Моя обыкновенная жизнь

Алла Гатилова

Моя обыкновенная жизнь

Ты можешь много, пока не знаешь, что это

невозможно.

1. МОЯ ПЕРВАЯ ГЛАВА

Помню себя я видимо лет с трех. Ну не то, чтобы прямо помню себя всю. Но отдельными местами и полянами достаточно отчетливо. К тому же, если учесть, что мои родители говорили, что, будучи молодой семьей, мы до моих трех, или четырех лет жили на квартире у хозяйки в частном доме. Вокруг дома был небольшой участок, там росли несколько яблонь.

Вот моя первая картинка, которую я достаю из пыльных кладовых моей памяти. Зима. Снегу уже достаточно много. Он белый, настоящий, лежит плотным покрывалом. На мне серая цигейковая шуба и такая же шапка, на ногах валенки. Это прямо примета советского детства. Мы выходим с отцом во двор, прихватив наживку на синичек — кусочки сала, которое я старательно выковыривала перед тем за завтраком из такой толстой вареной колбасы. Наковыряли мы с отцом этого колбасного сала и отправились в сад подкармливать синичек. Думаю, что и воробьи бы не отказались. Но помню, как отец говорил, что сало очень любят синички. Так вот, мы подходили к яблоням, утопавшим в снежных сугробах, чтобы наколоть эти кусочки на тонкие веточки. Благодаря тому, что снега было много и он уже хорошо улежался, достать до нижних веток мне в мои три года было легко. И, видимо, занятие это, мне очень нравилось, потому что я не помню, ни что было до, ни что было после, даже не помню, а были ли вообще эти синички, а вот как добывала колбасное сало из недр колбасы за завтраком, сидя за столом, затем рассматривала мир вокруг через образовавшиеся в колбасном круге дырочки, а потом нанизывала кусочки сала на кончики веток в саду, которые оказались зимой так близко, вот это помню очень хорошо.

Еще одно яркое, как вспышка воспоминание. Картинка вторая.

Хозяйка квартиры — баба Надя конечно была в ту пору женщиной довольно молодой, как я теперь понимаю. У нее было две дочери видимо лет двадцати с небольшим, или чуть больше, чем с небольшим. Но я любила называть ее Бабулькой.

Работала Бабулька то ли кассиром, то ли бухгалтером. Этого я не помню. Но помню, что в доме были огромные конторские счеты с деревянными костяшками и деревянные полы, а еще длинный коридор. Одна из дочерей Бабульки, Галина, работала надомницей, как тогда говорили. Она вязала или плела пуховые платки, но не спицами. В коридоре стояла деревянная рама — сколоченный из брусков четырехугольник. По периметру, то есть со всех четырех сторон этой рамы в бруски были вбиты на одинаковом расстоянии друг от друга гвоздики, на которые крепились нити. Точно помню, что такие гвоздики были вбиты в верхний брусок. На них были закреплены основные нити для будущего пухового платка. Самым любимым моим развлечением было садиться в огромные конторские счеты с деревянными костяшками и кататься по деревянному полу длинного коридора. Ух, как они гремели! А я ехала в них точно лягушонка в коробчонке! А однажды я проезжала мимо рамки с натянутыми на гвоздях пуховыми нитями и едва начатой работой…я решила сделать остановку, чтобы получше рассмотреть этот объект. А видимо где-то недалеко мастерица оставила ножницы… Одним словом, где я взяла их, об этом моя память умалчивает. Но вот то обстоятельство, что я старательно и аккуратно срезала каждую ниточку с нескрываемым удовольствием, это я помню очень отчетливо как сейчас и словно слышу резвое вжжик, вжжик, вжик… Где были в это время все взрослые, понятия не имею.

Спустя время мы переехали в однокомнатную квартиру на четвертом этаже пятиэтажки, которую получил отец, а еще немного позже Бабулька со своими дочерями тоже получила квартиру в новостройке в том же районе города не так далеко от нас. Мы даже иногда ходили к ним в гости…

Картинка третья. Мне лет пять-шесть. Зима. Мы с отцом стоим на перроне вокзала, смотрим на отправляющийся поезд и отец говорит мне:

— Этот поезд отправляется в Москву, когда-нибудь мы тоже поедем с Москву. Когда-нибудь не наступило никогда…Отец умер, когда мне было тринадцать. В столицу мы так и не съездили, да собственно не было даже и планов, кроме этого разговора на вокзале…

В Москве жили то ли родственники какие-то, то ли друзья отца. Помню красивую молодую пару, брюнет Владимир и фигуристая, скорее крашенная блондинка, Лидия, а их дочка Светка-всезнайка меня прямо бесила конкретно. Хотя приезжали они нечасто. Где жили не помню, но точно не у нас в однушке. А я поняла, что все надо делать сразу, не откладывать на когда-нибудь. Когда-нибудь обычно означает никогда…

А потом был еще один случай, последний. Не подумав, вернее, подумав, что я в самом деле хочу, кажется в начале второго класса, я записалась за компанию в музыкальную школу на аккордеон. Первый год прошел достаточно благополучно в стенах нашей же образовательной школы. Но компания моя рассосалась. А мои родители не могли позволить мне не довести начатое до конца. Позже построили, а скорее приспособили, какое-то отдельное здание для музыкальной школы в том же районе, как раз поближе к дому, где жила Бабулька. Потом мы переехали в новую трехкомнатную квартиру, связи ослабли, в гости мы уже не ходили. Но в музыкалку я продолжала ходить после уроков в общеобразовательной школе все в том же районе, откуда мы переехали в новую квартиру. А еще через три года умер мой отец.

И вот однажды зимой я шла из общеобразовательной школы в музыкальную, а там недалеко была остановка трамвая. И вот как раз из подошедшего трамвая вышла Бабулька. Мы узнали друг друга и обрадовались встрече. Но мне было нужно на урок. Она пригласила в гости. Я пообещала зайти после урока, надеясь, что через полтора часа буду свободна. Я очень хотела забежать к ней на чай и поболтать. Но вмешался ненавистный случай…

В музыкалку приехал ни то симфонический оркестр, ни то ансамбль струнных инструментов с концертом. И конечно нас, учеников музыкальной школы, решили непременно окультурить и привить чувство прекрасного, не спрашивая нашего желания и времени. Помню, как хромая тетка-баянистка вылавливала нас из раздевалки и загоняла на этот концерт, который продлился неприлично долго. Я не могла ей объяснить, что мне надо уйти, я обещала, меня ждут! Сначала я еще надеялась успеть, но каждые полчаса моя надежда таяла. Когда наконец все закончилось, я вышла на улицу в кромешной тьме. Вернее, при ярком свете фонарей на фоне черного неба. Ведь зимой темнеет слишком рано и идти в гости было уже слишком поздно. Надо было ехать домой, а это целый час в дороге, да еще уроки. Телефонов тогда у нас не было, и я не могла бы сообщить матери, почему задерживаюсь…Больше мне не удалось встретится с Бабой Надей. Спустя время мать сообщила, что она умерла. Как же я ненавидела эту хромую баянистку! Да и до сих пор ненавижу, когда вспоминаю, что взрослость дала ей право распоряжаться чужим временем, решать, кто и когда может или не может жить своей жизнью, даже, если это жизнь детей, которые тоже люди, хотя и невзрослые. Мне было важнее уйти, а не насильно любить прекрасное! Это была последняя возможность, которую у меня отняли.

Картинка следующая. Моя мать работала воспитателем детского сада. Первая смена, рабочий день с семи утра. Подъем в шесть или раньше. Сборы как в армии, автобус, дорога от автобуса. Меня в охапку туда же. В общем спартанское утро. Когда я пошла в школу в неполных семь лет, утро было еще интереснее.

У меня длинные волосы с самого раннего детства. Справляться с ними самостоятельно в начальных классах я конечно на умела еще, косы, ленты, хвосты, ну все вот это, чтобы выглядеть приличной школьницей. А ленты у меня были две по два метра. Утреннее священное действо выглядело так: мать будила меня под звуки утреннего гимна, что раздавались из радиоприемника в шесть утра. Я вставала, умывалась, надевала коричневое школьное платье, садилась на кухне на табурет. Мать заплетала мне тугую косу, вплетая ленту, я зевая сидела на табурете, слушая бодрый голос ведущего утренней гимнастики из радиоприемника. Мать управлялась за десять минут и вместе с фразой неунывающей ведущей или ведущего: утренняя гимнастика окончена, переходите к водным процедурам, я сползала с табурета в косах и бантах с непременным видом отличницы и шла на собранный диван досыпать в позе полусидя-полулежа, зато в форме, с тугими косами и вся в бантах.

Как-то уже будучи взрослой где-то я прочла, что для выработки определенной привычки достаточно выполнять определенное действие в течение двух месяцев. Если применить это правило к моему вынужденному раннему подъему в течение многих лет, то могу сказать, что не хрена оно не работает. Ибо, когда я наконец-то научилась сама справляться со своими волосами и казалось бы — вот оно-счастье, не тут-то было! Уроки начинаются с восемь тридцать, можно не вставать в шесть утра, а фиг там! Я же говорила, что мои родители получили квартиру в новом районе. Радость конечно, но школ там еще не было. Я с пятого класса начала ездить с пересадкой на двух автобусах в школу. Подъем был в шесть тридцать. Ну к чему я это все? А к тому, что брешут все про привычки. Не сработало правило. Никакой привычки раннего подъема у меня так и не случилось. А случилась мечта вставать тогда, когда захочу и это ни как ни в шесть и ни в семь утра. Столько лет я мечтала по утрам спать вдоволь. И вот оно свершилось! Теперь дети взрослые, до работы пешком десять минут. Начало рабочего дня в десять. А в выходной мое утро начинается не раньше десяти.

А еще, мысленно возвращаясь в детство, я понимаю, что родители для меня всегда были люди, с которыми я живу в одной квартире, но у каждого своя территория и свой диалект. Мы сосуществовали. Никаких крепких душевных связей, никаких связующих нитей. Ну и никаких разрывов, травм и потерь.

В мои тринадцать, когда я была в седьмом классе, заболел и умер мой отец. Ах да, я уже говорила об этом. Ну так вот, не болел, не болел, а потом рааз, ну не раз, а за два месяца…Наступила зима, холода. У отца стали отекать кончики пальцев. Вот прямо такие водянки на подушечках и от этого он не мог застегнуть пуговицы на сорочке. Я ему их застегивала…Когда отец все же обратился к врачу, его срочно положили в больницу. Двадцать шестого января он умер. Отказали почки. Как точно звучал диагноз я не знаю. Помню это чувство, что дома стало тише…Понадобилось время научится жить втроем: я, мать и брат, который моложе меня на восемь лет.

А через год, когда я была уже в восьмом классе, со мной случилась история немного печальная, хотя, как посмотреть… Пятнадцатое марта. Зима не отступает. Лежит снег, кое-где по дорожкам утоптанный до льда. Мороз. Темнеет по-прежнему еще рано, хотя все же позже, чем в декабре. До магазина минут пятнадцать. Спускаются сумерки. Выяснилось, что дома нужен хлеб. Я собралась и отправилась за покупкой. На улице тихо, морозно. Одним словом, красота. Голубое небо красиво синеет, затем плавно темнеет. До магазина остается метров сто. Я поскальзываюсь и падаю. Зимой ведь это не хитрое дело. Пытаюсь встать и чувствую, что левую ногу пронзает резкая боль. Я делаю еще одну попытку, кое-как встаю, но понимаю, что идти практически не могу. При каждом шаге, ногу в районе лодыжки словно простреливает. Но до магазина гораздо ближе, чем до дома. А дома мать, младший брат и старшая двоюродная сестра, которая приехала в город учиться в институте. И они-то знают, что я куплю хлеба. Поэтому я поняла, что домой все равно ковылять придется, что так, что так. Но лучше с хлебом. Я-то почти дошла. Ну в общем кое-как, кажется с чьей- то помощью, я дошла до магазина, купила хлеба, и поковыляла обратно. По пути мне помогла прохожая женщина, довела меня до лифта. Вот теперь понимаю, хорошо, что лифт случайно не сломался. До девятого этажа мне бы не допрыгать было. Дома, когда я наконец добралась и плюхнулась в кресло, которое стояло у нас в прихожей, я спокойно сказала матери: я кажется сломала ногу. Ну, а дальше: такси, травмпункт, гипсовая лангетка и три недели дома. Кстати, хорошо, что уличный телефон-автомат находился как раз перед нашим подъездом.

После всего этого уже дома, накрываясь одеялом я лежала, рассматривая узор на ковре, что вешали тогда на стену. Из трехпрограмника теплый голос Валентины Легкоступовой пел про ягоду-малину. Я слушала спокойно засыпая. Впереди было ровно три недели покоя. Не надо рано вставать, не надо никуда спешить. Я самостоятельно изучала новые темы уроков по учебникам, решала задания, а еще именно тогда прочитала волшебные книги: Вильяма Козлова «Президент каменного острова» «Президент не уходит в отставку», ну и конечно «Джэн Эйр» Шарлоты Бронте, страницы которой врезались в память и долгое время я помнила их наизусть.

Этих трех недель весне хватило, чтобы полностью вступить в свои права. Когда мне сняли гипс, по улицам во всю бежали звонкие ручьи, а я медленно шла в новеньких кроссовках и с наслаждением вдыхала пьянящий воздух.

Теперь, спустя столько лет я вспомнила эту историю, себя и «мне стало меня так жалко»,- как говорит моя уже взрослая дочь. Я теперь даже удивляюсь, что я ничуть не сомневалась, что должна дойти до магазина, что не впала в панику…Зато это был не последний случай с переломом. Через двадцать пять лет у меня случился точно такой же перелом в том же месте той же самой ноги, но только летом. А врач мне достался молодой, недавний выпускник вуза. Но волноваться ему было не за что. Он был в надежных руках опытной пациентки. Уж я-то точно знала, как проходит процесс восстановления после перелома лодыжки и сколько недель требуется носить лангетку, конечно с учетом возраста пациента. Вот только понять я не смогла, для чего мне при переломе необходимо сдать анализы, которые гуманная администрация поликлиники с материнской заботой о пациентах разместила на четвертом этаже здания, да и лифт неожиданно отключили. Ну, это, как говорится, совсем другая история.

2. ПОЛИТИНФОРМАЦИЯ

Были в мои школьные годы два детских журнала ПИОНЕР и КОСТЁР, такие достаточно объёмные и формат А4. Это вам не какие-то раскраски и комиксы, самые настоящие художественные журналы. Там печатали рассказы, стихи, обязательно полезное что-нибудь для советских школьников. И родители их ежегодно выписывали.

В одном из таких журналов была постоянная рубрика, которая называлась: И ВСЕ ЗАСМЕЯЛИСЬ…

Именно такой фразой заканчивались все весёлые истории из школьной жизни. А у вас случались в школьной жизни весёлые истории? Я вот что-то не смогла вспомнить. А они ведь наверняка случались. Но где-то затерялись в закоулках памяти.

Ну разве что, вот помню ещё из обязательного моих школьных лет — это раз в неделю политинформация. И проводили её в тяжёлый понедельник и обязательно в 8 утра перед уроками, ну потому, что после уроков было нас не поймать и в класс не собрать.

Так вот, было это так. Назначили за все эти политические мучения ответственным Димку Дубского, такого плотного, коренастого как дуб, спокойного как удав, нашего одноклассника. Димка должен был найти в газетах подходящие для нашего общественно-политического развития заметки, вырезать их, раздать, ну и нести полную ответственность за наше политическое сознание. А на этой политической экзекуции, тьфу ты, политинформации, выполнять роль ведущего, ну как мужик из телевизора.

На деле же было совсем не так. Каждый понедельник сонные одноклассники медленно заполняли кабинет, с грохотом усаживались за парты, шурша школьными сумками. Стихали. Затем наша новая классная, которая пришла на смену любимой учительнице, уехавшей в Москву с мужем-военным, и эту новую по фамилии ГАДИЦКАЯ мы жутко ненавидели, становилась перед классом.

Эта ГАДИЦКАЯ поразительно соответствовала своей фамилии. Ходили слухи, что когда-то она окончила нашу же школу с золотой медалью. Но медаль никак не пошла ей на пользу. ГАДИЦКАЯ весь учебный год проходила, как бы теперь сказали, в двух луках, и были они один горче другого. Один состоял из столетнего синего, кажется велюрового платья, другой — это коричневая юбка и коричневый свитер, распущенные петли которого неумолимо полезли вверх по рукавам и бокам.

Ну и за эти, ползущие петли в том числе, и за противный постоянный крик, мы люто ненавидели ГАДИЦКУЮ. Нет, ну а что!? Ведь аттестат с отличием не красит человека, если петли его свитера ползут. Ибо ещё Антон Палыч говорил, что в человеке ВСЕ ДОЛЖНО БЫТЬ ПРЕКРАСНО, понимаете? ВСЕ! Все, а не только школьный аттестат. Ну так вот, ГАДИЦКАЯ ста становилась перед классом и командовала: «Дубский, начинай!»

Димка меедленно вставал из-за парты, затем меедленно двигался к доске, меедленно разворачивался и также медленно, растягивая слова произносил мантру: «Сегодня (пауза) должна была быть политинформация (пауза) на тему…, но… далее следовал глубокий и громкий вздох Димки (и, внимание финал), но никто не подготовился», — наконец заканчивал свою реплику Дубский. Затем пауза. Тут на сцену, вернее на середину класса, выходила ГАДИЦКАЯ и приступала к своей партии. Она смотрела на Димку выпучив глаза, начинала что-то орать. Димка продолжал невозмутимо стоять у доски, только немного потупив взор. А в наших глазах он был не меньше, чем Александр Матросов, накрывший собой огневую точку. Но огневая точка все разгоралась, затем она поворачивалась лицом к классу, то есть к нам, продолжая строчить и увещевать, напоминая нам о нашем политическом равнодушии, безнравственности и неблагонадежности. Мы молчали… сначала.

Но тут вступал Димка тихо так, но очень красноречиво. А было это в те годы, когда на центральных каналах телевидения впервые выпуски новостей стали сопровождаться сурдопереводом. Такое маленькое окошко на экране справа внизу и там тётенька или дяденька-сурдопереводчик на языке жестов рассказывали новости. Так вот, наш Димка до этого тихо и невозмутимо стоявший у доски, принимавший на себя все эмоциональные взрывы ГАДИЦКОЙ, превращался в классного сурдопереводчика, как только ГАДИЦКАЯ поворачивалась к нему спиной, а к классу лицом.

Сначала мы сидели, понурив свои головы, полностью признав свою политическую неблагонадежность, а по мере того как крик ГАДИЦКОЙ становился все громче, все эмоциональнее, наш сурдопереводчик, старался жестикулировать все активнее. И надо сказать получалось это у него замечательно, очень уместно, очень профессионально. Мы потихоньку переключали свое внимание с главного диктора наших новостей на переводчика и начинали хихикать. ГАДИЦКАЯ резко поворачивала голову, а Димка успевал замереть, надеть на лицо выражение спокойного равнодушия. ГАДИЦКАЯ, посмотрев на сонного Димку, снова возвращала свой взор к классу и продолжала свою речь. А Дубский свой перевод. Мы уже не сдерживаясь хохотали во всю.

И так проходило утро каждого понедельника. ГАДИЦКАЯ вела новости, Димка сопровождал их сурдопереводом. Мы хохотали, надрывая животы, ведь главное было продержаться двадцать минут, так как в восемь тридцать начинался первый урок. А ученье, как известно свет, лишить которого даже ГАДИЦКАЯ нас не могла.

Уже работая в образовательном учреждении, я как-то проводила мероприятие с первоклассниками. В игровом моменте предложила им продолжить известные пословицы. Я говорю: без труда не выловить, дети продолжают: рыбку из пруда. Я говорю: ученье — свет, дети продолжают: а неученье… И вдруг одна девчушка вместо известного варианта кричит: а неученье — СМЕРТЬ!

Так что будем учиться! И будем жить!

3. СИСТЕМА ДАЛА СБОЙ

Вот сейчас у школьников то вступительные экзамены, без коих в какой-нибудь приличный лицей, гимназию не возьмут, то ВэПээРы, то ОГЭ и ЕГЭ, прости Господи.

А раньше учись себе целых восемь лет беззаботно. Но только годовые контрольные и диктанты, да и все. Кто-то из взрослых ныне людей может мне возразить, но у нас было именно так. Первые экзамены были после окончания восьмого класса. И было их четыре, но это не точно. Вот третий у нас точно был литература письменно, а по-человечески, обычное сочинение.

Вот как думаете экзамены — это ж серьезно и ответственно? А как же! Ведь для части восьмиклассников они выпускные. Поэтому и к сочинениям готовились заранее, писали их ни раз и ни два и по произведения русских классиков, и по произведения советских писателей, и на свободные темы. Одним словом, разбуди ночью вопросом, а ну-ка, голуба моя, напиши-как мне сочинение на тему… А ты такая:

— А вот, извольте.

Так что готовность изложить свои мысли на бумаге в течение трех экзаменационных часов была стопроцентная. И вот на календаре конец мая, самые последние деньки.

На стенде в школьном фойе повесили расписание экзаменов. Это прямо святой документ для восьмиклассников, по которому им жить целых две недели. Каждый с волнением всматривался в строчки, для пущей уверенности водил по строчкам пальцем, выписывал в блокнот даты.

Пошла и я за компанию постоять у стенда. Посмотрела, когда первый экзамен. Он оказался в понедельник. Ну, что ж, логично начинать что-то новое в понедельник. Так, второй экзамен, ага, в четверг. Ну тут тоже логично, два дня на подготовку к следующему экзамену. А что после четверга ровно через два дня наступит воскресенье, меня не смутило ни разу. Что с того, что воскресенье!? Сказано экзамены, значит экзамены! Кому это тут неудобно в воскресенье?

Система мне была ясна, и я совершенно уверенная в том, что поняла основной принцип, больше не стала себя утруждать изучением расписания экзаменов.

Итак, мы сдали первый экзамен, затем второй… Потом прошла пятница и вот утро субботы. И тут у нас дома неожиданно случился ремонт по-быстрому. Решили переклеить обои в маленькой комнате, девять квадратных метров. Решили, сделали! Не впервой! И вот где-то во втором часу дня, когда мы только доклеили последний кусок обоев, в дверь раздался звонок.

Это была ещё додомофонная эпоха, так что звонили прямо в звонок на входной двери. Я пошла открывать. Каково же было моё удивление, когда открыв дверь, я увидела на пороге родительницу одного моего одноклассника. Я уже кажется рассказывала, что до моей школы было час езды с пересадкой. Ну и всех родительниц всех моих одноклассников я конечно не знала так хорошо, как мать Димки Васильева. Были у него, конечно определенные проблемы, ну и она просто жила в школе, чтобы Димка хоть как-то её закончил. Поэтому, эту Димкину мать знали все.

Короче говоря, она похоже удивилась мне не меньше, чем я ей. Через минуту посыльная собралась с мыслями и задала мне коварный вопрос:

— А ты почему не была на экзамене?

Тут настала моя очередь удивиться ещё больше: а что, у нас экзамен? — спросила я, между прочим твёрдая хорошистка и заместитель комсорга класса, в начальных классах даже отличница и командир звездочки.

— Одевайся, поехали,- скомандовала Димкина мать.

— Куда? — все ещё не понимала я.

— Экзамен сдавать!

Я, как положено приличной ученице, надела коричневую школьную форму, белый фартук, экзамен все-таки! взяла ручку и двенадцать копеек на проезд, с учётом двух пересадок туда и обратно.

И вот к двум часам дня я прибыла школу. В школе было тихо, в окна светило яркое солнце, деревянный пол коридоров уже был вымыт и свеж. Я вошла в кабинет, где с утра мои одноклассники трудились над экзаменационным сочинением, а теперь в пустом классе сидела учитель русского и литературы, она же наша классная и проверяла сочинения.

Я села за первую парту, напротив. Классная назвала мне три темы, из которых я должна была выбрать для себя одну и писать сочинение. Опуская подробности, скажу, что я взяла свободную тему Мой любимый праздник и писала о Дне Победы. А две другие я даже не помню. К пяти часам я закончила сочинение, сдала тетрадь и попрощалась. Классная читала последнюю работу из стопки. Следующая и самая последняя тетрадь была моя.

С чувством выполненного долга я зашагала на выход. К моему удивлению входная дверь была заперта. Через несколько минут я услышала шаги. Техничка, помыв полы, закрыла на ключ входную дверь, чтобы с улицы не забегали ребята, гонявшие на стадионе мяч и не нарушали чистоту. Тётя Валя, увидев меня в форме и белом фартуке, премного удивилась, спросила:

— А ты что тут?

— Экзамен сдавала, — не без гордости заявила я, вышла на улицу и подумала: все-таки хорошо, что мы сегодня поклеили обои, а завтра можно отдыхать.

4. ЗИМА В РОССИИ…

Школа, в которой я училась была расположена в районе городских пятиэтажек, недалеко от дороги с односторонним движением транспорта. Собственно, на углу, где одна улица плавно переходила в другую. Из школьных окон трехэтажного здания были видны, поворачивающие из-за угла и проезжающие мимо редкие автомобили и городские экарусы. А через дорогу на противоположной стороне был сосновый лес.