Геометрия падения: Асимметрия чувств

Это была война. Но не та красивая, эстетически выверенная война, которую я вела с помощью декора и освещения. Это была грязная, позиционная война на истощение. Тимур думал, что он поймал меня в ловушку. Но он забыл, что гимнастки обладают невероятной гибкостью. Мы можем вывернуться из любого захвата, если готовы пожертвовать парой суставов.

Я закрыла глаза и начала выстраивать новый план. В моей голове возникали не образы цветов и тканей, а колонки цифр и пункты договоров. Я деконструировала ситуацию, как когда-то деконструировала сложные связки на ковре. Акцент на слабых местах. Поиск точки опоры. Использование силы противника против него самого.

Тимур выкупил мои долги. Это означало, что теперь он связан со мной сильнее, чем любым контрактом на аренду. Он не просто владелец усадьбы, он мой финансовый куратор. И это давало мне доступ к его бухгалтерии, к его активам, к самой структуре его бизнеса. Он думал, что держит меня за горло, но на самом деле он просто подставил свою шею под мой захват.

Я встала и подошла к окну. Внизу рабочие грузили зеркала обратно в фургон. Сад выглядел пустым и заброшенным. Но в этой пустоте была своя графика, своя жесткая, мужская красота.

Я вынула из волос шпильку, и моя прическа, которую я так тщательно выстраивала с утра, рассыпалась по плечам. Это был первый шаг. Отказ от идеальной формы ради эффективного содержания.

Завтра в девять. Я буду готова. Я не надену свой лучший костюм и не буду рисовать на лице маску уверенности. Я приду туда такой, какая я есть - женщиной, которой нечего терять, кроме своих долгов. А это самый опасный вид противника.

Тимур хотел правды? Он ее получит. Но правда - это тоже форма. И я позабочусь о том, чтобы эта форма была настолько острой, что он порежется о нее при первой же попытке подойти ближе.

Я легла на кровать прямо в одежде, чувствуя, как усталость наконец берет свое. Мое тело, привыкшее к дисциплине, требовало отдыха перед решающим броском. В темноте комнаты я видела очертания лепнины на потолке. Она была несимметричной. Раньше это бы довело меня до исступления. Сейчас мне было плевать.

Я заснула с мыслью о том, что завтрашний день не будет иметь ничего общего с эстетикой. Это будет чистая физиология борьбы. И я была готова к этому прыжку. С идеальной осанкой, даже если под ногами будет не ковер, а битое стекло моих собственных иллюзий.

Проснулась я в четыре утра от холода. Усадьба дышала сыростью, как старый зверь в лесу. Я не стала включать свет. В темноте все казалось более четким, лишенным ненужных деталей. Я подошла к столу и достала ноутбук.

До девяти утра оставалось пять часов. Пять часов на то, чтобы превратить поражение в плацдарм. Я начала изучать структуру банка, который продал мои долги Тимуру. Глеб прислал мне кое-какие документы перед отъездом. В них было за что зацепиться. Тимур действовал через оффшорную компанию, зарегистрированную на Кипре. Классическая схема, скучная и предсказуемая в своей прямолинейности. Но в этой прямолинейности был изъян.

Тимур не любил посредников. Он хотел контролировать всё лично. И это была его главная слабость. Он завязал всё на себя, превратившись в центральную опору всей конструкции. А любая гимнастка знает: если убрать центральную опору, вся пирамида рухнет, какой бы красивой она ни была.

Я работала до самого рассвета. Когда первые лучи солнца коснулись подоконника, у меня на экране был готов файл. Это не был иск. Это не была просьба о снисхождении. Это был чертеж мины замедленного действия, которую я собиралась заложить под его уверенность в собственной непобедимости.

В восемь тридцать я спустилась вниз. В холле уже пахло свежим кофе. Тимур был пунктуален. Я поправила волосы, собрав их в небрежный узел. Никакого лака, никакой фиксации. Просто живые пряди. Я надела простую белую рубашку и черные брюки. Мой образ был минималистичным, почти графичным. Черное и белое. Никаких полутонов.

Дверь в кабинет была открыта. Тимур сидел за массивным столом, перед ним стояли две чашки кофе. Он поднял голову, когда я вошла. В его взгляде промелькнуло мимолетное удивление.

ГЛАВА 11: Холодная война за завтраком

Мой позвоночник ощущается как стальной стержень, который забыли смазать перед выходом на помост. Каждый шаг по мраморной лестнице отзывается в пояснице сухим щелчком - это мой четвертый позвонок напоминает, что три часа сна на жестком стуле не заменяют полноценный отдых. Я иду вниз, стараясь сохранять идеальную вертикаль. Центр тяжести смещен чуть вперед, как перед исполнением рондата, когда тело уже знает, что впереди прыжок, но разум еще высчитывает траекторию. Усадьба встречает меня тишиной, упакованной в запах дорогого воска и свежемолотого зерна. Этот дом - идеальная декорация, в которой не хватает только одного: жизни. Или, по крайней мере, отсутствия Тимура.

Я захожу в столовую. Она спроектирована по законам классического палладианства, которые я обычно обожаю за их предсказуемость, но сегодня эта симметрия давит на виски. Длинный стол из темного дуба разрезает пространство на две равные части, словно осевая линия в чертеже. Тимур уже там. Он сидит в торце, левее центра, нарушая идеальный баланс мизансцены своим присутствием. На нем темно-синяя рубашка, рукава закатаны до локтей, обнажая предплечья с четким рельефом мышц. Он не выглядит сонным. Он выглядит как механизм, который только что прошел техобслуживание и готов крушить чужие иллюзии в промышленном масштабе.

- Кофе на подогреве, - говорит он, не поднимая глаз от планшета.

Его голос сухой, лишенный утренней хрипотцы, которую обычно приписывают героям дешевых романов. Это голос человека, который уже успел просмотреть сводки биржевых котировок и, возможно, разрушить чью-то карьеру до девяти утра. Я молча прохожу к кофейной станции. Мои движения экономны. Я не хочу тратить лишнюю кинетическую энергию на этого человека. Наливаю черный кофе, игнорируя сливки. Сахар - это лишний вес, лишний шум, лишняя слабость.

Я сажусь напротив него, но на максимально возможном расстоянии. Между нами - три метра полированного дерева, серебряная сахарница и ваза с белыми тюльпанами, которые выглядят слишком стерильно даже для моего вкуса. Я достаю свой блокнот и раскладываю маркеры. Сегодня мне нужно закончить раскадровку для свадьбы Соколовых. Это должен быть мой шедевр, мой щит. Если я создам нечто безупречное с точки зрения композиции, Тимур не сможет найти в этом лазейку для своего цинизма.

Я начинаю рисовать. Первый кадр - входная группа. Арка из гортензий, но не круглая, а со смещенным центром, чтобы создать динамику. Я фиксирую перспективу, высчитываю угол падения света от софитов. В голове щелкает затвор воображаемой камеры. Щелк - и я вижу, как невеста замирает в дверях. Щелк - и свет подчеркивает фактуру шелка. Это моя территория. Здесь я бог, здесь я диктую правила гравитации.

Тимур переворачивает страницу своего отчета. Звук бумаги кажется оглушительным в этой стерильной тишине. Я чувствую его взгляд на своей макушке, хотя он по-прежнему смотрит в свои цифры. Это физическое ощущение, как будто кто-то прикоснулся холодным пальцем к моему затылку, там, где начинается рост волос. Мои плечи непроизвольно поднимаются на пару миллиметров. Я тут же заставляю их опуститься. Нельзя давать ему понять, что он влияет на мою геометрию.

- Твои гортензии завянут через два часа после начала церемонии, если влажность упадет ниже сорока процентов, - произносит он, не меняя позы.

Я замираю с маркером в руке. На бумаге расплывается маленькое сиреневое пятно. Дефект. Брак.

- Я предусмотрела систему скрытого орошения в каркасе арки, - отвечаю я, стараясь, чтобы голос звучал максимально плоско. - Техническое задание уже у флористов. Можешь не беспокоиться о биологическом разложении моих декораций.

- Я беспокоюсь не о разложении, а о расходах, - он наконец поднимает голову. - Ты заложила в смету тридцать процентов запаса на усушку и утруску. Это не бизнес-план, Эмилия. Это художественный свист за счет клиента.

Он встает и медленно идет вдоль стола. Его походка - это воплощение контроля. Никаких лишних движений, стопы ставятся четко, перекат с пятки на носок почти бесшумный. Он останавливается за моей спиной. Я чувствую тепло его тела, запах мыла и чего-то металлического. Мои мышцы зажимаются, как перед сложным соскоком. Я чувствую каждый свой позвонок, каждую связку.

- Позволь, - он протягивает руку и берет мой карандаш.

Я не сопротивляюсь. Это было бы слишком эмоционально. Я просто откидываюсь на спинку стула, сохраняя дистанцию в десять сантиметров между своей лопаткой и его ладонью. Тимур наклоняется над моим блокнотом. Его рука, крупная, с короткими чистыми ногтями, уверенно проводит линию поперек моего эскиза.

- Вот здесь, в расчете логистики, ты ошиблась на один узел, - он делает быструю пометку в углу страницы. - Ты считаешь тайминг подачи горячего от кухни, но не учитываешь радиус разворота официантов с подносами при такой расстановке столов. При твоей нынешней схеме они будут сталкиваться в этой точке. Образуется пробка. Тайминг поползет. Твоя идеальная композиция превратится в суету на вокзале через пятнадцать минут после подачи закусок.

Я смотрю на его правку. Черт. Он прав. Его линия - резкая, грубая, карандашная - исправляет симметрию, делая ее функциональной. Он не просто нашел ошибку, он сделал картинку более устойчивой. Это бесит меня до зуда в ладонях. Мой внутренний судья только что поднял табличку с оценкой 8.0 вместо ожидаемой десятки. И баллы снял человек, который ненавидит все, что я делаю.

- Спасибо, - выдавливаю я, забирая карандаш. Наши пальцы соприкасаются на долю секунды. Это как статический разряд. Я чувствую его пульс - ровный, издевательски спокойный. - Я пересчитаю.

- Пересчитай, - он возвращается на свое место. - И убери лилии из списка для следующего заказа. У них слишком тяжелый запах. Он вызывает головную боль у сорока процентов гостей через час пребывания в закрытом помещении. Это статистика, а не мои предпочтения.

- Ты ходячая энциклопедия анти-романтики, Тимур, - я закрываю блокнот. Аппетит пропал окончательно, хотя я к еде и не притрагивалась. - Тебе не приходило в голову, что люди приходят на свадьбу не для того, чтобы изучать статистику головных болей? Они хотят сказку.

- Они хотят контракт, который защитит их от последствий этой сказки, - отрезает он. - Сказка - это маркетинговый ход, чтобы продать подороже аренду зала и услуги тамады-неудачника. Моя работа - следить за тем, чтобы, когда карета превратится в тыкву, у клиента остались хотя бы колеса.

- Ты видишь в любви только юридическую уловку, - я смотрю прямо на него. В его глазах нет ни капли тепла, только холодная прозрачность льда, который вот-вот треснет под весом реальности. - Это скучно. Это визуально неинтересно. В твоем мире нет акцентов, только ровный серый фон.

- В моем мире есть структура, - он захлопывает планшет. - А в твоем - только грим, который течет от первого же дождя. Ты строишь замки из сахарной пудры на болоте.

Мы молчим. Это не та уютная тишина, которая бывает у близких людей. Это тишина перед взрывом, когда слышно, как тикает детонатор. Я смотрю на тюльпаны. Один лепесток вот-вот упадет. Я жду этого момента с садомазохистским нетерпением. Упади. Сломай эту чертову симметрию.

Внезапно со стороны холла доносится шум. Это не обычные звуки усадьбы, где слуги передвигаются как тени. Это грохот, крики и звук чего-то разбитого. Керамика. Или стекло. Мой слух, натренированный улавливать малейший сбой в ритме музыки на выступлениях, мгновенно вычленяет фальшивую ноту.

Тимур медленно поворачивает голову в сторону двери. Его лицо не меняется, но я вижу, как напрягаются жилы на его шее. Он не удивлен. Он в режиме ожидания атаки.

В столовую влетает женщина. Если бы я делала ее раскадровку, я бы использовала фильтр "пересвет" и добавила бы побольше красного. Она - воплощенный хаос. Растрепанные светлые волосы, дорогое кашемировое пальто нараспашку, тушь размазана под глазами, превращая ее лицо в маску из фильма ужасов. Она дышит тяжело, со свистом, как человек, пробежавший марафон в туфлях на шпильках.

- Где он?! - кричит она, хотя Тимур сидит прямо перед ней. Ее взгляд мечется по комнате, пока не фокусируется на нем. - Ах ты, сволочь! Ты думал, я не узнаю? Ты думал, сможешь просто запереться здесь и делать вид, что ничего не происходит?

Я чувствую, как у меня перехватывает горло, но не от страха, а от нарушения эстетического порядка. Эта женщина - как клякса на чертеже. Она ломает всю перспективу утра. Я непроизвольно выпрямляю спину еще сильнее, мои руки сжимают край стола.

Тимур даже не встает. Он медленно отпивает кофе, ставит чашку на блюдце с едва слышным звяканьем и только потом произносит:

- Здравствуй, Жанна. Ты опоздала. Завтрак почти закончен.

- Завтрак?! - она сбивает вазу с тюльпанами с консоли у входа. Вода разливается по паркету, цветы рассыпаются, как трупы на поле боя. - Ты здесь завтракаешь, пока я прохожу через этот ад? Ты обещал мне, Тимур! Ты клялся!

Она бросается к столу. Я вижу ее руки - длинные ногти, покрытые ярко-красным лаком, дрожат. Она опирается на стол прямо напротив меня, но не замечает моего существования. Для нее я - часть интерьера, стул или подсвечник.

- Ты не можешь просто расторгнуть всё, - ее голос срывается на ультразвук. - Я твоя жена, Тимур! Законная жена! И я не позволю тебе выкинуть меня на улицу, как старую мебель!

В столовой повисает такая тишина, что я слышу собственное сердцебиение. Оно учащенное, сбитое. Жена? В моей голове моментально перестраивается вся схема. Вся библия персонажа, которую я составила для Тимура, рассыпается. Он - человек, презирающий брак, имеющий "законную жену"? Это как если бы я узнала, что гравитации не существует.

Я перевожу взгляд на Тимура. Он спокоен. Слишком спокоен. Это спокойствие хищника, который наблюдает за агонией жертвы, точно зная, в какой момент нанести последний удар.

- Мы развелись три года назад, Жанна, - произносит он ледяным тоном. - Юридически ты мне никто. Твое пребывание здесь - нарушение частной собственности. У тебя есть ровно две минуты, чтобы покинуть усадьбу самостоятельно, прежде чем охрана выведет тебя силой.

- Ложь! - она бьет ладонью по столу. - Бумаги были подделаны! Ты сам их состряпал, я знаю твои штучки! Ты всегда был гением обмана!

Она наконец замечает меня. Ее глаза, воспаленные и злые, впиваются в мое лицо. Она оценивает мою белую рубашку, мой небрежный узел волос, мой блокнот. Я вижу, как в ее мозгу происходит короткое замыкание.

- А это кто? - она тычет в меня пальцем. - Твоя новая кукла? Твоя очередная подстилка, которой ты обещаешь золотые горы, а потом оставишь ни с чем? Эй, ты! - она обращается ко мне. - Беги отсюда, пока можешь! Он выпьет из тебя всё, а потом выставит счет за потраченное время!

Я чувствую, как во мне закипает холодная ярость. Не из-за ее слов - мне плевать, что она обо мне думает. Меня бесит этот шум. Эти слюни на моем столе. Это разрушение формы.

- Меня зовут Эмилия, - говорю я, и мой голос звучит удивительно звонко в этом хаосе. - И я организатор свадеб. Я здесь по работе. И если вы не прекратите орать, я вычту стоимость этой вазы из вашего будущего психотерапевта.

Жанна на секунду замолкает, ошарашенная моим тоном. Тимур бросает на меня быстрый взгляд. В нем читается что-то похожее на одобрение, и это пугает меня больше, чем истерика его бывшей жены.

- Организатор свадеб? - Жанна начинает истерически смеяться. Этот звук похож на скрежет металла по стеклу. - Ты нанял ее, чтобы она устроила тебе очередное шоу? Кого ты собрался окольцевать на этот раз, Иуда? Или это для твоих клиентов? Тех идиотов, которые верят в "долго и счастливо"?

- Уходи, Жанна, - Тимур встает. Он выше ее на голову, и его тень накрывает ее, как саван. - Твое время вышло.

В дверях появляются двое охранников. Они действуют профессионально, без лишних слов. Жанна начинает отбиваться, кричать, проклинать его, этот дом и всех, кто в нем находится. Ее уводят, и звуки ее криков постепенно затихают в глубине коридоров, оставляя после себя тяжелое послевкусие разложения.

В столовой снова воцаряется тишина. Но теперь она другая. Она отравлена.

Я смотрю на лужу воды и растоптанные тюльпаны. Симметрия нарушена безвозвратно. Тщательно выстроенный фасад этого утра дал трещину, сквозь которую пахнуло чем-то настоящим и очень грязным.

Тимур возвращается к столу. Он берет салфетку и медленно вытирает капли воды, попавшие на его планшет. Его руки не дрожат. Ни одна мышца на его лице не выдает того, что он только что пережил атаку из прошлого.

- Продолжим? - спрашивает он, как будто ничего не произошло. - Ты остановилась на системе орошения гортензий.

Я смотрю на него и чувствую, как мои пальцы сжимаются в кулаки. Моя мышечная память вопит о том, что нужно бежать. Это не просто "визуальный шум". Тимур - это черная дыра, которая поглощает всё вокруг, превращая чувства в юридические параграфы, а людей - в досадные помехи на пути к эффективности.

- Ты женат, - говорю я. Это не вопрос. Это констатация факта, который меняет всю композицию кадра.

- Был женат, - поправляет он. - Это была ошибка молодости. Юридический казус, который я давно исправил. Жанна просто плохо справляется с принятием реальности. У нее проблемы с восприятием фактов.

- Она сказала, что ты всё подделал.

- Она говорит много вещей. Большинство из них не имеют отношения к истине. Но это не касается нашей работы, Эмилия. Нас объединяет контракт. Мое прошлое - это балласт, который я сбросил. Тебе стоит сделать то же самое со своими иллюзиями о "красивых финалах".

Он снова садится. Теперь он выглядит еще более непроницаемым, чем раньше. Его лицо - это маска, отшлифованная годами цинизма. Но я видела его взгляд в ту секунду, когда Жанна вошла. Там была не ненависть. Там была усталость. Бесконечная, глубокая усталость человека, который сам загнал себя в клетку из логики и теперь вынужден ее охранять.

Я снова открываю блокнот. Мои пальцы все еще немного дрожат. Я рисую линию. Она кривая. Я стираю ее и рисую снова. Центр тяжести. Нужно найти центр тяжести.

- Твоя бывшая жена права в одном, - говорю я, не глядя на него. - Ты высасываешь жизнь из всего, к чему прикасаешься. Ты превратил эту усадьбу в мавзолей. Здесь красиво, Тимур. Здесь идеальный свет, дорогая мебель и безупречный паркет. Но здесь нет воздуха. Здесь нельзя дышать, не спросив разрешения у твоего финансового отчета.

- Воздух - это переоцененный ресурс, - он снова утыкается в планшет. - От него только окисляются металлы и портятся продукты. Порядок требует вакуума.

- Тогда почему ты не выставил меня вместе с ней? - я поднимаю голову. - Я ведь тоже нарушаю твой вакуум. Я приношу сюда запах цветов, которые ты ненавидишь. Я рисую картинки, которые ты считаешь глупостью. Почему я всё еще здесь?

Тимур медленно поднимает глаза. Его взгляд встречается с моим. Это как столкновение двух векторов. Прямое, жесткое, без возможности маневра.

- Потому что ты единственная, кто не пытается прикрыть свои мотивы чувствами, Эмилия. Ты хочешь контроля так же сильно, как и я. Ты просто выбрала другой инструмент. Ты пытаешься упорядочить мир через эстетику, я - через закон. Мы оба занимаемся одним и тем же: пытаемся удержать хаос в узде. Просто твоя узда расшита пайетками, а моя сделана из колючей проволоки.

Я молчу. Его слова попадают точно в цель, туда, где за зажатыми мышцами спины прячется моя старая травма. Идеальная витрина. Культ совершенства. Мои родители, которые улыбались на камеру, пока их брак гнил изнутри. Я действительно строю фасады, чтобы не видеть руин. И Тимур - первый человек, который это увидел. Не просто увидел, а признал своим.

- Жанна вернется? - спрашиваю я, переводя тему.

- Охрана позаботится о том, чтобы этого не случилось. Больше никаких сцен. Завтра приедут Соколовы для осмотра площадки. Я хочу, чтобы к их приезду здесь не осталось ни одного напоминания о сегодняшнем утреннем инциденте. Никаких разбитых ваз, никакой воды на паркете. Всё должно быть... как ты любишь. Симметрично.

Он встает и направляется к выходу. У двери он останавливается и оборачивается.

- И Эмилия?

- Да?

- Лилии всё-таки убери. У меня действительно от них болит голова.

Он уходит, и я остаюсь одна в огромной столовой. Вода на полу начинает подсыхать, оставляя некрасивые пятна на дереве. Я встаю, беру салфетку и опускаюсь на колени. Я сама это уберу. Я не хочу, чтобы кто-то другой видел этот дефект.

Мои руки работают механически. Собрать осколки. Вытереть влагу. Расставить стулья. Я восстанавливаю порядок, кадр за кадром, возвращая комнате ее безжизненное совершенство. Но внутри меня что-то изменилось. Геометрия пространства больше не кажется мне надежной защитой.

Я думаю о Жанне. О ее размазанной туши и криках. Она была живой. Отвратительной, шумной, неуравновешенной, но живой. А мы с Тимуром сидели здесь, как два манекена в витрине дорогого магазина, обсуждая систему орошения гортензий.

Я возвращаюсь к столу и смотрю на свою раскадровку. В углу страницы все еще красуется его пометка. Резкая, уверенная линия, исправившая мою ошибку. Я провожу по ней пальцем. Карандашный след пачкает кожу.

Это был первый раз, когда он не разрушил мою работу, а дополнил ее. И это осознание пугает меня больше, чем возможность его очередного циничного выпада. Мы оба пытаемся контролировать хаос, но, кажется, хаос только что нашел способ проникнуть внутрь нашего убежища. И он пахнет не лилиями, а разбитыми мечтами и старыми контрактами.

Я беру маркер и начинаю закрашивать эскиз. Я меняю композицию. Теперь в центре не арка. В центре - пустота. Точка схода, в которой пересекаются все линии. Та самая точка, где мы с Тимуром стоим спина к спине, пытаясь удержать небо, которое вот-вот упадет нам на головы.

Мой внутренний судья молчит. Оценок больше нет. Есть только мышечный зажим в области диафрагмы и странное, почти физическое желание, чтобы лилии всё-таки остались в смете. Просто чтобы посмотреть, как Тимур будет справляться со своей головной болью, пока я буду строить для него его идеальный, стерильный ад.

Я выхожу из столовой, стараясь не смотреть на место, где стояла ваза. Моя спина идеально прямая. Мой шаг размерен. Я - профессионал. Я - бывшая гимнастка. Я знаю, как держать лицо, когда связки рвутся от напряжения.

Но где-то глубоко внутри, под слоями контроля и эстетики, маленькая девочка, которая когда-то видела, как рушится ее мир, начинает понимать: Тимур - это не шум. Тимур - это резонанс. И если он продолжит звучать в том же ритме, что и я, вся моя конструкция рано или поздно разлетится в щепки. И на этот раз у меня не будет системы орошения, чтобы скрыть разложение.

Я поднимаюсь в свою комнату. Мне нужно работать. Мне нужно создать самую красивую ложь в мире. Свадьбу Соколовых. Шоу, в которое поверят все, кроме нас двоих. Потому что мы знаем изнанку. Мы видели чертежи. И мы оба знаем, что в конце любого контракта всегда стоит точка, которая на самом деле является дырой в никуда.

Я сажусь за стол и открываю ноутбук. Экран слепит меня своим холодным белым светом. Я начинаю печатать. И война, кажется, только начинается. И в этой войне не будет победителей, только те, кто успел вовремя занять позицию в партере.

Я закрываю глаза и на секунду позволяю себе расслабиться. Мои плечи опускаются. Я делаю глубокий вдох. Воздух в усадьбе кажется тяжелым, как будто он пропитан пылью веков и невысказанными словами.

- Никаких лилий, - шепчу я сама себе. - Никаких лилий, Тимур. Только чистая геометрия.

Но я знаю, что лгу. Потому что в моем следующем эскизе на самом видном месте, там, где свет падает под углом сорок пять градусов, я обязательно нарисую один-единственный цветок, который нарушит всё. Просто чтобы проверить, сможет ли он его уничтожить. Или на этот раз он позволит ему расцвести, даже если это будет стоить ему еще одной бессонной ночи и еще одного расторгнутого контракта с собственной совестью.