Искра в темноте

Ночью, когда все уснули, Некрас лежал с открытыми глазами и смотрел в темноту. Он слышал, как Бабушка встала, зажгла лучину и подошла к сундуку. Слышал, как она шептала старые слова — не молитвы, а что-то более древнее.

А потом он услышал ответ.

Не из сундука. Изнутри себя. Голос — низкий, с хрипотцой, говорящий на чужом языке, который Некрас почему-то понимал.

«Сын мой. Я жду. Приди».

Некрас сел на лежанке. Сердце колотилось так, что, казалось, слышно во всей избе. Он посмотрел в угол, где стоял сундук. Там, в темноте, что-то слабо светилось. Не огнём — холодным, серебристым светом, как от далёкой звезды.

— Я приду, — прошептал Некрас. — Отец. Я приду.

Свет погас. Бабушка закончила шёпот и вернулась на лежанку. В избе снова стало тихо.

Но Некрас знал: это только начало.

Глава 3. Первый ключ

В которой Молчан приходит к Ягине, узнаёт о дверях и ключах, получает первый ключ и открывает первую дверь.

До избушки Ягини они добирались почти до заката.

Волк бежал впереди, прокладывая путь через глубокий снег. Молчан шёл за ним, и каждый шаг давался ему странно — не тяжело, а непривычно. Он слишком давно не ходил как человек. Слишком давно не чувствовал, как снег набивается в сапоги, как ветер кусает щёки, как морозный воздух обжигает горло при вдохе.

Всё это было новым. И всё это было живым.

Лес вокруг стоял безмолвный — тот самый Молчаливый бор, о котором рассказывали Яромир и Забава, вернувшись из Ладово после ритуала. Ели в снежных шапках, тишина такая густая, что её можно резать ножом, и только редкие следы на снегу говорили о том, что здесь есть жизнь. Вот цепочка заячьих следов. Вот отпечатки лисьих лап. Вот, глубоко в снегу, лунка — здесь ночевал глухарь.

Молчан смотрел на всё это и впервые за долгое время не чувствовал себя чужим. Лес принимал его. Не как своего — как возвращенца. Как того, кто ушёл и вернулся. Деревья не шарахались от него, звери не разбегались. Даже снег скрипел под ногами как-то особенно — не враждебно, а скорее задумчиво.

— Ты чувствуешь это? — спросил Молчан Волка.

Волк остановился, обернулся. Золотистые глаза его блеснули в морозном воздухе.

— Лес. Он... не боится меня.

Волк чихнул — как показалось Молчану, одобрительно — и побежал дальше.

К полудню они вышли к Калинову ручью.

Зимой ручей не замёрз — только сузился, стал тоньше, тише. Вода текла подо льдом, и где-то там, в глубине, слышался едва уловимый звон. Будто кто-то перебирал серебряные колокольчики. Молчан знал этот звук. Когда-то очень давно — так давно, что память об этом была не воспоминанием, а тенью тени — он слышал его. Здесь, у этого ручья, он впервые услышал голос Пустоты.

Сейчас ручей молчал. Только звон — чистый, прозрачный, живой.

Избушка Ягини стояла на том же месте, что и века назад. Приземистая, крытая камышом, с трубой, из которой вился дымок. На коньке сидела сорока — чёрно-белая, вертлявая. Увидев Волка, она стрекотнула что-то и улетела в лес. Наверное, докладывать хозяйке, что гости пришли.

Волк сел у крыльца и больше не двинулся.

— Дальше сам, — сказал Молчан.

Волк моргнул. Молчан поднялся на крыльцо, и дверь отворилась сама собой — как всегда.

Внутри было тепло.

Печь, сложенная из дикого камня, дышала жаром. На стеллажах вдоль стен громоздились горшки, туески, пучки трав, связки перьев, глиняные фигурки, старые книги в кожаных переплётах. Пахло мятой и полынью, медовым воском и берёзовым дёгтем, свежим хлебом и ещё сотней запахов, которые Молчан не мог распознать.

Ягиня сидела в тяжёлом дубовом кресле у печи и пряла.

Прялка была небольшая, домашняя, с колёсиком из тёмного дерева — не такая, как описывали Яромир и Забава, когда рассказывали о своей встрече с Пряхой в Молчаливом бору. Та прялка была огромной, с серебряной нитью, и стояла посреди леса. Эта — скромная, уютная, потрескивающая в такт огню в печи. Веретено в руках Ягини вращалось медленно, и нить, которую она пряла, была серой. Не белой, не чёрной, не цветной. Серой — как пепел, как туман, как само забвение.

— Знаю, зачем пришёл, — сказала Ягиня, не поднимая головы. — Садись. Грейся. Разговор будет долгий.

Молчан сел на лавку у печи. Тепло окутало его, как старое одеяло, и он вдруг почувствовал, насколько замёрз. Не за время пути — за века. За всё то время, что он провёл во тьме.

Ягиня отложила прялку и подняла на него глаза. Зелёные, с золотыми искрами, они смотрели на Молчана с тем же выражением, что и века назад — когда он был ещё мальчишкой, а она присматривала за ним издалека, не вмешиваясь, но всегда готовая помочь. Смотрели с пониманием. Не с жалостью — с пониманием.

— Ты видел Милаву, — сказала она. — У озера. Она говорила с тобой.

— Откуда ты знаешь?

— Знаю, — Ягиня усмехнулась. — Я много чего знаю, Молчан. Я пряла твою память веками. По волоконцу. По крупице. Собирала то, что Пустота украла у тебя и разбросала по миру. — Она указала на серую нить. — Вот, смотри. Это всё, что я смогла собрать. Твои воспоминания — те, что Пустота не смогла уничтожить до конца. Они здесь. Но они спутаны, оборваны, перемешаны. Чтобы распутать их, тебе нужно нечто большее, чем просто нить.

— Что именно?

— Ключи.

Ягиня встала и подошла к стеллажу. Сняла с полки старую шкатулку — деревянную, с выжженным на крышке знаком. Молчан узнал этот знак: семь лучей, исходящих из одной точки. Семистрел. Только лучей было не семь. Их было восемь.

— Твоя память разделена на семь частей, — сказала Ягиня, открывая шкатулку. Внутри, на бархатной подкладке, лежали семь маленьких ячеек. Шесть были пусты. В седьмой лежал камушек — простой, речной, гладкий. Он слабо светился.

— Семь дверей. Семь ключей. Первый ключ я дам тебе сама. Остальные ты должен найти.

— Почему не можешь дать все?

— Потому что память — это не подарок, — ответила Ягиня. — Это заслуга. То, что ты берёшь сам, становится частью тебя. То, что тебе дарят, остаётся чужим. Я могу собрать нить — но распутать её можешь только ты. Каждый ключ потребует усилия. Понимания. Жертвы. Но когда ты откроешь все семь дверей, твоя память вернётся полностью. И ты станешь тем, кем должен был стать.

— Хранителем, — прошептал Молчан.

— Да. Тем, кто стоит на границе и не пускает тьму. Тем, кто видит не только пустоту, но и свет. Тем, кем ты не стал когда-то — но можешь стать сейчас.

Ягиня взяла светящийся камушек и протянула Молчану.— Вот твой первый ключ. С ним ты откроешь первую дверь. За ней — самое начало. Твоё рождение. Первый крик. Первый взгляд матери. Ты увидишь правду — без искажений, без лжи. Но помни: даже в первой комнате тебя будет ждать Тень. Она — то, что осталось от Пустоты в тебе. Она будет пытаться исказить воспоминания. Не верь ей. Держись за правду.

Молчан взял камушек. Он был тёплым, почти горячим, и пульсировал в ладони, как живое сердце.

— Как мне открыть дверь?

— Отвар, — Ягиня взяла с полки глиняную кружку, уже наполненную тёмной жидкостью. — Я приготовила его заранее. Пей — и ты войдёшь в свои сны. В свой коридор. Там будут двери. Много дверей — по числу всех твоих воспоминаний. Но только семь из них — главные. Только они ведут к тому, что Пустота украла. Найди первую. Открой её ключом.

Молчан взял кружку. Отвар пах горьким дымом и сладким корнем. Он выпил — залпом, как велела Ягиня, — и лёг на тёплую печь.

— Я буду рядом, — услышал он голос Ягини, проваливаясь в темноту. — Но идти ты должен сам.

Коридор встретил его тишиной и пеплом.

Он был длинным, бесконечным, с дверями по обе стороны. Молчан шёл по нему и чувствовал, как под ногами пружинит странный пол — не твёрдый, но и не мягкий, похожий на слежавшийся пепел. Ступаешь — и остаётся след, но след тут же исчезает, затягиваясь, как вода под упавший камнем. Воздух был густым и неподвижным, пах чем-то едва уловимым — не то старой пылью, не то сухими травами.

На стенах коридора — если это были стены — угадывались очертания. Не картины, не росписи — скорее оттиски. Как будто кто-то проходил здесь много раз и оставил следы своего присутствия. Молчан провёл пальцами по одной из стен, и очертания на миг проступили яснее — лицо, женское, с печальными глазами. Яромила? Или Милава? Или кто-то, кого он ещё не вспомнил?

Он шёл дальше, пока не нашёл её — первую дверь.

Деревянная, с выжженным на ней обережным знаком. Таким же, какой Яромила вышивала на его детской рубашке. Из щели сочился мягкий, тёплый свет.

Молчан сжал камушек в руке. Тот стал горячее. Дверь дрогнула и отворилась.

--Свет. Ослепительный, режущий. Крик — тонкий, беспомощный, младенческий.

Молчан стоит в углу комнаты и смотрит на себя — новорождённого. Вот он, крошечный, сморщенный, краснолицый, лежит на руках у матери. Яромила — молодая, прекрасная, с мокрыми от пота волосами, прилипшими ко лбу. Она смотрит на младенца, и в глазах её — бездонная, всепоглощающая любовь.

— Мальчик, — шепчет она. — Мой маленький. Моя кровинушка.

Рядом стоит Ладимир. Он смотрит на сына, и лицо его — сложное. Радость пополам с тревогой. Потому что младенец смотрит на него в ответ — и взгляд у него не младенческий. Слишком осмысленный. Слишком глубокий.

— Он... странный, — говорит Ладимир. — Так смотрит, будто всё понимает. Будто видит больше, чем мы.

— Он наш, — отрезает Яромила. Голос её звучит твёрдо, несмотря на усталость. — И я буду любить его, что бы ни случилось. Слышишь, сынок? Что бы ни случилось. Ты — моя кровь. Ты — мой свет. Ты — Ладимиров.

Младенец перестаёт плакать. Он смотрит на мать, и в его глазах — не пустота. Отсвет того самого света, что Молчан потом будет видеть в Милаве.

Тень появилась из угла — бесформенная, колышущаяся, знакомая до дрожи. Она встала между Молчаном и видением, заслонив собой мать и младенца.

«Ложь», — прошелестела она. Голос её был как скрежет сухих листьев по камню. — «Ты помнишь неправильно. Ты всегда помнишь неправильно. Она боялась тебя. С самого начала. Посмотри внимательнее, Молчан. Посмотри правде в глаза».

Видение исказилось. Лицо Яромилы, только что полное любви, вдруг стало испуганным. Она смотрит на младенца и шепчет: «Чудовище. Я родила чудовище».Молчан пошатнулся. Это была неправда — он знал, чувствовал, что неправда. Знал той частью души, которую не смогла забрать даже Пустота. Но до чего же убедительно. До чего же больно.

Сверчок в его руке — он и не заметил, как тот оказался здесь, — запел громче. Пронзительно, тревожно. Предупреждая.

— Нет, — сказал Молчан. — Это не правда.

«Правда, — настаивала Тень. Она стала больше, плотнее, протянула к нему свои дымные щупальца. — Всегда была правда. Ты — чудовище. Ты всегда был чудовищем. И она знала это».

— Я — её сын, — произнёс Молчан, и голос его дрожал, но не ломался. — Она любила меня. Она сказала это. Я слышал. А ты — даже не воспоминание. Ты — искажение. Ты — то, что осталось от Пустоты, когда Род вырвал меня из неё. Ты — ложь. Уходи.

Он поднял камушек выше. Свет его стал ярче — не обжигающим, а тёплым, живым. И Тень отпрянула, как обожжённая.

«Ты ещё пожалеешь», — прошипела она, отступая к стенам, сливаясь с ними, теряя форму. — «Я буду ждать. В каждой комнате. В каждой двери. Ты не пройдёшь».

— Пройду, — ответил Молчан. — Ты — то, что осталось от Пустоты во мне. Но меня здесь больше, чем тебя. С каждым ключом меня будет больше. А ты — уходишь.

Тень зашипела и растаяла. Последнее, что он услышал — отголосок: «Вернусь...»

Видение прояснилось. Яромила снова улыбалась, гладила младенца по голове. Ладимир стоял рядом, уже спокойнее. Он положил руку на плечо жены и сказал: «Ладно. Пусть странный. Зато наш».

Молчан смотрел на них — на мать, на отца, на себя-младенца — и чувствовал, как что-то внутри него оживает. Не целиком — только краешек, только малая часть. Но этого было достаточно, чтобы сделать следующий шаг.

— Я вспомню всё, — сказал он матери, которой здесь не было. — И тебя. И отца. И Милаву. Всё, что Пустота украла. Я верну каждую крупицу. Обещаю.

Видение погасло. Молчан снова стоял в коридоре. Камушек в его руке погас — теперь он был просто камнем, речным, гладким, ничем не примечательным. Но вторая дверь, которая раньше была закрыта наглухо, теперь светилась. Едва заметно, как уголёк под слоем пепла. Она ждала своего ключа.

Молчан проснулся.

Печь была тёплой. Сверчок — на этот раз настоящий, живой — пел где-то в углу избы. Пахло мятой и дымом. Ягиня сидела в своём кресле и смотрела на него. Прялка её молчала.

— Ты открыл первую дверь, — сказала она. — Я это вижу. У тебя другое лицо.

— Какое?

— Живое, — просто ответила Ягиня. — Раньше было — как пепел. Теперь — как земля весной. Ещё не цветёт, но уже готова.

Молчан сел на лежанке, свесив ноги. Голова кружилась — не от отвара, а от пережитого. Он помнил мать. Не как смутный образ, не как тень тени — а ясно. Её голос. Её руки. Её слова.

— Это только начало, — продолжала Ягиня. — Дальше будет труднее. Ты видел Тень?

— Видел. И прогнал.

— В первой комнате она слабая, — Ягиня покачала головой. — Чем дальше, тем сильнее. В последней комнате она будет почти как настоящая Пустота. Ты должен быть готов.

— Я буду готов, — сказал Молчан. — Как найти второй ключ?

Ягиня встала, подошла к окну. За окном серело — то ли поздний рассвет, то ли ранние сумерки, не разобрать.

— У старого колодца за заброшенной кумирней, — сказала она. — Есть такое место в лесу, к востоку от Ладово. Когда-то там поклонялись духам воды. Потом пришла Пустота — не та, что стала тобой, а та, что была до неё, — и ранила духа, жившего в колодце. С тех пор он прячется. Боится всего, что связано с тьмой.

— При чём здесь я?

— Ты когда-то, в детстве, приходил к этому колодцу. Ещё до того, как Пустота начала звать тебя. Ты был маленьким, любопытным. Ты приложил ладонь к камню у колодца — и камень запомнил тебя. Отпечаток твоей детской ладони всё ещё там. Это и есть ключ.

— Почему ты не можешь просто дать мне его?

— Потому что ключ — не камень, — терпеливо объяснила Ягиня. — Ключ — это то, что происходит с тобой, когда ты находишь камень. Ты должен прийти туда, встретить духа, успокоить его. Не победить — успокоить. Когда дух перестанет бояться, отпечаток на камне засветится. И ты сможешь открыть вторую дверь.

Молчан задумался.

— Я не умею успокаивать. Я умею только... — он осёкся.

— Пугать? — подсказала Ягиня. — Уничтожать? Сеять забвение? Это умел Тусклый. Ты — Молчан. Ты умеешь говорить с теми, кто напуган. Просто забыл.

— Как я могу забыть то, чего не умел?

— Ты умел, — Ягиня посмотрела на него долгим взглядом. — У тебя был дар — видеть пустоту в людях. Но ты мог видеть и свет. Ты просто не научился. Теперь — научишься. И начнёшь с духа колодца. Он напуган — ты поймёшь его. Он ранен Пустотой — ты знаешь, что это такое. Ты сам был ранен. Ты сам был Пустотой. Кто, кроме тебя, сможет его понять?

Молчан опустил голову. В словах Ягини была правда — неудобная, но неопровержимая.

— Хорошо, — сказал он. — Я пойду к колодцу.

— Не один, — остановила его Ягиня. — Возьми с собой тех, кто поможет тебе. Забаву, внучку Мирославы. Она уже встречала Пряху в лесу и вернулась живой — это большая редкость. Когда вы пойдёте за третьим ключом, она будет незаменима. А пока — пусть учится понимать духов.

— Кто ещё?

— Яромир, её брат. Он умеет защищать — это пригодится в диком лесу. Мирята, сын Тверда. Он видит суть вещей — ту самую, которую ты когда-то не мог разглядеть. Он поможет тебе увидеть духа не как чудовище, а как того, кем он был до раны. И Некрас, сын Любавы — он видит нити. Это поможет понять, что связывает духа с колодцем и с тобой.

— Ты говоришь так, будто знаешь их всех, — заметил Молчан.

— Знаю, — Ягиня улыбнулась краешком губ. — Я многих знаю. Особенно тех, кто побывал в моей избе. — Она помолчала, и улыбка её погасла. — А теперь слушай внимательно. Твой Род ждёт тебя в Ладово. Я не говорила этого раньше, потому что ты был не готов. Но теперь — слушай. Там пробуждается новый враг. Древний. Старше меня. Та, кого называют Безликой.

Молчан вздрогнул. Это имя — Безликая — он не слышал никогда раньше. Но оно отозвалось в нём холодом, старым, забытым страхом.

— Кто она?

— Другая Пустота. Не та, что поглотила тебя. Старше. Голоднее. Она пожирает не просто память — она пожирает память о мёртвых. Тех, кто ушёл за Кромку. Тех, кого должны помнить живые. Она — как огонь, пожирающий сухую траву. И она уже близко.

— Почему ты не сказала сразу?

— Потому что знание — это тоже бремя, — Ягиня посмотрела ему прямо в глаза. — Ты только что открыл первую дверь. Ты только начал вспоминать. Если бы я обрушила на тебя всё сразу — ты бы сломался. Теперь ты готов. Теперь ты знаешь. Возвращайся в Ладово. Помоги Роду. А когда придёт время — вы вместе пойдёте в степи. Потому что без тебя им не справиться. И без них тебе не открыть последние двери.

— Какая дверь связана с Безликой?

— Седьмая, — ответила Ягиня. — Последняя. Ключ к ней — слеза Безликой. Но об этом пока не думай. Сначала — второй ключ. Сначала — колодец.

Молчан встал. У двери он остановился и обернулся.

— Спасибо тебе. За камушек. За дверь. За правду, которую ты сказала сейчас.

— Правду я говорю всегда, — усмехнулась Ягиня. — Просто не всегда всю сразу. Иди. Волк ждёт.

Молчан вышел. Волк сидел на крыльце, и снег на его серебристой шерсти искрился в лучах закатного солнца. Увидев Молчана, он поднялся и ткнулся носом в его ладонь. От Волка пахло лесом, морозом и чем-то ещё — может быть, верностью.

— Ты знал? — спросил Молчан. — О Безликой?

Волк посмотрел на него золотистыми глазами. Не ответил. Но Молчану показалось, что в этом взгляде было да. Волк знал. Волк всегда знал больше, чем показывал.

— Домой, — сказал Молчан.

Волк развернулся и побежал по тропе. Молчан пошёл за ним — с первым ключом в кармане, с первой дверью, открытой в памяти, и с именем нового врага, которое холодило сердце.

Глава 4. Совет в Ладово

В которой Молчан возвращается, Бабушка открывает Сундук Древа, Род узнаёт о Безликой, а Тверд впервые понимает, для чего выковал нож.

Возвращение Молчана заметили сразу.

Забава, кормившая кур у крыльца, первая увидела две фигуры, вышедшие из леса — высокого, чуть сутулого человека и огромного серебристого Волка. Она выронила лукошко с зерном и бросилась в избу.

— Идут! — закричала она с порога. — Молчан идёт! И Волк с ним!

К тому моменту, когда Молчан подошёл к околице, на крыльце уже стояли все. Бабушка Мирослава, опираясь на посох. Тверд и Голуба с Мирятой. Светлана и Весняна. Богдан. Братислав и Милана — он, высокий и широкоплечий, положил тяжёлую руку на плечо жены, и оба смотрели на приближающегося Молчана с одинаковым выражением тревожной надежды. Любава и Некрас. Златомир с неизменной тетрадью. Яромир. Забава. Искра стояла чуть впереди, и от неё исходило мягкое, тёплое свечение.

Молчан остановился у крыльца. Волк сел рядом.

Тишина длилась долго. Все смотрели на Молчана — не на Тусклого, не на чужого, а на своего. Изменившегося, но своего.

— Здравствуй, Род, — сказал Молчан. Голос его звучал уже не так глухо, как раньше. В нём появилось что-то новое. Может быть, надежда.

Бабушка кивнула.

— Заходи. Рассказывай.

Рассказ Молчана занял почти час.

Он говорил обо всём — об озере, о Милаве, о Ягине, о семи дверях, о ключах. О том, что его память разделена на части, и чтобы исцелиться до конца, ему нужно открыть их все. О том, что первая дверь уже открыта, и он помнит своё рождение, свою мать, своего отца. О том, что в следующих дверях скрыто больше — его детство, его любовь, его падение.

— Ягиня сказала, что я должен найти ключи, — закончил он. — Второй ключ — у старого колодца за заброшенной кумирней. Там живёт дух, раненный Пустотой. Я должен успокоить его.

— И ты пойдёшь туда? — спросила Забава.

— Мы пойдём, — поправил Молчан. — Ягиня сказала, что я не должен идти один. Ты, Яромир, Мирята и Некрас — вы пойдёте со мной.

Забава переглянулась с Яромиром. Мирята, сидевший у печи, поднял голову. Некрас, как всегда спокойный, только кивнул.

Род слушал молча. Даже Забава, обычно не умевшая держать язык за зубами, сидела тихо, прижавшись к Яромиру. Братислав сидел у стены, положив руки на колени, и его лицо было спокойным, но пальцы, сжимавшие край пояса, побелели от напряжения. Он смотрел на своих детей — Яромира и Забаву, — которым предстояло идти с Молчаном, и молчал. Но в этом молчании было больше гордости, чем в иных речах.

Когда Молчан закончил, Бабушка поднялась.

— Ты не единственный, кто видел прошлое, — сказала она. — Пока тебя не было, я открыла Сундук Древа. Там лежало это.

Она достала свёрток — выцветшую шёлковую ткань, расшитую незнакомыми узорами. Развернула. Внутри лежали прядь тёмных волос, перевязанная суровой ниткой, и медное кольцо с зелёным камешком.

— Это оставил Азамат, — сказала Бабушка. — Отец Некраса. Он ушёл в восточные степи много лет назад. А перед уходом оставил это в Сундуке — как ключ. Как знак.

Некрас, сидевший у печи, подался вперёд. Глаза его горели.

— Ты говорила с ним? — спросил он. — Ты видела его?

— Видела, — кивнула Бабушка. — Через видение. Он... исчезает. Медленно, как утренний туман. Его забирает Безликая.

— Кто это? — спросил Яромир.

— Другая Пустота. Старше Тусклого. Голоднее. Она пожирает память о мёртвых. И она пришла за Некрасом. За всеми, в ком течёт кровь Азамата.

Тишина упала на избу, как снег на землю — мягко, но неумолимо.

— Что нам делать? — спросила Любава. Голос её дрожал.

— Идти в степи, — ответила Бабушка. — Всем Родом. Азамат сказал: кольцо — ключ. Оно откроет путь к Безликой. Но идти нужно вместе. Только вместе.

— Я пойду, — сказал Некрас.

— И я, — сказала Любава.

— И я, — сказал Яромир.

— И я, — сказала Забава.

Один за другим голоса звучали в избе. Тверд, Светлана, Богдан, Златомир, даже маленькая Весняна, даже Мирята. Искра молчала, но взгляд её говорил громче слов. И наконец — Братислав. Он поднял голову и сказал негромко, но веско:

— Мои дети идут с Молчаном. Я не могу их удержать, да и не хочу. Но я пойду с вами в степь. Весь наш дом пойдёт. Потому что если Безликая придёт сюда, от дома ничего не останется. А дом — это не брёвна. Это люди.

Милана, сидевшая рядом с мужем, положила ладонь поверх его руки и сжала её — молча, но сильно.

— Мы пойдём все, — подвела итог Бабушка. — Но не сразу. Сначала нужно подготовиться. И помочь Молчану.

— Мне? — Молчан поднял голову.

— Тебе, — подтвердила Бабушка. — Ягиня сказала правду. Ты не сможешь открыть все двери один. Третий ключ — красная лента Милавы, и она у Пряхи. А Пряха говорит загадками. Забава уже встречала её и вернулась живой. Это большая редкость. Она пойдёт с тобой. И Яромир. И Мирята. И Некрас.

— Почему я? — спросил Мирята, глядя на неё огромными глазами.

— Потому что дух колодца, охраняющий второй ключ, боится всего, что связано с Пустотой, — ответила Бабушка. — А ты умеешь видеть суть вещей. Ты нарисовал семь птиц живыми. Ты сможешь увидеть и духа — не как чудовище, а как того, кем он был до того, как его ранила Пустота. Это поможет успокоить его.

Мирята кивнул, хотя в глазах его плескался страх.

— А Некрас, — продолжала Бабушка, — будет нужен для другого. Пряха знает будущее. И прошлое. Она сплетает нити судеб. Твой дар — видеть нити. Это может помочь разгадать её загадку.

Некрас кивнул — без колебаний, как всегда.

— А я? — спросил Яромир. — Зачем я?

— Для защиты, — просто ответила Бабушка. — Вы идёте в лес. Там, за заброшенной кумирней, есть старый колодец. Место дикое, забытое. Всякое может случиться. Ты умеешь обращаться с оружием. Но помни: духа нельзя убить. Только успокоить.

— Я понял, — сказал Яромир.

Тверд, всё это время молча сидевший в углу, вдруг поднялся.

— Когда Молчан дойдёт до пятой двери, — сказал он хрипло, — ему понадобится мой нож.

Все повернулись к нему.

— Нож правды, — подтвердила Бабушка. — Ты знал?

— Знал, — кивнул Тверд. — Дед Ведагор сказал: «Для правды». Я не понимал, для какой. Теперь понял. — Он подошёл к Молчану и посмотрел ему в глаза. — Нож жжёт руку тому, кто лжёт себе. Ты, когда станешь открывать ту дверь, должен будешь признать что-то. Что-то, что скрываешь даже от себя. Нож проверит. Если ты лжёшь — обожжёт. Если говоришь правду — откроет дверь.