Твой голос среди шума

Села в кресло.

В комнате стало слишком тихо.

Про предков я знала немного. Только фамилию — Коннел. И характер, который передаётся, похоже, не по рассказам, а по крови.

Родителей я не помнила. Авария унесла их слишком рано — раньше, чем я успела сохранить хоть один осознанный образ. Иногда мне казалось, что я помню запах, иногда — голос. Но, возможно, это просто воображение, которое достраивает пустоты.

Потом был дед.

Он не говорил лишнего. Не объяснял, как правильно жить. Он просто показывал.

Так мы и жили — без пафоса, без лишних слов. Помню дядю Шона, они работали вместе с дедом на ирландскую семью.

А потом дед умер.

И я снова осталась одна.

Ничего трагического. Мир не рушился. Небо не падало.

Просто тишина стала гуще.

Со временем я научилась собирать себя по кусочкам.

Спокойно. Методично.

Как он учил собирать оружие — без суеты и жалости.

***

В пятницу народу был полный зал.

Бар гудит.

Разные языки, смех, дым.

Всё живое. Всё моё.

Я люблю такие вечера.

— Йоу, женщина, мне кубинский ром! — орёт кто-то со стойки.

— И неси ещё текилу!

— Привет, дорогуша, — отвечаю я, наклоняюсь и целую Себа в щёку. — Uno momento.

Он смеётся, поднимает руки в знак капитуляции.

Себ был первым постоянным клиентом в моём баре.

Он позволял себе называть меня женщиной — с той интонацией, за которую обычно бьют.

Но всегда оставлял щедрые чаевые.

Я знала, что он какой-то крупный инвестор. Деньги к нему липли так же легко, как к другим — проблемы.

Он предлагал помощь. С ремонтом. С расширением. С связями.

Я всегда отказывалась.

Я привыкла справляться сама.

И не путать благодарность с зависимостью.

Я перевожу взгляд на вход.

Каспер заглянул с Ванессой.

Я обожаю их.

— Ты смотри, кого ветром принесло, — говорю я и выныриваю из-за стойки.

— А мы мимо шли, — улыбается Каспер так, будто это правда.

— Врёшь красиво, — фыркаю я.

Ванесса уже рядом. Обнимает меня крепко, по-настоящему. От неё всегда тепло — как от солнца, которое не обжигает, а греет.

— Я так скучала, — говорит она.

— Я тоже, — отвечаю я честно.

Она сияет. Всегда сияет. И рядом с ней становится легче дышать.

Я ловлю себя на мысли, что улыбаюсь шире, чем обычно. Потому что рада. Потому что благодарна.

Соло впустил меня в свою семью первым.

А значит — я стала её частью.

Не по крови.

По выбору.

Я возвращаюсь за стойку, бар живёт, ночь только начинается. Музыка бьётся в стены, люди смеются, кто-то ругается, кто-то мирится.

И среди всего этого шума я чувствую себя на месте.

Здесь.

Сейчас.

В этом месте.

Я делаю знак рукой Шелдону.

Он ловит жест сразу — кивает, уже понимая: я ушла к столику, стойку он прикроет.

Я обхожу зал, лавируя между людьми, и сажусь к ребятам. Свои. Узнаваемые лица. Тот редкий круг, где не нужно держать спину ровно.

— Ну что, мои птички, — говорю я, оглядывая их по очереди. — Рассказывайте.

Каспер усмехается, откидывается на спинку стула.

— С чего начать? С того, что Ванесса опять спасла мир, или с того, что я снова оказался не прав?

— Начинай со второго, — мгновенно отвечает Ванесса. — Это будет короче.

Все смеются.

— А у тебя тут жарко, — говорит Каспер, кивая в сторону бара. — Интернационал, как в старые времена.

— Я люблю, когда люди разные, — пожимаю плечами. — Значит, место живое.

Ванесса наклоняется ко мне ближе.

— Ты хорошо выглядишь, Крессида, — говорит она тихо. — Прямо… на своём месте.

Я на секунду задумываюсь.

— Наверное, да, — отвечаю честно. — Сегодня — точно.

Каспер поднимает бокал.

— Тогда за пятницу, — говорит он. — И за то, что мы все как-то умудрились сюда добраться.

— Это уже повод выпить, — добавляю я.

Мы чокаемся. Лёгкий звон стекла тонет в шуме бара.

Я смотрю на них и чувствую это снова — тёплое, устойчивое. Не счастье на показ. А спокойную уверенность, что ты не один за своим столиком в этом шумном мире.

— Ладно, — говорю я, улыбаясь. — Кто первый сдаёт новости?

Ванесса оживает сразу, как только речь заходит о нём.

— Мигелю же исполнилось два, — говорит она и улыбается так, будто весь зал должен остановиться и послушать. — Он теперь считает себя взрослым. Сам выбирает, какие носки надеть, и устраивает истерики, если они «не героические».

— Господи, — смеюсь я. — Я пропустила момент, когда он стал легендой.

— Я рад, что ты пришла на его день рождения, — подмигивает Каспер. — И, кажется, ты потом настояла, чтобы мы так сильно надрались текилой, что ты не помнишь половину вечера.

— Клевета, — фыркаю я. — Я всё помню. Просто выборочно.

— Выборочно — это когда ты танцевала с барным стулом? — уточняет Ванесса.

Мы снова смеёмся. Громко. Без стеснения. Так, что люди за соседними столами оборачиваются — и кто-то улыбается вместе с нами.

Каспер делает глоток и вдруг начинает смеяться ещё раз, уже заранее.

— Кстати, — говорит он, — помнишь последнее совещание?

— Уже страшно, — отвечаю я.

— Соло ляпнул какую-то абсолютную ерунду. Совсем не к месту. Что-то про… — он машет рукой, — про реку и первый шаг.

— О нет, — я прикрываю лицо ладонью. — Он это сказал там?

— Именно, — Каспер кивает. — Полный кабинет генеральных директоров. Все такие серьёзные, важные… а я стою и понимаю, что сейчас умру от смеха.

— И?

— И я рассмеялся, — признаётся он. — Один. Громко. В тишине.

— Ты мой герой, — говорю я сквозь смех.

— Меня потом спросили, всё ли у меня в порядке, — продолжает он. — А я кивнул и сказал: «Да, просто вспомнил, что мы все люди».

Мы смеёмся снова. Легко. До слёз.

Я смотрю на них и думаю, что именно такие моменты и держат. Когда можно говорить глупости, смеяться не вовремя и не бояться быть собой.

— Ладно, — говорю я, вытирая глаза. — За Мигеля. За глупости на совещаниях. И за те вечера, которые помнишь не полностью — зато чувствуешь целиком.

Мы чокаемся.

И ночь продолжается.

Я закрыла бар.

Последние гости ушли, шум осел, как пыль после танца. Я отпустила Шелдона — он махнул мне рукой, пожелал спокойной ночи и исчез в темноте улицы.

Я осталась одна.

Пошла в кабинет деда.

Точнее — уже в свой кабинет.

Знаете фильм «Крёстный отец»?

Дед его обожал. Не из-за мафии — из-за тишины власти. Из-за того, как люди там разговаривали полушёпотом и всё равно понимали друг друга.

Он сделал спецотдел именно в таком стиле.

Тяжёлая дверь. Глухая.

Тёмное дерево.

Массивный стол, лампа с мягким светом, кожаное кресло, которое скрипит, если в нём шевелиться — как будто напоминает: здесь думают, а не суетятся.

На стенах — не фотографии. Документы. Папки. История.

Ничего лишнего.

Я включаю настольную лампу. Свет ложится ровно, спокойно. Этот кабинет всегда меня заземлял. Здесь нельзя было врать — ни другим, ни себе.

Я сажусь в кресло деда.

Каждый раз думаю, что он бы сказал.

Наверное:

«Сначала наведи порядок в голове. Потом — в делах. Остальное подтянется».

Я смотрю на стол. На старые царапины. На следы времени.

Этот кабинет видел многое. Решения. Потери. Победы. Молчание.

И теперь он мой.

Я — женщина, которая держит бар, память и людей вместе.

Я бросила взгляд на окно.

Оно показалось мне приоткрытым.

Странно. Я всегда закрываю защёлку.

Я подошла, проверила замок. Всё в порядке. Ничего не сломано.

Просто не закрыт.

Хм.

Ладно. Буду внимательнее.

Я выключаю свет, закрыла дверь и поняла:

завтра будет новый день.

А сегодня — всё правильно. Как есть.

***

Понедельничное утро приходит быстро.

Меня будит настойчивый стук в дверь бара — такой, будто с той стороны решили, что терпение отменили. Я слышу его даже отсюда, со второго этажа. Глухо. Упрямо. Без пауз.

Я открываю глаза.

Девять утра.

— Чёрт… — выдыхаю я в подушку.

Вчера я драила кухню сама. Потому что повара свалили раньше — «семейные обстоятельства», конечно. Руки до сих пор пахнут хлоркой, а спина ноет так, будто я таскала мешки с цементом.

Стук повторяется.

Громче.

— Кто бы ты ни был, больной ублюдок… — бормочу я, спуская ноги на пол. — Я тебе сейчас мозги выше ушей натяну.

Я иду вниз, босиком, не включая свет. В баре ещё темно, пахнет деревом и прошлой ночью. Стук не прекращается.

Я открываю шкафчик под стойкой.

Мой знаменитый обрез — на месте.

Берусь за него спокойно. Без суеты. Как за инструмент, а не угрозу. Подхожу к двери, резко распахиваю — и тут же наставляю ствол.

— Ещё раз так постучишь — и будешь объяснять врачам, почему у тебя нос вдавлен глубоко в твой череп, — говорю я холодно.

Секунда тишины.

Человек по ту сторону замирает. Я вижу, как он поднимает руки — медленно, аккуратно, будто понимает, где оказался и с кем.

— Доброе утро, — раздаётся знакомый голос. Спокойный. — Сегодня понедельник.

Рафаэль.

Я моргаю. Раз. Два.

Опускаю обрез на пару сантиметров.

— Ты… — я выдыхаю сквозь зубы. — Ты нормальный вообще?

Он смотрит на меня внимательно. Без испуга. Скорее с пониманием — будто ожидал именно такого приёма.

— Судя по всему, да, — говорит он. — Просто слишком рано?

Я закрываю глаза на секунду. Потом отступаю в сторону.

— Заходи, реставратор, — бросаю я. — Пока я действительно тебя не пристрелила.

Он заходит, аккуратно закрывает дверь за собой. Я ставлю обрез обратно, щёлкаю замком.

— Кофе будешь? — спрашиваю я уже спокойнее. — Или ты из тех, кто начинает день с риска для жизни?

Уголок его губ едва заметно приподнимается.

— Кофе буду, кстати. Спасибо.

Понедельник начался так себе.

Я разворачиваюсь и иду на кухне, не оглядываясь.

— Если ты сейчас скажешь, что пьёшь латте на миндальном, я тебя всё-таки пристрелю, — бросаю я через плечо.

— Чёрный, — отвечает он спокойно. — Без сахара.

— Уже лучше, — бурчу я.

Кофемашина гудит, как старый трактор. Я опираюсь бедром о стол, потираю виски. Голова ещё тяжёлая, тело ноет, злость не до конца ушла. Рафаэль стоит у входа в кухню, не вторгаясь, не суетясь. Слишком воспитанный для утра понедельника и слишком спокойный для человека, которому только что угрожали оружием.

Я ставлю перед ним чашку.

— Вот. Это не кафе, — предупреждаю я. — Если не понравится — лучше промолчи.

Он делает глоток. Кивает.

— Хороший.

— Конечно хороший, — фыркаю я. — Я же его варю.

Мы молчим пару секунд. Странно, но неловкости нет. Только утро, запах кофе и лёгкое ощущение, что что-то начинается не по плану.

— Я подумал, — говорит он наконец, — что, если начать сегодня, будет проще. Пока бар пустой.

— Ты подумал, — повторяю я. — А постучать нормально ты не подумал?

— Учту, — спокойно отвечает он. — В следующий раз возьму колокольчик.

Я смотрю на него. Внимательно.

И вдруг смеюсь. Коротко. Хрипло.

— Ладно, Раф. Живи. Понедельник, — добавляю я. — Он всем делает больно.

Он кивает, будто понимает это слишком хорошо.

— С чего начнём? — спрашивает он.

Я вздыхаю, допиваю кофе и выпрямляюсь.

— С барной стойки, — говорю я. — Сначала сердце. Потом всё остальное.

Он смотрит в сторону зала, туда, где дуб пережил больше, чем половина людей в этом городе.

— Тогда давай работать, — говорит он.

И в этот момент я вдруг понимаю: этот человек не боится ни оружия, ни утра понедельника.

А это… настораживает.

Он заносит инструменты один за другим.

Не суетясь.

Без лишнего шума.

Я отмечаю это сразу — такие движения не нарабатываются за год. Он знает, что и куда ставить, будто пространство уже согласилось с его присутствием. Чемоданы открываются аккуратно, без щелчков и показухи. Внутри — порядок. Почти педантичный.

Стамески разного размера.

Рубанки — старые, ухоженные, с потемневшими от времени ручками.

Мелкие щётки, ткань, баночки с составами, которые я не могу назвать, но почему-то сразу понимаю — они дорогие.

Он не трогает стойку сразу.

Сначала обходит её кругом.

Медленно.

Как врач, который осматривает пациента, не касаясь.

Рафаэль наклоняется, приседает, проводит ладонью рядом с дубом, не прижимаясь. Слушает. Да, именно так — слушает, будто дерево может ответить.

Я щурюсь.

Мне становится интересно.

Я тихо поднимаюсь в кабинет, беру ноутбук, надеваю очки деда — те самые, с тяжёлой оправой. В них я всегда чувствую себя старше и собраннее.

Возвращаюсь, сажусь за дальний столик, делаю вид, что работаю. Экран открыт, пальцы на клавиатуре, но взгляд — не на буквы.

Я слежу за ним.

Он наконец берёт инструмент. Маленькую стамеску. Проверяет угол, проводит большим пальцем по лезвию — осторожно, почти ласково. И только потом делает первый, едва заметный съём.

Дуб не скрипит.

Не сопротивляется.

Рафаэль работает так, будто между ним и деревом есть договор. Он не спешит. Останавливается, если что-то идёт не так. Меняет инструмент, меняет давление, снова пробует.

Иногда он замирает на несколько секунд — просто стоит, смотрит. Думает. И я вдруг ловлю себя на том, что перестаю дышать в эти моменты, будто могу ему помешать.

Чёрт.

Он не играет в мастера.

Он им является.

Я делаю глоток уже остывшего кофе, поправляю очки деда и понимаю, что улыбаюсь. Сама себе. Тихо.

Мне редко бывает интересно смотреть, как кто-то работает.

Но сейчас — да.

И это почему-то важно.

— Крессида, подойди сюда, пожалуйста.

Я вздрагиваю от неожиданности, но сразу встаю. Подхожу к стойке, останавливаюсь рядом с ним.

Он высокий. Я снова это отмечаю — не специально, просто тело фиксирует. Он снимает один наушник, и музыка обрывается, будто мы остались в отдельном пузыре тишины.

Рафаэль берёт мою руку.

Не резко.

Не уверенно-властно.

А так, будто спрашивает разрешение уже самим движением.

Его ладонь тёплая. Сухая. Рабочая.

Он кладёт мои пальцы на поверхность стойки и медленно ведёт ими по дереву. Я чувствую каждую неровность, каждую прожилку. Дуб тёплый, живой.

— Вот здесь, — говорит он тихо.

Мои пальцы упираются в крошечное углубление. Почти незаметное, если не знать, куда смотреть.

— Пуля, — добавляет он. — Старая. Осталась внутри.

Он поднимает на меня взгляд.

— Мне её убрать?

Вопрос простой.

Но на самом деле — нет.

Это не про дерево.

Это про память.

Про выбор.

Про то, что оставляют — и что решают отпустить.

Я смотрю на стойку. Потом на свою руку в его руке. Потом снова на дерево.

И вдруг понимаю: он действительно не будет делать ничего, пока я не решу.

Он не реставратор в этот момент.

Он — хранитель.

Я сглатываю.

— Нет, — говорю я наконец. — Оставь.

Он кивает сразу. Без обсуждений. Без попытки переубедить.

— Хорошо.

Он отпускает мою руку, надевает наушник обратно — но делает это не сразу. Будто даёт моменту закончиться.

Я отхожу на шаг назад.

Сердце бьётся чуть быстрее, чем нужно. Не от страха. От чего-то другого, чему я пока не даю имя.

— Спасибо, — говорю я тихо.

Он смотрит на стойку, уже снова в работе.

— За что?

— За то, что спросил.

Он на секунду замирает. Совсем на секунду.

— Всегда, — отвечает он.

И я понимаю: я впустила в это место правильного человека.

Дело идёт к открытию.

Бар постепенно оживает: свет выставлен, стойка дышит по-новому, запах дерева смешивается с обеденным кофе. И в этот момент к нам наведывается Соло.

Ещё один визит.

И я вдруг ловлю себя на странной мысли: кажется, я ревную.

Чёрт.

Он заходит так, будто это его место. Спокойно. Уверенно. Как человек, который знает: ему здесь рады по умолчанию. У меня внутри щёлкает что-то хищное — ещё шаг, и прибью.

— Ты же не любишь работать тут, дикарка, — говорит он с улыбкой, подходя ко мне.

Я улыбаюсь в ответ. Я умею. Очень хорошо умею.

— Сегодня люблю, — отвечаю я. — Наблюдаю, как я работают другие, дорогой. Немного страдаю от потери денег, но это во благо.

Он смеётся, качает головой.

— Ты создана не для страданий. Ты создана для хаоса.

— Вот за это я тебя и терплю, — фыркаю я.

Соло хлопает меня по плечу — по-дружески — и идёт дальше. К Рафаэлю.

Я наблюдаю. Конечно, наблюдаю.

Соло протягивает руку.

— Соломон Стоун.

Рафаэль вытирает ладонь о тряпку — машинально, будто не хочет испачкать чужое рукопожатие работой. Жмёт руку. Крепко. Ровно.

— Рафаэль Рид.

Он улыбается. Ненавязчиво. И… молчит.

Никаких лишних слов. Никаких вопросов.

Просто присутствие.

Соло смотрит на него с интересом. Я знаю этот взгляд — оценка. Он редко ошибается в людях.

— Рид? Тот самый Рид?

— Нет, я просто Рафаэль Рид.

— Хорошая работа, — говорит он, кивая на стойку.

— Спасибо, — отвечает Рафаэль. И снова — тишина.

Я понимаю, что они оба сейчас делают одно и то же:

меряют пространство.

Друг друга.

Меня — между строк.

И мне это… не нравится.

И нравится одновременно.

Я отворачиваюсь, делая вид, что занята делами. Но краем глаза всё равно слежу за ними.

Потому что иногда люди, которые молчат, говорят громче всех.

Рафаэль подходит ко мне, вытирая руки о тряпку.

— Я всё, — говорит он спокойно. — Приеду завтра.

Пауза.

— В это же время или попозже?

— Давай в это время, — отвечаю я, не задумываясь. — Грут.

Он смотрит на меня секунду. Ровно. Потом чуть приподнимает бровь.

— Я не Грут.

— А жаль, — усмехаюсь я. — Ты всё испортил. Молчал бы — было бы эффектнее.

Он выдыхает что-то вроде короткого смешка. Почти незаметного.

— Если я начну говорить только одну фразу, — говорит он, — ты первая устанешь.

— Не уверена, — парирую я. — Я терпеливая.

— Это опасное качество, — отвечает он спокойно. — Особенно для владельцев баров.

Я прищуриваюсь.

— А ты, значит, эксперт?

— Я наблюдательный, — говорит он. — Это разные вещи.

Между нами повисает пауза. Не неловкая — рабочая. Он смотрит на стойку, потом снова на меня.

— Тогда до завтра, — говорит он.

— До завтра, — киваю я. — И постучи нормально.

— Постараюсь, — отвечает он.

Пауза.

— Но без гарантий.

Он разворачивается и уходит.

А я остаюсь стоять и вдруг понимаю, что улыбаюсь.

Чёрт.

Если он не Грут — то очень хорошо притворяется.

Раф уходит тихо.

Как всегда — без эффекта, без оглядки.

Просто исчезает из пространства, и только после этого понимаешь,

что стало чуть пусто.

Соло смотрит ему вслед, потом переводит взгляд на меня.

Прищуривается.

— Ну? — тянет он. — Как он тебе? Могу поклясться, что тебе он нравится.

Я делаю вид, что не понимаю его намеки.

— Кто?

— Не начинай, Крессида. — Он усмехается. — Раф. Тебе он нравится или ты просто решила работать и заодно смотреть на мужика в майке?

Я фыркаю.

— Во-первых, он не «мужик».

— О, — Соло оживляется. — Уже «он».

— Во-вторых, — продолжаю я, — если человек умеет разговаривать с деревом, это автоматически делает его интересным.

— А майка? — не отстаёт он.

— Это бонус, — честно отвечаю я.

Соло смеётся, качает головой.

— Я так и знал.

— Ты ничего не знал, — парирую я. — Я просто решила работать с профессионалом. Всё.

— Угу, — кивает он. — Который ходит полуголый по твоему бару.

— Он реставратор, — пожимаю я плечами. — Ему жарко.

— Каспер с тобой не согласится.

— А вот у Каспера, — вздыхаю я, — будет ко мне куча вопросов, да?

— Минимум, — подтверждает Соло. — И все неудобные.

Я улыбаюсь.

— Пусть задаёт.

— И ты что, ответишь?

— Нет, — говорю я спокойно. — Я сделаю вид, что ничего не происходит.

Соло смотрит на меня внимательно.

Уже без шуток.

— Только не ври себе, Крессида.

Я пожимаю плечами.

— Я и не вру. Я просто… смотрю.

Он кивает.

Понимает.

— Тогда смотри аккуратно, — говорит он. — Этот умеет быть тихим.

— Я тоже, — отвечаю я. Эта тишина не пугает меня.

Я провожаю Соло до двери.

Короткое объятие, взгляд — «всё ок», без слов.

Он уходит, а я возвращаюсь туда, где всегда шумно, людно и всё летит к чертям. В бар.

Я хлопаю в ладони один раз.

Громко.

— Так, слушаем меня все.

Люди поднимают головы.

Кто с тряпкой, кто с бокалом, кто с таким лицом, будто ещё не понял, что день уже начался.

— Сегодня мы заработаем кучу бабок, — говорю я спокойно, но с улыбкой. —

Работаем чётко. Быстро. С настроением.

Без лишней драмы — её у нас и так хватает.

Кто-то смеётся.

Кто-то подмигивает.

Все включаются.

Я вспоминаю сцену из «Волка с Уолл-стрит».

Да, ту самую.

Где энергия хлещет, деньги летят, и все уверены, что мир сегодня принадлежит им.

У нас, конечно, не такие пятницы.

Никто не бросается карликами, и я не ору в микрофон под наркотиками.

Но суть та же.

Мы тоже работаем весело.

Мы тоже ловим поток.

Мы тоже знаем: если сегодня отдать всё — вечером бар будет гудеть, касса петь, а мы — смеяться, усталые и довольные.

Я обхожу зал.

Проверяю стойку.

Киваю своим.

Это не кино.

Это лучше.

Потому что это — моё.

Мой бар.

Моя команда.

Мой ритм.

И когда двери открываются, я уже знаю: сегодня будет хороший день.

В баре всё происходит быстро, когда ты работаешь.

Я успевала наливать шоты, собирать коктейли, ловить заказ на лету. Лёд стучал о металл, шейкер холодил ладони, музыка глушила разговоры, но я всё равно слышала каждую реплику.

У Шелдона на лбу выступала испарина — он всегда начинал нервничать в час пик, но держался. Я кивком отправляла его на дальний столик, перехватывала заказ и снова уходила в ритм.

Кухня гудела. Повара ругались, перекрикивали друг друга, через минуту уже смеялись. Пар поднимался к потолку, пахло мясом, перцем и чем-то острым, что цепляло горло.

Мы двигались как отлаженный механизм.

Без лишних слов.

Каждый знал своё место.

Я любила этот хаос.

В нём всё было честно.

Если ты ошибаешься — видно сразу.

Если держишься — зал чувствует.

Последний посетитель вышел.

Джорд, мой вышибала, закрыл дверь, провернул замок и хлопнул в ладоши.

— Всё. Последний.

В зале стало непривычно тихо. Музыка ещё доигрывала, но без голосов она звучала иначе — глуше.

Я оглядела бар. Стаканы, недопитые бокалы, запах алкоголя и усталости.

Ночь закончилась.

А я — нет.

После этого всегда начиналась привычная приборка.

Бар протирали до блеска, стекло звенело, стулья переворачивали вверх ножками. Кухня шумела ещё минут двадцать — посуда, вода, короткие шутки на остатках адреналина.

Это занимало около часа.

Я всегда дожидалась, пока всё будет чисто. Порядок — единственное, что я могу гарантировать в своём мире.

Потом приезжало такси. Я провожала своих людей по домам абсолютно всех.

Да, я за безопасность.

Мне так спокойнее.

Когда последний автомобиль уезжал, бар наконец выдыхал.

И я осталась одна и поднялась наверх.

Я села в своё кресло в спальне, подтянув ноги, и смотрела в окно.

Ночной город живёт своей жизнью — чужой, далёкой, красивой.

Иногда я позволяю себе это.

Ненадолго.

Просто посидеть и помечтать, не решая ничего, не просчитывая шаги, не думая, кто на что рассчитывает.

Мечты — это роскошь.

Я включаю свой любимый сериал.

«Секс в большом городе» — старый, как тёплое одеяло.

Знакомые голоса.

Саманта снова ищет новую квартиру и уверена, что это начало чего-то большого.