квадратного зева пахнуло таким концентрированным ужасом, что тридцатилетний организм рефлекторно содрогнулся. Смесь застарелых испражнений, гниющей соломы, застоявшейся воды и немытых человеческих тел ударила по обонятельным рецепторам мощнее нашатырного спирта.

— Прыгай, ледяные глаза, — стражник без затей толкнул Анатолия в спину.

Почва ушла из-под рифленых подошв. Короткое, тошнотворное чувство свободного падения сменилось жестким, выбивающим остатки воздуха ударом. Он рухнул на что-то мягкое, склизкое и зловонное, больно приложившись плечом о бревенчатую стену. Сверху с пушечным грохотом захлопнулась дубовая крышка, с мерзким скрежетом лязгнул засов. Мир мгновенно сжался до размеров могилы и погрузился в абсолютную, непроницаемую, давящую на глазные яблоки тьму.

Анатолий медленно, стараясь не делать резких движений и хрипло хватая ртом спертый воздух, сел. Первым делом он ощупал лицо — очки чудом остались целы. Затем его пальцы погрузились в липкую, ледяную жижу, устилающую дно этой подземной камеры. Поруб. Классический средневековый изолятор строгого режима. Обычная глубокая яма, вырытая в промерзлой земле и обшитая толстыми бревнами, куда сбрасывали татей и должников. Здесь не было ни нар, ни параши, ни вентиляции, кроме крошечных щелей между досками люка где-то в трех метрах над головой.

Где-то совсем рядом, в кромешном мраке, деловито запищала крыса, шурша прелой соломой. С потолка прямо за шиворот, под плотную ткань жилетки, сорвалась крупная ледяная капля конденсата, заставив тело содрогнуться от жестокого озноба.

Очередной системный срез выдал катастрофический результат. Информационный вакуум поруба — это смерть для его проекта. Если затмение произойдет, пока он сидит в этой яме, социальный эффект будет равен нулю. Никто не свяжет астрономическое явление с его персоной. Для толпы он останется лишь городским сумасшедшим, которого вовремя убрали с глаз долой. А когда местный начальник службы безопасности вернется, солнце уже будет светить по-прежнему, и его просто запорют кнутом за хулиганство на рынке.

Желудок снова напомнил о себе болезненной судорогой, суставы начало ломить от могильного холода сырой земли. Анатолий подтянул колени к подбородку, стараясь сохранить крохи тепла, и заставил свой мозг работать на предельных оборотах. У него было максимум двое или трое суток, чтобы найти уязвимость в архитектуре этой подземной тюрьмы. Он обязан выбраться на поверхность, на всеобщее обозрение, до того, как луна закроет солнечный диск. Иначе безжалостная история двенадцатого века прожует его и выплюнет в эту грязную яму, даже не поперхнувшись.

Время в абсолютной темноте теряет свои физические свойства, превращаясь в вязкую, ледяную субстанцию. Тридцатилетний организм Анатолия, лишенный калорий и тепла, начал давать сбои: суставы ныли от сырости, а перед закрытыми глазами плясали цветные пятна — первый признак гипогликемии. Мозг, этот мощный аналитический процессор, отчаянно требовал глюкозы, грозя уйти в спящий режим.

Внезапно плотную тишину поруба разорвал скрежет отодвигаемого засова. Дубовая крышка со стоном откинулась назад, и в квадратный проем хлынул желтый, слепящий свет смоляного факела. Анатолий рефлекторно заслонил лицо грязными руками.

— Давай, вытаскивай его, старый, — раздался сверху молодой, чуть сбивчивый голос. — Десятник спит уже, а мне до смерти любопытно, что за птицу мы поймали.

— Смотри, Тихон, узнает Гаврила — обоим спины батогами исполосует, — недовольно проворчал тюремщик, но в яму с глухим стуком упала толстая веревка с навязанными узлами. — Лезь давай, лесное чудо! Да живо!

Анатолий ухватился за грубую пеньку. Мышцы, не привыкшие к подобным физическим упражнениям, отозвались жгучей болью, но перспектива замерзнуть в яме придала сил. Тяжело отдуваясь и обдирая ладони, он выкарабкался на дощатый пол караульни.

Свежий, по сравнению с порубом, ночной воздух показался ему сладким, как нектар. Но еще слаще был запах, исходивший от деревянной миски в руках молодого стражника с русым пушком на подбородке. Там лежал ломоть грубого ржаного хлеба и кусок вареного мяса.

Очередной системный вывод зафиксировался в сознании: базовая пирамида потребностей работает безотказно. Вся интеллектуальная надстройка меркнет, когда включается биологический инстинкт выживания. Анатолий взял миску трясущимися руками и впился зубами в жесткое волокнистое мясо. Он жевал быстро, методично, чувствуя, как с каждым глотком по жилам разливается тепло, а в голову возвращается ясность мысли.

Тихон — так назвали стражника — поставил факел в железное кольцо на стене и присел на корточки, жадно разглядывая странного арестанта.

— Ешь, юродивый, ешь, — тихо произнес он. — А как поешь, скажи мне правду. То, что ты у храма кликал… про черное солнце и пепел. Это тебе бесы на ухо шепчут, или истинно видение было?

Информационный вирус, запущенный на площади, дал первые всходы. Уязвимость архаичной системы безопасности заключалась в банальном человеческом суеверии. Любопытство и страх перед неведомым ломали любые инструкции начальства.

Анатолий проглотил тяжелый ком хлеба, вытер губы рукавом жилетки и посмотрел на парня поверх толстых линз очков. Его голос снова стал ровным, лишенным всякого выражения, — он снова превратился в безучастного вестника.

— Нет у меня памяти, добрый человек, — медленно произнес попаданец, тщательно подбирая слова из словаря двенадцатого века. — Пусто в голове, как в пересохшем колодце. Но перед глазами стоит картина: средь бела дня небесное светило чернеет, словно уголь в горне. И холод падает на землю. Это не мои мысли. Это вложено в меня свыше. Я лишь сосуд, который должен передать весть.

Тихон поежился, невольно отодвигаясь от жутковатого бродяги. В тусклом свете факела блики на очках Анатолия казались двумя порталами в преисподнюю.

В этот момент дверь караульни с треском распахнулась, впустив клуб ночного тумана. На пороге выросла массивная фигура. От вошедшего густо несло кислым пивом и перегаром. Это был тот самый стражник с рыжей, всклокоченной бородой, который утром остановил Анатолия у Золотых ворот.

Рыжебородый мутным взглядом обвел караульню и уставился на жующего арестанта. Его лицо мгновенно исказила гримаса ярости.

— Ты! — прорычал он, тяжело шагнув вперед и на ходу расстегивая ремень с тяжелой медной пряжкой. — Из-за тебя, боров лесной, меня Гаврила чуть с дозора не выгнал! Сказал, раз я дурака в город пустил, так с меня за смуту на торгу и спрос! Я тебе сейчас эти ледышки с глаз вместе с мясом выбью!

Стражник замахнулся ремнем, готовый обрушить тяжелую пряжку на голову Анатолия. Внутренний аналитик мгновенно просчитал траекторию удара — это была верная черепно-мозговая травма, способная навсегда обнулить его миссию. Но уворачиваться было поздно, тяжелое тело инженера просто не успело бы среагировать.

Между ними внезапно вклинился Тихон. Молодой стражник перехватил руку товарища, упершись ботинками в доски пола.

— Окстись, Фрол! Убери ремень! — закричал парень, отталкивая пьяного сослуживца.

— Пусти, щенок! Я из него всю дурь выбью! — рявкнул Фрол, пытаясь вырваться, но хмель мешал ему стоять твердо.

— А если не дурь это?! — в голосе Тихона зазвенел неприкрытый, первобытный ужас, который заставил рыжебородого замереть. — Если он и впрямь Божий человек? Ударишь его — и весь род свой проклянешь! Дети твои в корчах помирать будут! Он затмение средь ясного дня пророчит, Фрол! С таким не шутят, за такое небо жестоко бьет!

Угроза административного наказания меркнет перед страхом сакральной кары. Это был еще один фундаментальный закон средневековой психологии, который Анатолий аккуратно занес в свою внутреннюю базу данных. Фрол тяжело задышал, переводя налитые кровью глаза с молодого стражника на абсолютно спокойного, неподвижного пленника в странных одеждах. Рука с ремнем медленно опустилась.

— Тьфу на вас обоих, — хрипло сплюнул рыжебородый, делая шаг назад и торопливо, почти испуганно осеняя себя широким крестом. — Коли брешет он, я сам ему поутру кишки выпущу. А коли правду бает…

Фрол не договорил, развернулся и, хлопнув дверью, растворился в ночной сырости.

Стук захлопнувшейся за рыжебородым стражником двери эхом прокатился под закопченным потолком караульни. Сквозняк взметнул пламя смоляного факела, выхватив из полумрака бледное, покрытое испариной лицо молодого Тихона.