Железное урочище

Это идеальная социальная ловушка. Если язычники убьют его, то княжеские гончие, прочесывая лес, найдут труп. И тогда карательная экспедиция вырежет общину до последнего человека за убийство божьего вестника. Но если они просто укажут ему тропу к городу, они отведут от себя удар христианского меча. Им не нужно ему верить. Им достаточно просто усомниться. В условиях теории игр, цена ошибки для них при его убийстве становится неприемлемо высокой, а цена сохранения ему жизни не стоит им ничего.

Анатолий плотнее прижал колени к груди, пряча озябшие кисти рук в глубокие карманы жилетки, и заставил себя провалиться в тяжелый, беспокойный сон. Промерзшая земля упрямо вытягивала из него последнее тепло, но измотанный стрессом организм требовал немедленной перезагрузки.

Пробуждение оказалось резким и унизительно болезненным. Тупой удар в ребра выбил из легких остатки согретого воздуха. Анатолий судорожно глотнул сырой утренний туман, густо пахнущий прелой хвоей и остывшей золой, и распахнул глаза. Прямо над ним возвышался человек волхва. Язычник презрительно кривил губы, а носок его грубого кожаного сапога, обмотанного ремешками, красноречиво свидетельствовал о способе побудки.

Лес тонул в блеклом, сизом мареве рассвета. Холод пробрался до самых костей, суставы скрипели, словно несмазанные шестерни ржавого механизма. Анатолий неуклюже, кряхтя от боли в ушибленном боку, поднялся на ноги и отряхнул влажные брюки от налипшей грязи. Ум, сбросив остатки сна, мгновенно восстановил вчерашнюю расстановку сил. Время для политического блефа пришло.

Волхв стоял у потухшего костра, кутаясь в свой волчий мех. Его бледные, выцветшие глаза внимательно и холодно изучали пленника.

— Мне нужно во Владимир, отче, — голос Анатолия прозвучал хрипло от ночной сырости, но совершенно твердо. — К князю Всеволоду.

Он выпрямился, выдерживая колючий взгляд старика, и пошел ва-банк.

— Я не помню своего прошлого и не знаю, кто я. Но в моей голове бьется только одна мысль, вложенная туда свыше: я должен предстать перед князем. Если я не дойду до его терема, на эту землю падет великая кровь, а те, кто меня задержал, первыми лягут под мечи княжеской дружины.

Это была классическая социальная ловушка. Идеальный конструкт, основанный на страхе маргинальной группы перед репрессивной государственной машиной. Однако уровень критического мышления у лидера язычников оказался значительно выше прогнозируемого.

Сухие, потрескавшиеся губы старика раздвинулись в откровенно насмешливой улыбке. Он издал тихий, шелестящий смешок, опираясь узловатыми пальцами на свой посох.

— Хитер ты, мешок с требухой, — покачал головой волхв. — Ох, хитер. Думаешь, испугался я твоих речей? Поверю, что сам князь спит и видит, как бы лесного бродягу в свои белокаменные палаты пустить? Не верю я тебе, путник. Ни единому слову твоему складному не верю.

Старик повернул голову и со смаком сплюнул в серый пепел кострища.

— Но и убивать не стану. Зачем кровь попусту лить? Лес и так сыт, костей в нем хватает, без твоих обойдется. Радим выведет тебя на тракт, а там ступай своей дорогой, Анатолий. Хоть к князю на посмешище, хоть волкам в зубы. Твоя воля. Может, еще и свидимся.

Анатолий мысленно выдохнул. Мышцы, сведенные судорогой напряжения, начали расслабляться. Прагматика этого сурового мира снова победила паранойю: убивать безоружного толстяка было просто нерентабельно, а тратить скудные запасы еды на его содержание — бессмысленно.

Волхв отвернулся, собираясь отдать приказ своим людям собирать стоянку, но вдруг замер. Воздух на поляне словно стал плотнее, звуки утреннего леса отошли на задний план.

— Но раз уж ты называешь себя человеком, несущим весть… — голос старика потерял насмешливые нотки, стал глухим и пугающе тяжелым. Он обернулся и посмотрел Анатолию прямо в глаза. — Раз уж сам в княжеский удел идешь… Дай мне совет. Что ждет нас? Тех, кто прячется в этих чащобах от креста и меча?

Анатолий замер. Его феноменальная память, натренированная десятилетиями скрупулезной работы с историческими монографиями, мгновенно выдала демографическую и социальную сводку по региону Залесья на конец двенадцатого века. Он точно знал, что произойдет с этими людьми. Он знал их будущее с абсолютной погрешностью математической формулы. Христианизация, централизация власти, вырубка лесов под пашни, полное уничтожение языческого уклада.

Истинное пророчество не нуждается в театральных эффектах. Самая страшная магия в этом мире — это безэмоциональное, ледяное знание объективных исторических процессов. И сейчас ему предстояло впервые использовать это оружие.

Анатолий поправил тяжелую роговую оправу очков, съехавшую на влажную от утреннего тумана переносицу. Сизая дымка змеилась между черными стволами вековых дубов, скрадывая звуки и пропитывая одежду ледяной сыростью. Старый волхв стоял напротив, плотнее запахивая на впалой груди жесткий волчий мех, и ждал. В его выцветших глазах не было веры, но билось отчаянное, звериное желание выжить.

— Железо, — хрипло произнес Анатолий, и это короткое слово упало в тишину леса, как тяжелый камень. — Ваше спасение — это железо.

Брови старика сошлись на переносице. Он перехватил узловатыми пальцами свой сучковатый посох, словно защищаясь от непонятных слов.

— Князю Всеволоду предстоят долгие годы войн, — продолжил Анатолий. Его мозг уже оперировал терминами макроэкономики и военно-промышленного комплекса, но языковой аппарат лихорадочно подыскивал понятия, доступные жителю двенадцатого века. — Ему придется ломать боярскую вольницу, биться с соседями, держать границы. Его дружина будет расти. Ей понадобятся сотни, тысячи мечей, наконечников для копий, кольчуг и подков. А железа всегда не хватает.

Волхв недовольно скривился и глухо кашлянул, сплевывая в пожухлую траву.

— Мы лесные люди, путник. Охотники да бортники. Мечи куют в городах, под княжьим глазом. К чему ты плетешь эти сети?

— К тому, отче, что в самых непроходимых топях, куда не сунется ни один княжеский мытарь, под слоем мха и торфа лежат тяжелые пласты ржавой земли. Болотной руды. Кричного железа.

Анатолий сделал шаг вперед, игнорируя тупую боль в отбитых ребрах. Запах прелой листвы смешался в его восприятии с фантомным запахом раскаленного металла.

— Уходите в самые глухие болота. Но не прячьтесь там, как мыши под веником. Копайте руду. Жгите древесный уголь и плавьте металл. Станьте главным ручейком, из которого пьют княжеские кузницы.

— Безумец, — прошипел старик, и его глаза сверкнули гневом. — Едва над топями поднимется дым наших печей, княжьи псы придут по нашему следу. Они увидят наши капища. Они вырежут нас за то, что мы не кланяемся их кресту!

Анатолий глубоко вдохнул влажный воздух. На языке вертелись слова «стратегический ресурс» и «винтик в государственной машине», но он вовремя прикусил губу. Идеи нужно упаковывать в правильный интерфейс.

— Не вырежут, — жестко оборвал его Анатолий. В его голосе зазвучал металл абсолютной уверенности. — Любой правитель, даже самый ревностный христианин, всегда закроет глаза на чужих богов, если эти боги куют силу для его войска. Это закон любой власти. Когда вы принесете князю первые подводы дешевого железа, он сам прикажет своим дружинникам ослепнуть и оглохнуть, проезжая мимо ваших лесов. Хозяин не засыпает землей колодец, который поит его коней в засуху. Вы станете для него таким колодцем. Медведь не ломает колоду, если пчелы сами несут ему мед.

Одна простая истина четко отпечаталась в сознании: экономическая целесообразность переводится на любой язык, от первобытного до современного. Прагматика бьет фанатизм всегда и везде.

Волхв замолчал. Тишину нарушало лишь тяжелое дыхание спавшего неподалеку Радима да редкие капли росы, срывающиеся с веток. Старик смотрел на грузного, нелепого чужака в странной одежде, и в его взгляде презрение медленно сменялось суеверным ужасом пополам с жадным интересом. Этот бродяга не кликушествовал. Он говорил так, словно уже держал судьбу княжеств в своих пухлых, непривычных к труду руках.

— Мы не умеем ставить большие печи, путник, — наконец глухо произнес волхв. В этой короткой фразе прозвучала безоговорочная капитуляция. — Наш металл хрупок, как сухой лед, а горны малы.

— Я научу, — кивнул Анатолий. Он машинально сунул замерзшие руки в карманы жилетки, нащупывая гладкий пластик зажигалки. — Я знаю, как строить высокие печи из огнеупорной глины. Знаю, как заставить реку крутить колесо, чтобы оно двигало меха, и огонь ревел, как сказочный змей, выжигая из руды всю скверну. Но сначала я должен войти во Владимир. Я должен стать тем, кто встретит ваши подводы у княжеского двора. Мне нужен доступ к правителю.

Старик долго смотрел на угасающие угли костра, словно пытаясь разглядеть в них то самое жаркое, раскаленное будущее, о котором говорил чужак. Густой туман обволакивал их фигуры, отрезая от остального мира.

— Слова твои чудны, Анатолий, — медленно проговорил волхв, поднимая тяжелый взгляд. — Звучат они не как человеческая речь, а как лязг кузнечного молота по наковальне. Холодно и страшно. Но в них есть жизнь.

Старик отвернулся, шагнул к спящему воину и с силой ткнул его концом посоха в ребра. Радим подскочил, ошалело хлопая глазами и непослушными пальцами хватаясь за топорище.

— Просыпайся. Выведешь лесного дурня на тракт, что к стольному граду ведет, — бросил волхв, не глядя на воина. Затем он снова повернулся к Анатолию. — Иди к своему князю. Ищи свою власть. Я не забуду этот уговор. Когда я все обдумаю, и когда в топях осядет первый снег… я найду тебя. Если, конечно, тебя не вздернут на воротах раньше.

Сделка была заключена. Анатолий почувствовал, как по напряженной спине прокатилась волна облегчения, смешанного с ледяным азартом. Первый, самый грубый кирпич в фундамент его будущей империи был заложен здесь, на грязной лесной поляне. Оставалось самое сложное — выжить на пути к престолу.

Лес неохотно, словно нехотя, выпускал их из своего сырого, цепкого чрева. Мокрые еловые лапы то и дело норовили хлестнуть по лицу, сбивая тяжелую роговую оправу очков. Анатолий тяжело, с присвистом дышал. Городской житель из конца двадцатого века, привыкший к асфальту и кабинетам, с трудом поспевал за легким, скользящим шагом лесного охотника. Тяжелая жилетка, впитав утреннюю росу, казалась теперь свинцовой кирасой, а толстая рифленая подошва современных ботинок, идеальная для городского снегопада, предательски скользила на раскисших от росы мшистых корнях.

Радим шел впереди, не оглядываясь. От его немытой овчины и пропотевшей льняной рубахи тянуло кислым, тяжелым духом первобытной жизни. Анатолий стиснул зубы, заставляя обрюзгшее тело двигаться вперед. Физический дискомфорт был колоссальным, пульс стучал в висках гулким набатом, но мозг, получивший четкую цель, работал в режиме непрерывного сбора данных. Чтобы выжить в административном центре чужой эпохи, ему требовалась оперативная разведывательная сводка. Социальная инженерия не работает вслепую. Ему нужно было знать структуру местного совета директоров, выявить лоббистов и понять, кто выполняет функции службы безопасности.

Анатолий ускорил шаг, поравнявшись со спиной провожатого. Начинать допрос с использованием терминологии системного анализа было бы самоубийственно, поэтому он лихорадочно переводил свои мысли на язык раннего средневековья.

— Скажи мне, Радим, — прохрипел Анатолий, стараясь придать голосу интонации уставшего, но любопытного путника. — Вот приду я в стольный град. Чьи терема там самые высокие, после княжеского? Кто у Всеволода Юрьевича по правую руку сидит, чье слово для него тяжелее золота?

Язычник не сбавил шага. Лишь фыркнул пренебрежительно, не оборачиваясь:

— А тебе, лесному дурню, какая печаль до боярских теремов? Твое место на паперти, с собаками кости делить, а не в княжью думу заглядывать.

— Пути Господни неисповедимы, — смиренно парировал Анатолий, на ходу выстраивая легенду. — В пустой голове моей видения бродят. Лица чужие мелькают, голоса звучат. Должен я знать, кого мне духи пророчат встретить. Кто нынче княжье ухо держит? Старые роды ростовские, или кто иной?

Слова про видения заставили Радима чуть замедлиться. Суеверный страх перед юродивыми сделал свое дело. Охотник переплюнул через плечо, отгоняя нечисть, и нехотя заговорил.

— Нет больше старой силы у ростовских да суздальских бояр, — глухо ответил воин, рубая топорищем мешающую ветку орешника. — Всеволод их гордыню в бараний рог скрутил. Кто противился — тех мечом поучил, кто хитрил — тех в земли дальние согнал. Не жалует он боярщину с их вотчинами.

Анатолий мысленно кивнул, фиксируя информацию. Классическая автократическая модель. Правитель ломает наследственную аристократию, выстраивая жесткую вертикаль власти. Значит, искать союзников среди старой элиты бессмысленно — они маргинализированы и токсичны. Опираться на них — значит автоматически стать врагом князя.

— А на кого же тогда он опирается, коли старым родам веры нет? — Анатолий споткнулся о скрытый в траве корень, чудом удержав равновесие, но вопроса не бросил. — Чьими руками суд вершит да дани собирает?

— Младшей дружиной своей правит, — в голосе Радима промелькнуло невольное уважение простолюдина к грубой силе. — Мечниками, что без роду, без племени, но князю преданы, аки псы цепные. Да тиунами своими, ключниками да мытарями, что из простых людей подняты. Им Всеволод города в кормление дает, они за него глотку кому хошь перегрызут.

Картина сложилась в идеальную логическую цепочку. Всеволод Большое Гнездо создает прототип чиновничьего аппарата и опричнины. Он приближает к себе людей, чей социальный статус и благополучие зависят исключительно от его личной милости. Это открывало перед Анатолием невероятное окно возможностей. В системе, где статус определяется происхождением, чужаку нет места. Но в системе, где статус определяется полезностью для сюзерена, человек с абсолютным знанием технологий и истории может взлететь на самый верх социальной пирамиды быстрее любой выпущенной из лука стрелы. Главное — найти правильную точку входа, минуя бюрократические барьеры тех самых верных тиунов.

Впереди между стволами деревьев забрезжил просвет. Воздух стал суше, запах прелой листвы сменился резким ароматом конского навоза, растоптанной глины и дорожной пыли. Деревья расступились, и Анатолий тяжело вывалился на обочину широкой, изрезанной глубокими колеями грунтовой дороги. Тракт. Кровеносная артерия средневековой логистики.

Радим остановился на опушке, не выходя из тени деревьев на открытое пространство. Лесной человек инстинктивно избегал государственных коммуникаций.

— Вот твоя дорога, путник, — язычник указал топорищем в сторону, где над лесом поднимались едва заметные в утреннем небе сизые дымки печных труб большого города. — Туда пойдешь — к полудню под белокаменные стены выйдешь. А коли не соврал ты волхву, и впрямь железо лить умеешь пуще прежнего… выживи там.

Охотник развернулся и бесшумно, как призрак, растворился в густом подлеске, оставив чужака один на один с суровой реальностью двенадцатого века.

Анатолий поправил очки, вытирая рукавом жилетки пот со лба. Озноб отступил, уступив место холодному, расчетливому азарту. Перед ним лежала грязная, разъезженная телегами дорога, ведущая в столицу Руси. В его карманах не было ни единой серебряной монеты, а его внешний вид мог вызвать лишь смех или агрессию. Но в его голове хранилась терабайтная база данных цивилизации, которая уже покорила атом и вышла в космос. И сейчас эту базу предстояло конвертировать во власть. Анатолий тяжело вздохнул, сделал первый шаг по раскисшей глине тракта и двинулся навстречу своей Империи.

Толстая рифленая подошва городских ботинок с чавканьем погрузилась в густую, неподатливую глину тракта. Это была не дорога в понимании человека двадцатого века, а прорезанная тележными колесами грязная рана на теле ландшафта, петляющая между полей и перелесков. Анатолий тяжело переступал с ноги на ногу, чувствуя, как жилетка, пропитанная ночной сыростью и потом, неумолимо тянет к земле.

Мимо, надсадно скрипя несмазанными осями, проползла телега, груженная мешками с зерном. Возница в серой посконной рубахе бросил на странного пухлого путника затравленный, настороженный взгляд и торопливо перекрестился, хлестнув тощую лошаденку вожжами. В нос ударил резкий, кислый запах конского пота, дегтя и немытого человеческого тела.

Анатолий проводил телегу взглядом и вытер испарину со лба тыльной стороной ладони. Холодный аналитический разум — это прекрасный инструмент, но сейчас он был заперт в теле тридцатилетнего, совершенно неспортивного советского инженера. Да, его сердце работало как мотор, а молодость давала запас прочности, но избыточный вес и полное отсутствие физической подготовки давали о себе знать: дыхание сбивалось, а икры горели от непривычной нагрузки. Вся его колоссальная эрудиция не могла отменить базовых физиологических потребностей. Здесь, на раскисшей колее двенадцатого века, он внезапно и очень остро осознал свою хрупкость. Любая случайная стрела, укус бешеной собаки или банальная кишечная инфекция могли обнулить терабайты знаний в его голове до того, как он успеет их применить.

Вывод сформулировался сам собой: выживание в этой эпохе зависит не столько от интеллекта, сколько от скорости интеграции в социум. Одиночка здесь — это биологический мусор. Ему срочно нужна социальная капсула, статус, который заставит местную экосистему кормить его и защищать.

Лес окончательно расступился, и тракт вынырнул на широкое всхолмление. Анатолий остановился, тяжело опираясь руками о колени и восстанавливая сбитое дыхание, и поднял взгляд.

Впереди, в сизоватой дымке разгорающегося дня, лежал Владимир. Он разительно отличался от стерильных исторических реконструкций в академических справочниках. Это был не сказочный златоглавый град из былин, а огромный, почерневший от горя погост. Город был жестоко, почти под корень выжжен.

Память Анатолия немедленно выдала нужную дату: тринадцатое апреля тысяча сто восемьдесят пятого года. Катастрофический пожар, совпавший с сильным ветром, сожрал тридцать две деревянные церкви и практически всю жилую застройку.

Прямо перед ним, за крутыми земляными валами, зияли гигантские черные проплешины пепелищ. Там, где должны были возвышаться крепкие дубовые терема и ремесленные слободы, сейчас копошились люди, похожие на чумазых муравьев, деловито разбирающие обугленные завалы. Воздух был пропитан тяжелой, въедливой гарью, которая перебивала даже запахи конского навоза и весенней земли.

Но самым страшным зрелищем был Успенский собор. Главный символ Владимирской Руси, выстроенный из белого известняка, возвышался над мертвым деревянным морем не как сияющий айсберг, а как изувеченный инвалид. От запредельного жара его некогда идеальные стены покрылись глубокими, рваными трещинами и закоптились до черноты. Купола потускнели, а из зияющих пустых глазниц окон веяло пустотой — Анатолий знал, что внутри выгорело абсолютно всё, от деревянных хоров до драгоценных икон.

Пощадил огонь лишь Золотые ворота. Этот массивный каменный куб с проездной аркой, инфраструктурный шедевр, выполняющий роль главного узла обороны, возвышался на краю холма как одинокий памятник уцелевшей государственности. Именно туда, в эту гулкую каменную глотку, сейчас стекались со всей округи скрипучие телеги с лесом для восстановления, всадники и пешие люди с измазанными сажей лицами. Анатолий поправил очки, выдохнул горький воздух и двинулся к единственному работающему входу в выжженную столицу.

Анатолий влился в этот людской поток, стараясь держаться обочины и не привлекать лишнего внимания. Однако его габариты, очки и обилие карманов работали как визуальная сирена. Возле самой арки, где тянуло холодной тенью и резким запахом конской мочи, путь ему преградили скрещенные древки копий.

Двое стражников — рослые, плечистые мужики в тусклых, покрытых пятнами ржавчины кольчугах и каплевидных шлемах — брезгливо оглядели чужака.

— Стой, чудище лесное, — рявкнул тот, что постарше, с рыжей, всклокоченной бородой. Он бесцеремонно ткнул тупым концом древка Анатолию в живот. — Ты что за зверь такой будешь? Лицом молод, летами крепок, а нарядился как скоморох на ярмарке! А на глазах что за лед застыл?

Стражник протянул грязный палец, намереваясь ткнуть в стекло очков. Анатолий плавно, но твердо отстранился, опуская голову в покорном поклоне.

— Калика я перехожий, люди добрые, — смиренно пропел он, старательно модулируя голос, лишая его привычных менторских интонаций. — Божий странник. Шел издалека, да в лесу лихоманка напала. Память отшибло напрочь. Ни имени своего не помню, ни ремесла. А одежа эта чудная — так что добрые люди подали, то и ношу. Не гневитесь на убогого.

Молодой стражник удивленно присвистнул, разглядывая жилетку:

— Ишь ты, из лоскутов сшито, а швов не видать. И карманов тьма, будто у вора базарного.

— Оставь его, — буркнул рыжебородый, убирая копье. В его глазах мелькнуло презрение к сильному телом, но «слабому умом» парню. — На нем пахать надо, боров здоровый, а он дурачком прикинулся да куски собирает. Тьфу. Ступай в город, юродивый. Да смотри, не чуди на торгу, карманы чужие не щупай. Увижу, что татьбой промышляешь — велю руки по локоть отрубить, молод ты или стар, мне без разницы.

Анатолий коротко перекрестился, как делали в толпе, и скользнул в гулкую полутьму каменной арки.

Очередной аналитический срез прошел успешно. Система безопасности раннего средневековья строилась исключительно на визуальной оценке угрозы. Отсутствие оружия и показная покорность делали молодого мужчину невидимым для репрессивного аппарата. Статус «тронутого умом», потерявшего память странника, работал как идеальный социальный камуфляж.

Едва он вышел из-под сводов ворот, на него обрушилась какофония столичной жизни. Город ревел, мычал, стучал молотами и матерился на все лады. Узкие улочки, вымощенные скользкими бревнами, утопали в густой грязи, перемешанной с навозом. Мимо пробегали чумазые дети, тащили на коромыслах воду хмурые бабы, где-то истошно визжала свинья, которую резал мясник. В воздухе висела плотная взвесь из дыма кузниц, запаха свежепеченого хлеба, крови и нечистот. Это был живой, пульсирующий организм экономики двенадцатого века, лишенный всяких санитарных норм, но обладающий бешеной витальностью.

Анатолий медленно брел вдоль торговых рядов, машинально уворачиваясь от снующих носильщиков. Его взгляд молодого ученого выхватывал детали: скудность ассортимента железных изделий на прилавках, грубость выделки тканей, ужасающее состояние зубов у прохожих. Поле для прогрессорства было поистине безграничным.

Он поднял глаза. Вдалеке, на самой высокой точке холма, за дополнительным рядом дубовых стен возвышались княжеские палаты. Детинец. Сердце системы. Мозг всей Русской земли.

Подойти к этим воротам в образе калики и постучать в них было невозможно — стража просто забьет молодого бродягу палками, решив, что он пришел клянчить милостыню. Ему нужен был катализатор. Событие экстраординарного масштаба, которое заставит самого князя искать встречи с ним.

Анатолий остановился у коновязи, прислонившись спиной к шершавому, теплому от весеннего солнца бревну. Ему жизненно необходимо было откалибровать свои внутренние хронометры. Эпоху он знал со слов старого волхва — время правления Всеволода Большое Гнездо. Но какой сейчас год? Месяц? Ошибка в расчетах означала верную смерть.

Ответ пришел сам, вынырнув из разноголосого рыночного гула. В нескольких шагах от него двое дородных, одетых в добротное сукно купцов шумно обсуждали задержку южных караванов.

— Говорю тебе, встал торг с полуднем! — горячился один из них, потрясая пухлым кулаком в сторону невидимого собеседника. — Игорь Святославич Северский дружину собрал да в Дикое поле ушел, половцев воевать! Почитай, неделю как за реку Донец переправились, все степные пути теперь перекрыты, пока кровь не прольется!

Анатолий замер, почти перестав дышать. Информация мгновенно загрузилась в аналитический центр его мозга. Поход князя Игоря Новгород-Северского на половцев. Тот самый, катастрофический поход, который станет основой для «Слова о полку Игореве». Энциклопедическая память выдала точный, не подлежащий сомнению результат: весна тысяча сто восемьдесят пятого года.

Он быстро поднял голову, оценивая зеленую дымку молодой листвы на деревьях за ближайшей монастырской стеной и мягкое, еще не обжигающее тепло солнца. Конец апреля.